Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Бесы. Роман Федора Достоевского
| Бесы. Роман Федора Достоевского | Demons, by Fyodor Dostoevsky |
| <<< | >>> |
| Часть 1 | Part 1 |
| CHAPTER V | Chapitre V |
| – Нет, ничего не нахожу. | “No, I think nothing.” |
| – Угрожали вы недавно Николаю Всеволодовичу? | “Did you threaten Nikolay Vsyevolodovitch lately?” |
| – Это… это, тут было больше вино, Петр Степанович. (Он поднял вдруг голову.) – Петр Степанович! Если фамильная честь и незаслуженный сердцем позор возопиют меж людей, то тогда, неужели и тогда виноват человек? – взревел он, вдруг забывшись по-давешнему. | “It was … it was more drink than anything, Pyotr Stepanovitch.” He suddenly raised his head. “If family honour and undeserved disgrace cry out among men then—then is a man to blame?” he roared suddenly, forgetting himself as before. |
| – А вы теперь трезвы, господин Лебядкин? – пронзительно п оглядел на него Петр Степанович. | “Are you sober now, Mr. Lebyadkin?” Pyotr Stepanovitch looked at him penetratingly. |
| – Я… трезв. | “I am … sober.” |
| – Что это такое значит фамильная честь и незаслуженный сердцем позор? | “What do you mean by family honour and undeserved disgrace?” |
| – Это я про никого, я никого не хотел. Я про себя… – провалился опять капитан. | “I didn’t mean anybody, anybody at all. I meant myself,” the captain said, collapsing again. |
| – Вы, кажется, очень обиделись моими выражениями про вас и ваше поведение? Вы очень раздражительны, господин Лебядкин. Но позвольте, я ведь еще ничего не начинал про ваше поведение, в его настоящем виде. Я начну говорить про ваше поведение, в его настоящем виде. Я начну говорить, это очень может случиться, но я ведь еще не начинал в настоящем виде. | “You seem to be very much offended by what I’ve said about you and your conduct? You are very irritable, Mr. Lebyadkin. But let me tell you I’ve hardly begun yet what I’ve got to say about your conduct, in its real sense. I’ll begin to discuss your conduct in its real sense. I shall begin, that may very well happen, but so far I’ve not begun, in a real sense.” |
| Лебядкин вздрогнул и дико уставился на Петра Степановича. | Lebyadkin started and stared wildly at Pyotr Stepanovitch. |
| – Петр Степанович, я теперь лишь начинаю просыпаться! | “Pyotr Stepanovitch, I am just beginning to wake up.” |
| – Гм. И это я вас разбудил? | “H’m! And it’s I who have waked you up?” |
| – Да, это вы меня разбудили, Петр Степанович, а я спал четыре года под висевшей тучей. Могу я наконец удалиться, Петр Степанович? | “Yes, it’s you who have waked me, Pyotr Stepanovitch; and I’ve been asleep for the last four years with a storm-cloud hanging over me. May I withdraw at last, Pyotr Stepanovitch?” |
| – Теперь можете, если только сама Варвара Петровна не найдет необходимым… | “Now you may, unless Varvara Petrovna thinks it necessary …” |
| Но та замахала руками. | But the latter dismissed him with a wave of her hand. |
| Капитан поклонился, шагнул два шага к дверям, вдруг остановился, приложил руку к сердцу, хотел было что-то сказать, не сказал, и быстро побежал вон. Но в дверях как раз столкнулся с Николаем Всеволодовичем; тот посторонился; капитан как-то весь вдруг съежился пред ним и так и замер на месте, не отрывая от него глаз, как кролик от удава. Подождав немного, Николай Всеволодович слегка отстранил его рукой и вошел в гостиную. | The captain bowed, took two steps towards the door, stopped suddenly, laid his hand on his heart, tried to say something, did not say it, and was moving quickly away. But in the doorway he came face to face with Nikolay Vsyevolodovitch; the latter stood aside. The captain shrank into himself, as it were, before him, and stood as though frozen to the spot, his eyes fixed upon him like a rabbit before a boa-constrictor. After a little pause Nikolay Vsyevolodovitch waved him aside with a slight motion of his hand, and walked into the drawing-room. |
| VII. | VII. |
| Он был весел и спокоен. Может, что-нибудь с ним случилось сейчас очень хорошее, еще нам неизвестное; но он, казалось, был даже чем-то особенно доволен. | He was cheerful and serene. Perhaps something very pleasant had happened to him, of which we knew nothing as yet; but he seemed particularly contented. |
| – Простишь ли ты меня, Nicolas? – не утерпела Варвара Петровна и поспешно встала ему навстречу. | “Do you forgive me, Nicolas?” Varvara Petrovna hastened to say, and got up suddenly to meet him. |
| Но Nicolas решительно рассмеялся. | But Nicolas positively laughed. |
| – Так и есть! – воскликнул он добродушно и шутливо, – вижу, что вам уже всё известно. А я как вышел отсюда и задумался в карете: “по крайней мере, надо было хоть анекдот рассказать, а то кто же так уходит?” Но как вспомнил, что у вас остается Петр Степанович, то и забота соскочила. | “Just as I thought,” he said, good-humouredly and jestingly. “I see you know all about it already. When I had gone from here I reflected in the carriage that I ought at least to have told you the story instead of going off like that. But when I remembered that Pyotr Stepanovitch was still here, I thought no more of it.” |
| Говоря, он бегло осматривался крутом. Akirill.com | As he spoke he took a cursory look round. |
| – Петр Степанович рассказал нам одну древнюю петербургскую историю из жизни одного причудника, – восторженно подхватила Варвара Петровна, – одного капризного и сумасшедшего человека, но всегда высокого в своих чувствах, всегда рыцарски-благородного… | “Pyotr Stepanovitch told us an old Petersburg episode in the life of a queer fellow,” Varvara Petrovna rejoined enthusiastically—“a mad and capricious fellow, though always lofty in his feelings, always chivalrous and noble.…” |
| – Рыцарски? Неужто у вас до того дошло? – смеялся Nicolas. – Впрочем я очень благодарен Петру Степановичу на этот раз за его торопливость (тут он обменялся с ним мгновенным взглядом). Надобно вам узнать, maman, что Петр Степанович – всеобщий примиритель; это его роль, болезнь, конек, и я особенно рекомендую его вам с этой точки. Догадываюсь, о чем он вам тут настрочил. Он именно строчит, когда рассказывает; в голове у него канцелярия. Заметьте, что в качестве реалиста он не может солгать, и что истина ему дороже успеха… разумеется, кроме тех особенных случаев, когда успех дороже истины. (Говоря это, он всё осматривался.) Таким образом вы видите ясно, maman, что не вам у меня прощения просить и что если есть тут где-нибудь сумасшествие, то конечно прежде всего с моей стороны, и значит в конце концов я всё-таки помешанный, – надо же поддержать свою здешнюю репутацию… | “Chivalrous? You don’t mean to say it’s come to that,” laughed Nicolas. “However, I’m very grateful to Pyotr Stepanovitch for being in such a hurry this time.” He exchanged a rapid glance with the latter. “You must know, maman, that Pyotr Stepanovitch is the universal peacemaker; that’s his part in life, his weakness, his hobby, and I particularly recommend him to you from that point of view. I can guess what a yarn he’s been spinning. He’s a great hand at spinning them; he has a perfect record-office in his head. He’s such a realist, you know, that he can’t tell a lie, and prefers truthfulness to effect … except, of course, in special cases when effect is more important than truth.” (As he said this he was still looking about him.) “So, you see clearly, maman, that it’s not for you to ask my forgiveness, and if there’s any craziness about this affair it’s my fault, and it proves that, when all’s said and done, I really am mad.… I must keep up my character here.…” |
| Тут он нежно обнял мать. | Then he tenderly embraced his mother. |
| – Во всяком случае, дело это теперь кончено и рассказано, а стало быть можно и перестать о нем, – прибавил он, и какая-то сухая, твердая нотка прозвучала в его голосе. Варвара Петровна поняла эту нотку; но экзальтация ее не проходила, даже напротив. | “In any case the subject has been fully discussed and is done with,” he added, and there was a rather dry and resolute note in his voice. Varvara Petrovna understood that note, but her exaltation was not damped, quite the contrary. |
| – Я никак не ждала тебя раньше как через месяц, Nicolas! | “I didn’t expect you for another month, Nicolas!” |
| – Я, разумеется, вам всё объясню, maman, а теперь… | “I will explain everything to you, maman, of course, but now …” |
| И он направился к Прасковье Ивановне. | And he went towards Praskovya Ivanovna. |
| Но та едва повернула к нему голову, несмотря на то, что с полчаса назад была ошеломлена при первом его появлении. Теперь же у ней были новые хлопоты: с самого того мгновения как вышел капитан и столкнулся в дверях с Николаем Всеволодовичем, Лиза вдруг принялась смеяться, – сначала тихо, порывисто, но смех разрастался всё более и более, громче и явственнее. Она раскраснелась. Контраст с ее недавним мрачным видом был чрезвычайный. Пока Николай Всеволодович разговаривал с Варварой Петровной, она раза два поманила к себе Маврикия Николаевича, будто желая ему что-то шепнуть; но лишь только тот наклонялся к ней, мигом заливалась смехом; можно было заключить, что она именно над бедным Маврикием Николаевичем и смеется. Она впрочем видимо старалась скрепиться и прикладывала платок к губам, Николай Всеволодович с самым невинным и простодушным видом обратился к ней с приветствием. | But she scarcely turned her head towards him, though she had been completely overwhelmed by his first appearance. Now she had fresh anxieties to think of; at the moment the captain had stumbled upon Nikolay Vsyevolodovitch as he was going out, Liza had suddenly begun laughing—at first quietly and intermittently, but her laughter grew more and more violent, louder and more conspicuous. She flushed crimson, in striking contrast with her gloomy expression just before. While Nikolay Vsyevolodovitch was talking to Varvara Petrovna, she had twice beckoned to Mavriky Nikolaevitch as though she wanted to whisper something to him; but as soon as the young man bent down to her, she instantly burst into laughter; so that it seemed as though it was at poor Mavriky Nikolaevitch that she was laughing. She evidently tried to control herself, however, and put her handkerchief to her lips. Nikolay Vsyevolodovitch turned to greet her with a most innocent and open-hearted air. |
| – Вы пожалуста извините меня, – ответила она скороговоркой, – вы… вы конечно видели Маврикия Николаевича… Боже, как вы непозволительно высоки ростом, Маврикий Николаевич! | “Please excuse me,” she responded, speaking quickly. “You … you’ve seen Mavriky Nikolaevitch of course.… My goodness, how inexcusably tall you are, Mavriky Nikolaevitch!” |
| И опять смех. Маврикий Николаевич был роста высокого, но вовсе не так уж непозволительно. | And laughter again, Mavriky Nikolaevitch was tall, but by no means inexcusably so. |
| – Вы… давно приехали? – пробормотала она, опять сдерживаясь, даже конфузясь, но со сверкающими глазами. | “Have … you been here long?” she muttered, restraining herself again, genuinely embarrassed though her eyes were shining. |
| – Часа два слишком, – ответил Nicolas, пристально к ней присматриваясь. Замечу, что он был необыкновенно сдержан и вежлив, но, откинув вежливость, имел совершенно равнодушный вид, даже вялый. | “More than two hours,” answered Nicolas, looking at her intently. I may remark that he was exceptionally reserved and courteous, but that apart from his courtesy his expression was utterly indifferent, even listless. |
| – А где будете жить? | “And where are you going to stay?” |
| – Здесь. | “Here.” |
| Варвара Петровна тоже следила за Лизой, но ее вдруг поразила одна мысль. | Varvara Petrovna, too, was watching Liza, but she was suddenly struck by an idea. |
| – Где же ты был, Nicolas, до сих пор все эти два часа с лишком? – подошла она; – поезд приходит в десять часов. | “Where have you been all this time, Nicolas, more than two hours?” she said, going up to him. “The train comes in at ten o’clock.” |
| – Я сначала завез Петра Степановича к Кириллову. А Петра Степановича я встретил в Матвееве (за три станции), в одном вагоне и доехали. | “I first took Pyotr Stepanovitch to Kirillov’s. I came across Pyotr Stepanovitch at Matveyev (three stations away), and we travelled together.” |
| – Я с рассвета в Матвееве ждал, – подхватил Петр Степанович, – у нас задние вагоны соскочили ночью с рельсов, чуть ног не поломали. | “I had been waiting at Matveyev since sunrise,” put in Pyotr Stepanovitch. “The last carriages of our train ran off the rails in the night, and we nearly had our legs broken.” |
| – Ноги сломали! – вскричала Лиза, – мама, мама, а мы с вами хотели ехать на прошлой неделе в Матвеево, вот бы тоже ноги сломали! | “Your legs broken!” cried Liza. “Maman, maman, you and I meant to go to Matveyev last week, we should have broken our legs too!” |
| – Господи помилуй!-перекрестилась Прасковья Ивановна. | “Heaven have mercy on us!” cried Praskovya Ivanovna, crossing herself. |
| – Мама, мама, милая ма, вы не пугайтесь, если я в самом деле обе ноги сломаю; со мной это так может случиться, сами же говорите, что я каждый день скачу верхом сломя голову, Маврикий Николаевич, будете меня водить хромую? – захохотала она опять. – Если это случится, я никому не дам себя водить кроме вас, смело рассчитывайте. Ну, положим, что я только одну ногу сломаю… Ну будьте же любезны, скажите, что почтете за счастье. | “Maman, maman, dear maman, you mustn’t be frightened if I break both my legs. It may so easily happen to me; you say yourself that I ride so recklessly every day. Mavriky Nikolaevitch, will you go about with me when I’m lame?” She began giggling again. “If it does happen I won’t let anyone take me about but you, you can reckon on that.… Well, suppose I break only one leg. Come, be polite, say you’ll think it a pleasure.” |
| – Что уж за счастье с одною ногой? – серьезно нахмурился Маврикий Николаевич. | “A pleasure to be crippled?” said Mavriky Nikolaevitch, frowning gravely. |
| – Зато вы будете водить, один вы, никому больше! | “But then you’ll lead me about, only you and no one else.” |
| – Вы и тогда меня водить будете, Лизавета Николаевна, – еще серьезнее проворчал Маврикий Николаевич. | “Even then it’ll be you leading me about, Lizaveta Nikolaevna,” murmured Mavriky Nikolaevitch, even more gravely. |
| – Боже, да ведь он хотел сказать каламбур! – почти в ужасе воскликнула Лиза. – Маврикий Николаевич, не смейте никогда пускаться на этот путь! Но только до какой же степени вы эгоист! Я убеждена, к чести вашей, что вы сами на себя теперь клевещете; напротив: вы с утра до ночи будете меня тогда уверять, что я стала без ноги интереснее! Одно непоправимо – вы безмерно высоки ростом, а без ноги я стану премаленькая, как же вы меня поведете под руку, мы будем не пара! | “Why, he’s trying to make a joke!” cried Liza, almost in dismay. “Mavriky Nikolaevitch, don’t you ever dare take to that! But what an egoist you are! I am certain that, to your credit, you’re slandering yourself. It will be quite the contrary; from morning till night you’ll assure me that I have become more charming for having lost my leg. There’s one insurmountable difficulty—you’re so fearfully tall, and when I’ve lost my leg I shall be so very tiny. How will you be able to take me on your arm; we shall look a strange couple!” |
| И она болезненно рассмеялась. Остроты и намеки были плоски, но ей очевидно было не до славы. | And she laughed hysterically. Her jests and insinuations were feeble, but she was not capable of considering the effect she was producing. |
| – Истерика! – шепнул мне Петр Степанович, – поскорее бы воды стакан. | “Hysterics!” Pyotr Stepanovitch whispered to me. “A glass of water, make haste!” |
| Он угадал; через минуту все суетились, принесли воды. Лиза обнимала свою мама, горячо целовала ее, плакала на ее плече, и тут же опять откинувшись и засматривая ей в лицо, принималась хохотать. Захныкала наконец и мама. Варвара Петровна увела их обеих поскорее к себе, в ту самую дверь, из которой вышла к нам давеча Дарья Павловна. Но пробыли они там недолго, минуты четыре, не более… | He was right. A minute later every one was fussing about, water was brought. Liza embraced her mother, kissed her warmly, wept on her shoulder, then drawing back and looking her in the face she fell to laughing again. The mother too began whimpering. Varvara Petrovna made haste to carry them both off to her own rooms, going out by the same door by which Darya Pavlovna had come to us. But they were not away long, not more than four minutes. |
| Я стараюсь припомнить теперь каждую черту этих последних мгновений этого достопамятного утра. Помню, что когда мы остались одни, без дам (кроме одной Дарьи Павловны, не тронувшейся с места), – Николай Всеволодович обошел нас и перездоровался с каждым, кроме Шатова, продолжавшего сидеть в своему углу и еще больше чем давеча наклонившегося в землю. Степан Трофимович начал было с Николаем Всеволодовичем о чем-то чрезвычайно остроумном, но тот поспешно направился к Дарье Павловне. Но на дороге почти силой перехватил его Петр Степанович и утащил к окну, где и начал о чем-то быстро шептать ему, повидимому об очень важном, судя по выражению лица и по жестам, сопровождавшим шепот. Николай же Всеволодович слушал очень лениво и рассеянно, с своей официальною усмешкой, а под конец даже и нетерпеливо, и всё как бы порывался уйти. Он ушел от окна, именно когда воротились наши дамы; Лизу Варвара Петровна усадила на прежнее место, уверяя, что им минут хоть десять надо непременно повременить и отдохнуть, и что свежий воздух вряд ли будет сейчас полезен на больные нервы. Очень уж она ухаживала за Лизой и сама села с ней рядом. К ним немедленно подскочил освободившийся Петр Степанович и начал быстрый и веселый разговор. Вот тут-то Николай Всеволодович и подошел наконец к Дарье Павловне неспешною походкой своей; Даша так и заколыхалась на месте при его приближении и быстро привскочила в видимом смущении и с румянцем во всё лицо. | I am trying to remember now every detail of these last moments of that memorable morning. I remember that when we were left without the ladies (except Darya Pavlovna, who had not moved from her seat), Nikolay Vsyevolodovitch made the round, greeting us all except Shatov, who still sat in his corner, his head more bowed than ever. Stepan Trofimovitch was beginning something very witty to Nikolay Vsyevolodovitch, but the latter turned away hurriedly to Darya Pavlovna. But before he reached her, Pyotr Stepanovitch caught him and drew him away, almost violently, towards the window, where he whispered something quickly to him, apparently something very important to judge by the expression of his face and the gestures that accompanied the whisper. Nikolay Vsyevolodovitch listened inattentively and listlessly with his official smile, and at last even impatiently, and seemed all the time on the point of breaking away. He moved away from the window just as the ladies came back. Varvara Petrovna made Liza sit down in the same seat as before, declaring that she must wait and rest another ten minutes; and that the fresh air would perhaps be too much for her nerves at once. She was looking after Liza with great devotion, and sat down beside her. Pyotr Stepanovitch, now disengaged, skipped up to them at once, and broke into a rapid and lively flow of conversation. At that point Nikolay Vsyevolodovitch at last went up to Darya Pavlovna with his leisurely step. Dasha began stirring uneasily at his approach, and jumped up quickly in evident embarrassment, flushing all over her face. |
| – Вас, кажется, можно поздравить… или еще нет? – проговорил он с какою-то особенною складкой в лице. | “I believe one may congratulate you … or is it too soon?” he brought out with a peculiar line in his face. |
| Даша что-то ему ответила, но трудно было расслышать. | Dasha made him some answer, but it was difficult to catch it. |
| – Простите за нескромность, – возвысил он голос, – но ведь вы знаете, я был нарочно извещен. Знаете вы об этом? | “Forgive my indiscretion,” he added, raising his voice, “but you know I was expressly informed. Did you know about it?” |
| – Да, я знаю, что вы были нарочно извещены. | “Yes, I know that you were expressly informed.” |
| – Надеюсь, однако, что я не помешал ничему моим поздравлением, – засмеялся он, – и если Степан Трофимович… | “But I hope I have not done any harm by my congratulations,” he laughed. “And if Stepan Trofimovitch …” |
| – С чем, с чем поздравить? – подскочил вдруг Петр Степанович, – с чем вас поздравить, Дарья Павловна? Ба! Да уж не с тем ли самым? Краска ваша свидетельствует, что я угадал. В самом деле с чем же и поздравлять наших прекрасных и благонравных девиц и от каких поздравлений они всего больше краснеют? Ну-с, примите и от меня, если я угадал, и заплатите пари: помните, в Швейцарии бились об заклад, что никогда не выйдете замуж… Ах да, по поводу Швейцарии – что ж это я? Представьте, наполовину затем и ехал, а чуть не забыл: скажи ты мне, – быстро повернулся он к Степану Трофимовичу, – ты-то когда же в Швейцарию? | “What, what’s the congratulation about?” Pyotr Stepanovitch suddenly skipped up to them. “What are you being congratulated about, Darya Pavlovna? Bah! Surely that’s not it? Your blush proves I’ve guessed right. And indeed, what else does one congratulate our charming and virtuous young ladies on? And what congratulations make them blush most readily? Well, accept mine too, then, if I’ve guessed right! And pay up. Do you remember when we were in Switzerland you bet you’d never be married.… Oh, yes, apropos of Switzerland—what am I thinking about? Only fancy, that’s half what I came about, and I was almost forgetting it. Tell me,” he turned quickly to Stepan Trofimovitch, “when are you going to Switzerland?” |
| – Я… в Швейцарию? – удивился и смутился Степан Трофимович. | “I … to Switzerland?” Stepan Trofimovitch replied, wondering and confused. |
| – Как? разве не едешь? Да ведь ты тоже женишься… ты писал? | “What? Aren’t you going? Why you’re getting married, too, you wrote?” |
| – Pierre! – воскликнул Степан Трофимович. | “Pierre!” cried Stepan Trofimovitch. |
| – Да что Pierre… Видишь, если тебе это приятно, то я летел заявить тебе, что я ворсе не против, так как ты непременно желал моего мнения как можно скорее; если же (сыпал он) тебя надо “спасать”, как ты тут же пишешь и умоляешь, в том же самом письме, то опять-таки я к твоим услугам. Правда, что он женится, Варвара Петровна? – быстро повернулся он к ней. – Надеюсь, что я не нескромничаю; сам же пишет, что весь город знает, и все поздравляют, так что он, чтоб избежать, выходит лишь по ночам. Письмо у меня в кармане, Но поверите ли, Варвара Петровна, что я ничего в нем не понимаю! Ты мне только одно скажи, Степан Трофимович, поздравлять тебя надо или “спасать”? Вы не поверите, рядом с самыми счастливыми строками у него отчаяннейшие. Во-первых, просит у меня прощения; ну положим, это в их нравах… А впрочем нельзя не сказать: вообразите, человек в жизни видел меня два раза, да и то нечаянно, и вдруг теперь, вступая в третий брак, воображает, что нарушает этим ко мне какие-то родительские обязанности, умоляет меня за тысячу верст, чтоб я не сердился и разрешил ему! Ты пожалуста не обижайся, Степан Трофимович, черта времени, я широко смотрю и не осуждаю, и это, положим, тебе делает честь и т. д., и т. д., но опять-таки главное в том, что главного-то не понимаю. Тут что-то о каких-то “грехах в Швейцарии”. Женюсь, дескать, по грехам или из-за чужих грехов, или как у него там, – одним словом, “грехи”. “Девушка, говорит, перл и алмаз”, ну, и, разумеется, “он недостоин” – их слог; но из-за каких-то там грехов или обстоятельств “принужден идти к венцу и ехать в Швейцарию”, а потому “бросай всё и лети спасать”. Понимаете ли вы что-нибудь после этого? А впрочем… а впрочем, я по выражению лиц замечаю (повертывался он с письмом в руках, с невинною улыбкой всматриваясь в лица), что, по моему обыкновению, я, кажется, в чем-то дал маху… по глупой моей откровенности, или, как Николай Всеволодович говорит, торопливости. Я ведь думал, что мы тут свои, то-есть твои свои, Степан Трофимович, твои свои, а я-то в сущности чужой, и вижу… и вижу, что все что-то знают, а я-то вот именно чего-то и не знаю. Он всё продолжал осматриваться. | “Well, why Pierre?… You see, if that’ll please you, I’ve flown here to announce that I’m not at all against it, since you were set on having my opinion as quickly as possible; and if, indeed,” he pattered on, “you want to ‘be saved,’ as you wrote, beseeching my help in the same letter, I am at your service again. Is it true that he is going to be married, Varvara Petrovna?” He turned quickly to her. “I hope I’m not being indiscreet; he writes himself that the whole town knows it and every one’s congratulating him, so that, to avoid it he only goes out at night. I’ve got his letters in my pocket. But would you believe it, Varvara Petrovna, I can’t make head or tail of it? Just tell me one thing, Stepan Trofimovitch, are you to be congratulated or are you to be ‘saved’? You wouldn’t believe it; in one line he’s despairing and in the next he’s most joyful. To begin with he begs my forgiveness; well, of course, that’s their way … though it must be said; fancy, the man’s only seen me twice in his life and then by accident. And suddenly now, when he’s going to be married for the third time, he imagines that this is a breach of some sort of parental duty to me, and entreats me a thousand miles away not to be angry and to allow him to. Please don’t be hurt, Stepan Trofimovitch. It’s characteristic of your generation, I take a broad view of it, and don’t blame you. And let’s admit it does you honour and all the rest. But the point is again that I don’t see the point of it. There’s something about some sort of ‘sins in Switzerland.’ ‘I’m getting married,’ he says, ‘for my sins or on account of the ‘sins’ of another,’ or whatever it is—‘sins’ anyway. ‘The girl,’ says he, ‘is a pearl and a diamond,’ and, well, of course, he’s ‘unworthy of her’; it’s their way of talking; but on account of some sins or circumstances ‘he is obliged to lead her to the altar, and go to Switzerland, and therefore abandon everything and fly to save me.’ Do you understand anything of all that? However … however, I notice from the expression of your faces”—(he turned about with the letter in his hand looking with an innocent smile into the faces of the company)—“that, as usual, I seem to have put my foot in it through my stupid way of being open, or, as Nikolay Vsyevolodovitch says, ‘being in a hurry.’ I thought, of course, that we were all friends here, that is, your friends, Stepan Trofimovitch, your friends. I am really a stranger, and I see … and I see that you all know something, and that just that something I don’t know.” He still went on looking about him. |
| – Степан Трофимович так и написал вам, что женится на “чужих грехах, совершенных в Швейцарии”, и чтобы вы летели “спасать его”, этими самыми выражениями? – подошла вдруг Варвара Петровна, вся желтая, с искривившимся лицом, со вздрагивающими губами. | “So Stepan Trofimovitch wrote to you that he was getting married for the ‘sins of another committed in Switzerland,’ and that you were to fly here ‘to save him,’ in those very words?” said Varvara Petrovna, addressing him suddenly. Her face was yellow and distorted, and her lips were twitching. |
| – То-есть видите ли-с, если тут чего-нибудь я не понял, – как бы испугался и еще пуще заторопился Петр Степанович, – то виноват, разумеется, он, что так пишет. Вот письмо. Знаете, Варвара Петровна, письма бесконечные и беспрерывные, а в последние два-три месяца просто письмо за письмом, и, признаюсь, я наконец иногда не дочитывал. Ты меня прости, Степан Трофимович, за мое глупое признание, но ведь согласись пожалуста что хоть ты и ко мне адресовал, а писал ведь более для потомства, так что тебе ведь и всё равно… Ну-ну, не обижайся; мы-то с тобой всё-таки свои! Но это письмо. Варвара Петровна, это письмо я дочитал. Эти “грехи”-с – эти “чужие грехи”-это наверно какие-нибудь наши собственные грешки, и об заклад бьюсь, самые невиннейшие, но из-за которых вдруг нам вздумалось поднять ужасную историю с благородным оттенком – именно ради благородного оттенка и подняли. Тут, видите ли, что-нибудь по счетной части у нас прихрамывает – надо же наконец сознаться. Мы, знаете, в карточки очень повадливы… а впрочем это лишнее, это совсем уже лишнее, виноват, я слишком болтлив, но ей богу, Варвара Петровна, он меня напугал, и я действительно приготовился отчасти “спасать” его. Мне наконец и самому совестно. Что я, с ножом к горлу что ли лезу к нему? Кредитор неумолимый я что ли? Он что-то пишет тут о приданом… А впрочем уж женишься ли ты, полно, Степан Трофимович? Ведь и это станется, ведь мы наговорим, наговорим, а более для слога… Ах, Варвара Петровна, я ведь вот уверен, что вы пожалуй осуждаете меня теперь, и именно тоже за слог-с… | “Well, you see, if there’s anything I’ve not understood,” said Pyotr Stepanovitch, as though in alarm, talking more quickly than ever, “it’s his fault, of course, for writing like that. Here’s the letter. You know, Varvara Petrovna, his letters are endless and incessant, and, you know, for the last two or three months there has been letter upon letter, till, I must own, at last I sometimes didn’t read them through. Forgive me, Stepan Trofimovitch, for my foolish confession, but you must admit, please, that, though you addressed them to me, you wrote them more for posterity, so that you really can’t mind.… Come, come, don’t be offended; we’re friends, anyway. But this letter, Varvara Petrovna, this letter, I did read through. These ‘sins’—these ‘sins of another’—are probably some little sins of our own, and I don’t mind betting very innocent ones, though they have suddenly made us take a fancy to work up a terrible story, with a glamour of the heroic about it; and it’s just for the sake of that glamour we’ve got it up. You see there’s something a little lame about our accounts—it must be confessed, in the end. We’ve a great weakness for cards, you know.… But this is unnecessary, quite unnecessary, I’m sorry, I chatter too much. But upon my word, Varvara Petrovna, he gave me a fright, and I really was half prepared to save him. He really made me feel ashamed. Did he expect me to hold a knife to his throat, or what? Am I such a merciless creditor? He writes something here of a dowry.… But are you really going to get married, Stepan Trofimovitch? That would be just like you, to say a lot for the sake of talking. Ach, Varvara Petrovna, I’m sure you must be blaming me now, and just for my way of talking too.…” |
| – Напротив, напротив, я вижу, что вы выведены из терпения и уж конечно имели на то причины, – злобно подхватила Варвара Петровна. | “On the contrary, on the contrary, I see that you are driven out of all patience, and, no doubt you have had good reason,” Varvara Petrovna answered spitefully. |
| Она со злобным наслаждением выслушала все “правдивые” словоизвержения Петра Степановича, очевидно игравшего роль (какую – не знал я тогда, но роль была очевидная, даже слишком уж грубовато сыгранная). | She had listened with spiteful enjoyment to all the “candid outbursts” of Pyotr Stepanovitch, who was obviously playing a part (what part I did not know then, but it was unmistakable, and over-acted indeed). |
| – Напротив, – продолжала она, – я вам слишком благодарна, что вы заговорили; без вас я бы так и не узнала. В первый раз в двадцать лет я раскрываю глаза. Николай Всеволодович, вы сказали сейчас, что и вы были нарочно извещены: уж не писал ли и к вам Степан Трофимович в этом же роде? | “On the contrary,” she went on, “I’m only too grateful to you for speaking; but for you I might not have known of it. My eyes are opened for the first time for twenty years. Nikolay Vsyevolodovitch, you said just now that you had been expressly informed; surely Stepan Trofimovitch hasn’t written to you in the same style?” |
| – Я получил от него невиннейшее и… и… очень благородное письмо… | “I did get a very harmless and … and … very generous letter from him.…” |
| – Вы затрудняетесь, ищете слов – довольно! Степан Трофимович, я ожидаю от вас чрезвычайного одолжения, – вдруг обратилась она к нему с засверкавшими глазами, – сделайте мне милость, оставьте нас сейчас же, а впредь не переступайте через порог моего дома. | “You hesitate, you pick out your words. That’s enough! Stepan Trofimovitch, I request a great favour from you.” She suddenly turned to him with flashing eyes. “Kindly leave us at once, and never set foot in my house again.” |
| Прошу припомнить недавнюю “экзальтацию”, еще и теперь не прошедшую. Правда, и виноват же был Степан Трофимович! Но вот что решительно изумило меня тогда: то, что он с удивительным достоинством выстоял и под “обличениями” Петруши, не думая прерывать их, и под “проклятием” Варвары Петровны. Откудова взялось у него столько духа? Я узнал только одно, что он несомненно и глубоко оскорблен был давешнею первою встречей с Петрушей, именно давешними объятиями. Это было глубокое и настоящее уже горе, по крайней мере на его глаза, его сердцу. Было у него и другое горе в ту минуту, а именно язвительное собственное сознание в том, что он сподличал; в этом он мне сам потом признавался со всею откровенностью. А ведь настоящее, несомненное горе даже феноменально легкомысленного человека способно иногда сделать солидным и стойким, ну хоть на малое время; мало того, от истинного, настоящего горя даже дураки иногда умнели, тоже, разумеется, на время; это уж свойство такое горя. А если так, то что же могло произойти с таким человеком, как Степан Трофимович? Целый переворот, – конечно тоже на время. | I must beg the reader to remember her recent “exaltation,” which had not yet passed. It’s true that Stepan Trofimovitch was terribly to blame! But what was a complete surprise to me then was the wonderful dignity of his bearing under his son’s “accusation,” which he had never thought of interrupting, and before Varvara Petrovna’s “denunciation.” How did he come by such spirit? I only found out one thing, that he had certainly been deeply wounded at his first meeting with Petrusha, by the way he had embraced him. It was a deep and genuine grief; at least in his eyes and to his heart. He had another grief at the same time, that is the poignant consciousness of having acted contemptibly. He admitted this to me afterwards with perfect openness. And you know real genuine sorrow will sometimes make even a phenomenally frivolous, unstable man solid and stoical; for a short time at any rate; what’s more, even fools are by genuine sorrow turned into wise men, also only for a short time of course; it is characteristic of sorrow. And if so, what might not happen with a man like Stepan Trofimovitch? It worked a complete transformation—though also only for a time, of course. |
| Он с достоинством поклонился Варваре Петровне и не вымолвил слова (правда, ему ничего и не оставалось более). Он так и хотел было совсем уже выйти, но не утерпел и подошел к Дарье Павловне. Та, кажется, это предчувствовала, потому что тотчас же сама, вся в испуге, начала говорить, как бы спеша предупредить его: | He bowed with dignity to Varvara Petrovna without uttering a word (there was nothing else left for him to do, indeed). He was on the point of going out without a word, but could not refrain from approaching Darya Pavlovna. She seemed to foresee that he would do so, for she began speaking of her own accord herself, in utter dismay, as though in haste to anticipate him. |
| – Пожалуста, Степан Трофимович, ради бога, ничего не говорите, – начала она горячею скороговоркой, с болезненным выражением лица и поспешно протягивая ему руку: – будьте уверены, что я вас всё так же уважаю… и всё так же ценю и… думайте обо мне тоже хорошо, Степан Трофимович, и я буду очень, очень это ценить… | “Please, Stepan Trofimovitch, for God’s sake, don’t say anything,” she began, speaking with haste and excitement, with a look of pain in her face, hurriedly stretching out her hands to him. “Be sure that I still respect you as much … and think just as highly of you, and … think well of me too, Stepan Trofimovitch, that will mean a great deal to me, a great deal.…” |
| Степан Трофимович низко, низко ей поклонился. | Stepan Trofimovitch made her a very, very low bow. |
| – Воля твоя, Дарья Павловна, ты знаешь, что во всем этом деле твоя полная воля! Была и есть, и теперь и впредь, – веско заключила Варвара Петровна. | “It’s for you to decide, Darya Pavlovna; you know that you are perfectly free in the whole matter! You have been, and you are now, and you always will be,” Varvara Petrovna concluded impressively. |
| – Ба! да и я теперь всё понимаю! – ударил себя по лбу Петр Степанович. – Но… но в какое же положение я был поставлен после этого? Дарья Павловна, пожалуста извините меня!.. Что ты наделал со мной после этого, а? – обратился он к отцу. | “Bah! Now I understand it all!” cried Pyotr Stepanovitch, slapping himself on the forehead. “But … but what a position I am put in by all this! Darya Pavlovna, please forgive me!… What do you call your treatment of me, eh?” he said, addressing his father. |
| – Pierre, ты бы мог со мной выражаться иначе, не правда ли, друг мой? – совсем даже тихо промолвил Степан Трофимович. | “Pierre, you might speak to me differently, mightn’t you, my boy,” Stepan Trofimovitch observed quite quietly. |
| – Не кричи пожалуста, – замахал Pierre руками, – поверь, что всё это старые, больные нервы, и кричать ни к чему не послужит. Скажи ты мне лучше, ведь ты мог бы предположить, что я с первого шага заговорю: как же было не предуведомить? | “Don’t cry out, please,” said Pierre, with a wave of his hand. “Believe me, it’s all your sick old nerves, and crying out will do no good at all. You’d better tell me instead, why didn’t you warn me since you might have supposed I should speak out at the first chance?” |
| Степан Трофимович проницательно посмотрел на него: | Stepan Trofimovitch looked searchingly at him. |
| – Pierre, ты, который так много знаешь из того, что здесь происходит, неужели ты и вправду об этом деле так-таки ничего не знал, ничего не слыхал? | “Pierre, you who know so much of what goes on here, can you really have known nothing of this business and have heard nothing about it?” |
| – Что-о-о? Вот люди! Так мы мало того, что старые дети, мы еще злые дети? Варвара Петровна, вы слышали, что он говорит? | “What? What a set! So it’s not enough to be a child in your old age, you must be a spiteful child too! Varvara Petrovna, did you hear what he said?” |
| Поднялся шум; но тут разразилось вдруг такое приключение, которого уж никто не мог ожидать. | There was a general outcry; but then suddenly an incident took place which no one could have anticipated. |
| VIII. | VIII. |
| Прежде всего упомяну, что в последние две-три минуты Лизаветой Николаевной овладело какое-то новое движение; она быстро шепталась о чем-то с мама и с наклонившимся к ней Маврикием Николаевичем. Лицо ее было тревожно, но в то же время выражало решимость. Наконец встала с места, видимо торопясь уехать и торопя мама, которую начал приподымать с кресел Маврикий Николаевич. Но видно не суждено им было уехать, не досмотрев всего до конца. | First of all I must mention that, for the last two or three minutes Lizaveta Nikolaevna had seemed to be possessed by a new impulse; she was whispering something hurriedly to her mother, and to Mavriky Nikolaevitch, who bent down to listen. Her face was agitated, but at the same time it had a look of resolution. At last she got up from her seat in evident haste to go away, and hurried her mother whom Mavriky Nikolaevitch began helping up from her low chair. But it seemed they were not destined to get away without seeing everything to the end. |
| Шатов, совершенно всеми забытый в своем углу (неподалеку от Лизаветы Николаевны) и, повидимому, сам не знавший, для чего он сидел и не уходил, вдруг поднялся со стула и через всю комнату, не спешным, но твердым шагом направился к Николаю Всеволодовичу, прямо смотря ему в лицо. Тот еще издали заметил его приближение и чуть-чуть усмехнулся; но когда Шатов подошел к нему вплоть, то перестал усмехаться. | Shatov, who had been forgotten by every one in his corner (not far from Lizaveta Nikolaevna), and who did not seem to know himself why he went on sitting there, got up from his chair, and walked, without haste, with resolute steps right across the room to Nikolay Vsyevolodovitch, looking him straight in the face. The latter noticed him approaching at some distance, and faintly smiled, but when Shatov was close to him he left off smiling. |
| Когда Шатов молча пред ним остановился, не спуская с него глаз, все вдруг это заметили и затихли, позже всех Петр Степанович; Лиза и мама остановились посреди комнаты. Так прошло секунд пять; выражение дерзкого недоумения сменилось в лице Николая Всеволодовича гневом, он нахмурил брови и вдруг… | When Shatov stood still facing him with his eyes fixed on him, and without uttering a word, every one suddenly noticed it and there was a general hush; Pyotr Stepanovitch was the last to cease speaking. Liza and her mother were standing in the middle of the room. So passed five seconds; the look of haughty astonishment was followed by one of anger on Nikolay Vsyevolodovitch’s face; he scowled.… |
| И вдруг Шатов размахнулся своею длинною, тяжелою рукой и изо всей силы ударил его по щеке, Николай Всеволодович сильно качнулся на месте. | And suddenly Shatov swung his long, heavy arm, and with all his might struck him a blow in the face. Nikolay Vsyevolodovitch staggered violently. |
| Шатов и ударил-то по особенному, вовсе не так как обыкновенно принято давать пощечины (если только можно так выразиться), не ладонью, а всем кулаком, а кулак у него был большой, веский, костлявый, с рыжим пухом и с веснушками. Если б удар пришелся по носу, то раздробил бы нос. Но пришелся он по щеке, задев левый край губы и верхних зубов, из которых тотчас же потекла кровь. | Shatov struck the blow in a peculiar way, not at all after the conventional fashion (if one may use such an expression). It was not a slap with the palm of his hand, but a blow with the whole fist, and it was a big, heavy, bony fist covered with red hairs and freckles. If the blow had struck the nose, it would have broken it. But it hit him on the cheek, and struck the left corner of the lip and the upper teeth, from which blood streamed at once. |
| Кажется, раздался мгновенный крик, может быть вскрикнула Варвара Петровна – этого не припомню, потому что всё тотчас же опять как бы замерло. Впрочем вся сцена продолжалась не более каких-нибудь десяти секунд. | I believe there was a sudden scream, perhaps Varvara Petrovna screamed—that I don’t remember, because there was a dead hush again; the whole scene did not last more than ten seconds, however. |
| Тем не менее в эти десять секунд произошло ужасно много. | Yet a very great deal happened in those seconds. |
| Напомню опять читателю, что Николай Всеволодович принадлежал к тем натурам, которые страха не ведают. На дуэли он мог стоять под выстрелом противника хладнокровно, сам целить и убивать до зверства спокойно. Если бы кто ударил его по щеке, то, как мне кажется, он бы и на дуэль не вызвал, а тут же, тотчас же, убил бы обидчика; он именно был из таких, и убил бы с полным сознанием, а вовсе не вне себя, Мне кажется даже, что он никогда и не знал тех ослепляющих порывов гнева, при которых уже нельзя рассуждать. При бесконечной злобе, овладевавшей им иногда, он всё-таки всегда мог сохранять полную власть над собой, а стало быть и понимать, что за убийство не на дуэли его непременно сошлет в каторгу; тем не менее он всё-таки убил бы обидчика и без малейшего колебания. | I must remind the reader again that Nikolay Vsyevolodovitch’s was one of those natures that know nothing of fear. At a duel he could face the pistol of his opponent with indifference, and could take aim and kill with brutal coolness. If anyone had slapped him in the face, I should have expected him not to challenge his assailant to a duel, but to murder him on the spot. He was just one of those characters, and would have killed the man, knowing very well what he was doing, and without losing his self-control. I fancy, indeed, that he never was liable to those fits of blind rage which deprive a man of all power of reflection. Even when overcome with intense anger, as he sometimes was, he was always able to retain complete self-control, and therefore to realise that he would certainly be sent to penal servitude for murdering a man not in a duel; nevertheless, he’d have killed any one who insulted him, and without the faintest hesitation. |
| Николая Всеволодовича я изучал всё последнее время и, по особым обстоятельствам, знаю о нем теперь, когда пишу это, очень много фактов. Я пожалуй сравнил бы его с иными прошедшими господами, о которых уцелели теперь в нашем обществе некоторые легендарные воспоминания. Рассказывали, например, про декабриста Л-на, что он всю жизнь нарочно искал опасности, упивался ощущением ее, обратил его в потребность своей природы; в молодости выходил на дуэль ни за что; в Сибири с одним ножом ходил на медведя, любил встречаться в сибирских лесах с беглыми каторжниками, которые, замечу мимоходом, страшнее медведя. Сомнения нет, что эти легендарные господа способны были ощущать, и даже может быть в сильной степени, чувство страха, – иначе были бы гораздо спокойнее, и ощущение опасности не обратили бы в потребность своей природы. Но побеждать в себе трусость – вот что, разумеется, их прельщало. Беспрерывное упоение победой и сознание, что нет над тобой победителя – вот что их увлекало. Этот Л-н еще прежде ссылки некоторое время боролся с голодом и тяжким трудом добывал себе хлеб, единственно из-за того, что ни за что не хотел подчиниться требованиям своего богатого отца, которые находил несправедливыми. Стало быть многосторонне понимал борьбу; не с медведями только и не на одних дуэлях ценил в себе стойкость и силу характера. | I have been studying Nikolay Vsyevolodovitch of late, and through special circumstances I know a great many facts about him now, at the time I write. I should compare him, perhaps, with some gentlemen of the past of whom legendary traditions are still perceived among us. We are told, for instance, about the Decabrist L—n, that he was always seeking for danger, that he revelled in the sensation, and that it had become a craving of his nature; that in his youth he had rushed into duels for nothing; that in Siberia he used to go to kill bears with nothing but a knife; that in the Siberian forests he liked to meet with runaway convicts, who are, I may observe in passing, more formidable than bears. There is no doubt that these legendary gentlemen were capable of a feeling of fear, and even to an extreme degree, perhaps, or they would have been a great deal quieter, and a sense of danger would never have become a physical craving with them. But the conquest of fear was what fascinated them. The continual ecstasy of vanquishing and the consciousness that no one could vanquish them was what attracted them. The same L—n struggled with hunger for some time before he was sent into exile, and toiled to earn his daily bread simply because he did not care to comply with the requests of his rich father, which he considered unjust. So his conception of struggle was many-sided, and he did not prize stoicism and strength of character only in duels and bear-fights. |
| Но всё-таки с тех пор прошло много лет, и нервозная, измученная и раздвоившаяся природа людей нашего времени даже и вовсе не допускает теперь потребности тех непосредственных и цельных ощущений, которых так искали тогда иные, беспокойные в своей деятельности, господа доброго старого времени. Николай Всеволодович может быть отнесся бы к Л-ну свысока, даже назвал бы его вечно храбрящимся трусом, петушком, – правда, не стал бы высказываться вслух. Он бы и на дуэли застрелил противника и на медведя сходил бы, если бы только надо было, и от разбойника отбился бы в лесу – так же успешно и так же бесстрашно, как и Л-н, но зато уж безо всякого ощущения наслаждения, а единственно по неприятной необходимости, вяло, лениво, даже со скукой. В злобе, разумеется, выходил прогресс против Л-на, даже против Лермонтова. Злобы в Николае Всеволодовиче было может быть больше чем в тех обоих вместе, но злоба эта была холодная, спокойная и, если можно так выразиться, – разумная, стало быть, самая отвратительная и самая страшная, какая может быть. Еще раз повторяю: я и тогда считал его и теперь считаю (когда уже всё кончено) именно таким человеком, который, если бы получил удар в лицо или подобную равносильную обиду, то немедленно убил бы своего противника, тотчас же, тут же на месте и без вызова на дуэль. | But many years have passed since those times, and the nervous, exhausted, complex character of the men of to-day is incompatible with the craving for those direct and unmixed sensations which were so sought after by some restlessly active gentlemen of the good old days. Nikolay Vsyevolodovitch would, perhaps, have looked down on L—n, and have called him a boastful cock-a-hoop coward; it’s true he wouldn’t have expressed himself aloud. Stavrogin would have shot his opponent in a duel, and would have faced a bear if necessary, and would have defended himself from a brigand in the forest as successfully and as fearlessly as L—n, but it would be without the slightest thrill of enjoyment, languidly, listlessly, even with ennui and entirely from unpleasant necessity. In anger, of course, there has been a progress compared with L—n, even compared with Lermontov. There was perhaps more malignant anger in Nikolay Vsyevolodovitch than in both put together, but it was a calm, cold, if one may so say, reasonable anger, and therefore the most revolting and most terrible possible. I repeat again, I considered him then, and I still consider him (now that everything is over), a man who, if he received a slap in the face, or any equivalent insult, would be certain to kill his assailant at once, on the spot, without challenging him. |
| И однако же в настоящем случае произошло нечто иное и чудное. | Yet, in the present case, what happened was something different and amazing. |
| Едва только он выпрямился после того, как так позорно качнулся на бок, чуть не на целую половину роста, от полученной пощечины; и не затих еще, казалось, в комнате подлый, как бы мокрый какой-то звук от удара кулака по лицу, как тотчас же он схватил Шатова обеими руками за плечи; но тотчас же, в тот же почти миг, отдернул свои обе руки назад и скрестил их у себя за спиной. Он молчал, смотрел на Шатова и бледнел как рубашка. Но странно, взор его как бы погасал. Через десять секунд глаза его смотрели холодно и – я убежден, что не лгу – спокойно. Только бледен он был ужасно. Разумеется, я не знаю, что было внутри человека, я видел снаружи. Мне кажется, если бы был такой человек, который схватил бы, например, раскаленную докрасна железную полосу и зажал в руке, с целию измерить свою твердость, и затем, в продолжение десяти секунд, побеждал бы нестерпимую боль и кончил тем, что ее победил, то человек этот, кажется мне, вынес бы нечто похожее на то, что испытал теперь, в эти десять секунд, Николай Всеволодович. | He had scarcely regained his balance after being almost knocked over in this humiliating way, and the horrible, as it were, sodden, thud of the blow in the face had scarcely died away in the room when he seized Shatov by the shoulders with both hands, but at once, almost at the same instant, pulled both hands away and clasped them behind his back. He did not speak, but looked at Shatov, and turned as white as his shirt. But, strange to say, the light in his eyes seemed to die out. Ten seconds later his eyes looked cold, and I’m sure I’m not lying—calm. Only he was terribly pale. Of course I don’t know what was passing within the man, I saw only his exterior. It seems to me that if a man should snatch up a bar of red-hot iron and hold it tight in his hand to test his fortitude, and after struggling for ten seconds with insufferable pain end by overcoming it, such a man would, I fancy, go through something like what Nikolay Vsyevolodovitch was enduring during those ten seconds. |
| Первый из них опустил глаза Шатов и видимо потому, что принужден был опустить. Затем медленно повернулся и пошел из комнаты, но вовсе уж не тою походкой, которою подходил давеча. Он уходил тихо, как-то особенно неуклюже приподняв сзади плечи, понурив голову и как бы рассуждая о чем-то сам с собой. Кажется, он что-то шептал. До двери дошел осторожно, ни за что не зацепив и ничего не опрокинув, дверь же приотворил на маленькую щелочку, так что пролез в отверстие почти боком. Когда пролезал, то вихор его волос, стоявший торчком на затылке, был особенно заметен. | Shatov was the first to drop his eyes, and evidently because he was unable to go on facing him; then he turned slowly and walked out of the room, but with a very different step. He withdrew quietly, with peculiar awkwardness, with his shoulders hunched, his head hanging as though he were inwardly pondering something. I believe he was whispering something. He made his way to the door carefully, without stumbling against anything or knocking anything over; he opened the door a very little way, and squeezed through almost sideways. As he went out his shock of hair standing on end at the back of his head was particularly noticeable. |
| Затем, прежде всех криков, раздался один страшный крик. Я видел, как Лизавета Николаевна схватила было свою мама за плечо, а Маврикия Николаевича за руку и раза два-три рванула их за собой, увлекая из комнаты, но вдруг вскрикнула и со всего росту упала на пол в обмороке. До сих пор я как будто еще слышу, как стукнулась она о ковер затылком. | Then first of all one fearful scream was heard. I saw Lizaveta Nikolaevna seize her mother by the shoulder and Mavriky Nikolaevitch by the arm and make two or three violent efforts to draw them out of the room. But she suddenly uttered a shriek, and fell full length on the floor, fainting. I can hear the thud of her head on the carpet to this day. |
| Конец первой части. | End of the first part |
| Примечания: | Notes: |
| “Век” – петербургский еженедельный журнал | “Vek” – St. Petersburg weekly magazine |
| Камбек, Лев Логинович – журналист, редактор-издатель еженедельника “Петербургский вестник” (1861-1862), неустанный обличитель мелких нелепостей общественной жизни. | Kambek, Lev Loginovich – journalist, editor-publisher of the weekly “Petersburg Vestnik” (1861-1862), tireless exposer of the petty absurdities of public life. |
| фрапировать (фраппировать) – неприятно поражать, изумлять, удивлять. | to frap (frap) – it is unpleasant to amaze, amaze, surprise. |
| Ф. М. Достоевский. Бесы. Часть первая | F. M. Dostoevsky. Demons. Part one |
| * ЧАСТЬ ВТОРАЯ * | PART II |
| ГЛАВА ПЕРВАЯ. | CHAPTER I |
| Ночь. | NIGHT |
| I. | I. |
| Прошло восемь дней. Теперь, когда уже всё прошло, и я пишу хронику, мы уже знаем в чем дело; но тогда мы еще ничего не знали, и естественно, что нам представлялись странными разные вещи. По крайней мере мы со Степаном Трофимовичем в первое время заперлись и с испугом наблюдали издали. Я-то кой-куда еще выходил и попрежнему приносил ему разные вести, без чего он и пробыть не мог. | EIGHT DAYS HAD PASSED. Now that it is all over and I am writing a record of it, we know all about it; but at the time we knew nothing, and it was natural that many things should seem strange to us: Stepan Trofimovitch and I, anyway, shut ourselves up for the first part of the time, and looked on with dismay from a distance. I did, indeed, go about here and there, and, as before, brought him various items of news, without which he could not exist. |
| Нечего и говорить, что по городу пошли самые разнообразные слухи, то-есть насчет пощечины, обморока Лизаветы Николаевны и прочего случившегося в то воскресенье. Но удивительно нам было то: через кого это всё могло так скоро и точно выйти наружу? Ни одно из присутствовавших тогда лиц не имело бы, кажется, ни нужды, ни выгоды нарушить секрет происшедшего. Прислуги тогда не было; один Лебядкин мог бы что-нибудь разболтать, не столько по злобе, потому что вышел тогда в крайнем испуге (а страх к врагу уничтожает и злобу к нему), а единственно по невоздержности. Но Лебядкин, вместе с сестрицей, на другой же день пропал без вести; в доме Филиппова его не оказалось, он переехал неизвестно куда и точно сгинул. Шатов, у которого я хотел было справиться о Марье Тимофеевне, заперся и, кажется, все эти восемь дней просидел у себя на квартире, даже прервав свои занятия в городе. Меня он не принял. Я было зашел к нему во вторник и стукнул в дверь. Ответа не получил, но уверенный, по несомненным данным, что он дома, постучался в другой раз. Тогда он, соскочив повидимому с постели, подошел крупными шагами к дверям и крикнул мне во весь голос: “Шатова дома нет”. Я с тем и ушел. | I need hardly say that there were rumours of the most varied kind going about the town in regard to the blow that Stavrogin had received, Lizaveta Nikolaevna’s fainting fit, and all that happened on that Sunday. But what we wondered was, through whom the story had got about so quickly and so accurately. Not one of the persons present had any need to give away the secret of what had happened, or interest to serve by doing so. The servants had not been present. Lebyadkin was the only one who might have chattered, not so much from spite, for he had gone out in great alarm (and fear of an enemy destroys spite against him), but simply from incontinence of speech. But Lebyadkin and his sister had disappeared next day, and nothing could be heard of them. There was no trace of them at Filipov’s house, they had moved, no one knew where, and seemed to have vanished. Shatov, of whom I wanted to inquire about Marya Timofyevna, would not open his door, and I believe sat locked up in his room for the whole of those eight days, even discontinuing his work in the town. He would not see me. I went to see him on Tuesday and knocked at his door. I got no answer, but being convinced by unmistakable evidence that he was at home, I knocked a second time. Then, jumping up, apparently from his bed, he strode to the door and shouted at the top of his voice: “Shatov is not at home!” With that I went away. |
| Мы со Степаном Трофимовичем, не без страха за смелость предположения, но обоюдно ободряя друг друга, остановились наконец на одной мысли: мы решили, что виновником разошедшихся слухов мог быть один только Петр Степанович, хотя сам он некоторое время спустя, в разговоре с отцом, уверял, что застал уже историю во всех устах, преимущественно в клубе, и совершенно известною до мельчайших подробностей губернаторше и ее супругу. Вот что еще замечательно: на второй же день, в понедельник ввечеру, я встретил Липутина, и он уже знал всё до последнего слова, стало быть, несомненно узнал из первых. | Stepan Trofimovitch and I, not without dismay at the boldness of the supposition, though we tried to encourage one another, reached at last a conclusion: we made up our mind that the only person who could be responsible for spreading these rumours was Pyotr Stepanovitch, though he himself not long after assured his father that he had found the story on every one’s lips, especially at the club, and that the governor and his wife were familiar with every detail of it. What is even more remarkable is that the next day, Monday evening, I met Liputin, and he knew every word that had been passed, so that he must have heard it first-hand. |
| Многие из дам (и из самых светских) любопытствовали и о “загадочной хромоножке”, так называли Марью Тимофеевну. Нашлись даже пожелавшие непременно увидать ее лично и познакомиться, так что господа, поспешившие припрятать Лебядкиных, очевидно поступили и кстати. Но на первом плане всё-таки стоял обморок Лизаветы Николаевны, и этим интересовался “весь свет”, уже по тому одному, что дело прямо касалось Юлии Михайловны как родственницы Лизаветы Николаевны и ее покровительницы. И чего-чего ни болтали! Болтовне способствовала и таинственность обстановки: оба дома, были заперты наглухо; Лизавета Николаевна, как рассказывали, лежала в белой горячке; то же утверждали и о Николае Всеволодовиче, с отвратительными подробностями о выбитом будто бы зубе и о распухшей от флюса щеке его. Говорили даже по уголкам, что у нас может быть будет убийство, что Ставрогин не таков, чтобы снести такую обиду, и убьет Шатова, но таинственно, как в корсиканской вендетте. Мысль эта нравилась; но большинство нашей светской молодежи выслушивало всё это с презрением и с видом самого пренебрежительного равнодушия, разумеется, напускного. Вообще древняя враждебность нашего общества к Николаю Всеволодовичу обозначилась ярко. Даже солидные люди стремились обвинить его, хотя и сами не знали в чем. Шепотом рассказывали, что будто бы он погубил честь Лизаветы Николаевны, и что между ними была интрига в Швейцарии. Конечно осторожные люди сдерживались, но все однако же слушали с аппетитом. Были и другие разговоры, но не общие, а частные, редкие и почти закрытые, чрезвычайно странные и о существовании которых я упоминаю лишь для предупреждения читателей, единственно в виду дальнейших событий моего рассказа. Именно: говорили иные, хмуря брови и бог знает на каком основании, что Николай Всеволодович имеет какое-то особенное дело в нашей губернии, что он чрез графа К. вошел в Петербурге в какие-то высшие отношения, что он даже, может быть, служит и чуть ли не снабжен от кого-то какими-то поручениями. Когда очень уж солидные и сдержанные люди на этот слух улыбались, благоразумно замечая, что человек, живущий скандалами и начинающий у нас с флюса, не похож на чиновника, то им шепотом замечали, что служит он не то чтоб оффициально, а так сказать конфиденциально, и что в таком случае самою службой требуется, чтобы служащий как можно менее походил на чиновника. Такое замечание производило эффект; у нас известно было, что на земство нашей губернии смотрят в столице с некоторым особым вниманием. Повторю, эти слухи только мелькнули и исчезли бесследно, до времени, при первом появлении Николая Всеволодовича; но замечу, что причиной многих слухов было отчасти несколько кратких, но злобных слов, неясно и отрывисто произнесенных в клубе недавно возвратившимся из Петербурга отставным капитаном гвардии Артемием Павловичем Гагановым, весьма крупным помещиком нашей губернии и уезда, столичным светским человеком и сыном покойного Павла Павловича Гаганова, того самого почтенного старшины, с которым Николай Всеволодович имел, четыре слишком года тому назад, то необычайное по своей грубости и внезапности столкновение, о котором я уже упоминал прежде, в начале моего рассказа. | Many of the ladies (and some of the leading ones) were very inquisitive about the “mysterious cripple,” as they called Marya Timofyevna. There were some, indeed, who were anxious to see her and make her acquaintance, so the intervention of the persons who had been in such haste to conceal the Lebyadkins was timely. But Lizaveta Nikolaevna’s fainting certainly took the foremost place in the story, and “all society” was interested, if only because it directly concerned Yulia Mihailovna, as the kinswoman and patroness of the young lady. And what was there they didn’t say! What increased the gossip was the mysterious position of affairs; both houses were obstinately closed; Lizaveta Nikolaevna, so they said, was in bed with brain fever. The same thing was asserted of Nikolay Vsyevolodovitch, with the revolting addition of a tooth knocked out and a swollen face. It was even whispered in corners that there would soon be murder among us, that Stavrogin was not the man to put up with such an insult, and that he would kill Shatov, but with the secrecy of a Corsican vendetta. People liked this idea, but the majority of our young people listened with contempt, and with an air of the most nonchalant indifference, which was, of course, assumed. The old hostility to Nikolay Vsyevolodovitch in the town was in general strikingly manifest. Even sober-minded people were eager to throw blame on him though they could not have said for what. It was whispered that he had ruined Lizaveta Nikolaevna’s reputation, and that there had been an intrigue between them in Switzerland. Cautious people, of course, restrained themselves, but all listened with relish. There were other things said, though not in public, but in private, on rare occasions and almost in secret, extremely strange things, to which I only refer to warn my readers of them with a view to the later events of my story. Some people, with knitted brows, said, God knows on what foundation, that Nikolay Vsyevolodovitch had some special business in our province, that he had, through Count K., been brought into touch with exalted circles in Petersburg, that he was even, perhaps, in government service, and might almost be said to have been furnished with some sort of commission from someone. When very sober-minded and sensible people smiled at this rumour, observing very reasonably that a man always mixed up with scandals, and who was beginning his career among us with a swollen face did not look like a government official, they were told in a whisper that he was employed not in the official, but, so to say, the confidential service, and that in such cases it was essential to be as little like an official as possible. This remark produced a sensation; we knew that the Zemstvo of our province was the object of marked attention in the capital. I repeat, these were only flitting rumours that disappeared for a time when Nikolay Vsyevolodovitch first came among us. But I may observe that many of the rumours were partly due to a few brief but malicious words, vaguely and disconnectedly dropped at the club by a gentleman who had lately returned from Petersburg. This was a retired captain in the guards, Artemy Pavlovitch Gaganov. He was a very large landowner in our province and district, a man used to the society of Petersburg, and a son of the late Pavel Pavlovitch Gaganov, the venerable old man with whom Nikolay Vsyevolodovitch had, over four years before, had the extraordinarily coarse and sudden encounter which I have described already in the beginning of my story. |
| Всем тотчас же стало известно, что Юлия Михайловна сделала Варваре Петровне чрезвычайный визит, и что у крыльца дома ей объявили, что “по нездоровью не могут принять”. Также и то, что дня через два после своего визита Юлия Михайловна посылала узнать о здоровье Варвары Петровны нарочного. Наконец принялась везде “защищать” Варвару Петровну, конечно лишь в самом высшем смысле, то “есть по возможности в самом неопределенном. Все же первоначальные торопливые намеки о воскресной истории выслушала строго и холодно, так что в последующие дни, в ее присутствии, они уже не возобновлялись. Таким образом и укрепилась везде мысль, что Юлии Михайловне известна не только вся эта таинственная история, но и весь ее таинственный смысл до мельчайших подробностей, и не как посторонней, а как соучастнице. Замечу кстати, что она начала уже приобретать у нас, помаленьку, то высшее влияние, которого так несомненно добивалась и жаждала, и уже начинала видеть себя “окруженною”. Часть общества признала за нею практический ум и такт… но об этом после. Ее же покровительством объяснялись отчасти и весьма быстрые успехи Петра Степановича в нашем обществе, – успехи, особенно поразившие тогда Степана Трофимовича. | It immediately became known to every one that Yulia Mihailovna had made a special call on Varvara Petrovna, and had been informed at the entrance: “Her honour was too unwell to see visitors.” It was known, too, that Yulia Mihailovna sent a message two days later to inquire after Varvara Petrovna’s health. At last she began “defending” Varvara Petrovna everywhere, of course only in the loftiest sense, that is, in the vaguest possible way. She listened coldly and sternly to the hurried remarks made at first about the scene on Sunday, so that during the later days they were not renewed in her presence. So that the belief gained ground everywhere that Yulia Mihailovna knew not only the whole of the mysterious story but all its secret significance to the smallest detail, and not as an outsider, but as one taking part in it. I may observe, by the way, that she was already gradually beginning to gain that exalted influence among us for which she was so eager and which she was certainly struggling to win, and was already beginning to see herself “surrounded by a circle.” A section of society recognised her practical sense and tact … but of that later. Her patronage partly explained Pyotr Stepanovitch’s rapid success in our society—a success with which Stepan Trofimovitch was particularly impressed at the time. |
| Мы с ним может быть и преувеличивали. Во-первых, Петр Степанович перезнакомился почти мгновенно со всем городом, в первые же четыре дня после своего появления. Появился он в воскресенье, а во вторник я уже встретил его в коляске с Артемием Павловичем Гагановым, человеком гордым, раздражительным и заносчивым, несмотря на всю его светскость, и с которым, по характеру его, довольно трудно было ужиться. У губернатора Петр Степанович был тоже принят прекрасно, до того, что тотчас же стал в положение близкого или так-сказать обласканного молодого человека; обедал у Юлии Михайловны почти ежедневно. Познакомился он с нею еще в Швейцарии, но в быстром успехе его в доме его превосходительства действительно заключалось нечто любопытное. Всё-таки он слыл же когда-то заграничным революционером, правда ли, нет ли, участвовал в каких-то заграничных изданиях и конгрессах, “что можно даже из газет доказать”, как злобно выразился мне при встрече Алеша Телятников, теперь, увы, отставной чиновничек, а прежде тоже обласканный молодой человек в доме старого губернатора. Но тут стоял однако же факт: бывший революционер явился в любезном отечестве не только без всякого беспокойства, но чуть ли не с поощрениями; стало быть, ничего, может, и не было. Липутин шепнул мне раз, что, по слухам, Петр Степанович будто бы где-то принес покаяние и получил отпущение, назвав несколько прочих имен, и таким образом, может, и успел уже заслужить вину, обещая и впредь быть полезным отечеству. Я передал эту ядовитую фразу Степану Трофимовичу, и тот, несмотря на то, что был почти не в состоянии соображать, сильно задумался. Впоследствии обнаружилось, что Петр Степанович приехал к нам с чрезвычайно почтенными рекомендательными письмами, по крайней мере привез одно к губернаторше от одной чрезвычайно важной петербургской старушки, муж которой был одним из самых значительных петербургских старичков. Эта старушка, крестная мать Юлии Михайловны, упоминала в письме своем, что и граф К. хорошо знает Петра Степановича, чрез Николая Всеволодовича, обласкал его и находит “достойным молодым человеком, несмотря на бывшие заблуждения”. Юлия Михайловна до крайности ценила свои скудные и с таким трудом поддерживаемые связи с “высшим миром” и уж конечно была рада письму важной старушки; но всё-таки оставалось тут нечто как бы и особенное. Даже супруга своего поставила к Петру Степановичу в отношения почти фамилиарные, так что г. фон-Лембке жаловался… но об этом тоже после. Замечу тоже для памяти, что и великий писатель весьма благосклонно отнесся к Петру Степановичу и тотчас же пригласил его к себе. Такая поспешность такого надутого собою человека кольнула Степана Трофимовича больнее всего; но я объяснил себе иначе: зазывая к себе нигилиста, г. Кармазинов уж конечно имел в виду сношения его с прогрессивными юношами обеих столиц. Великий писатель болезненно трепетал пред новейшею революционною молодежью и, воображая, по незнанию дела, что в руках ее ключи русской будущности, унизительно к ним подлизывался, главное потому что они не обращали на него никакого внимания. | We possibly exaggerated it. To begin with, Pyotr Stepanovitch seemed to make acquaintance almost instantly with the whole town within the first four days of his arrival. He only arrived on Sunday; and on Tuesday I saw him in a carriage with Artemy Pavlovitch Gaganov, a man who was proud, irritable, and supercilious, in spite of his good breeding, and who was not easy to get on with. At the governor’s, too, Pyotr Stepanovitch met with a warm welcome, so much so that he was at once on an intimate footing, like a young friend, treated, so to say, affectionately. He dined with Yulia Mihailovna almost every day. He had made her acquaintance in Switzerland, but there was certainly something curious about the rapidity of his success in the governor’s house. In any case he was reputed, whether truly or not, to have been at one time a revolutionist abroad, he had had something to do with some publications and some congresses abroad, “which one can prove from the newspapers,” to quote the malicious remark of Alyosha Telyatnikov, who had also been once a young friend affectionately treated in the house of the late governor, but was now, alas, a clerk on the retired list. But the fact was unmistakable: the former revolutionist, far from being hindered from returning to his beloved Fatherland, seemed almost to have been encouraged to do so, so perhaps there was nothing in it. Liputin whispered to me once that there were rumours that Pyotr Stepanovitch had once professed himself penitent, and on his return had been pardoned on mentioning certain names and so, perhaps, had succeeded in expiating his offence, by promising to be of use to the government in the future. I repeated these malignant phrases to Stepan Trofimovitch, and although the latter was in such a state that he was hardly capable of reflection, he pondered profoundly. It turned out later that Pyotr Stepanovitch had come to us with a very influential letter of recommendation, that he had, at any rate, brought one to the governor’s wife from a very important old lady in Petersburg, whose husband was one of the most distinguished old dignitaries in the capital. This old lady, who was Yulia Mihailovna’s godmother, mentioned in her letter that Count K. knew Pyotr Stepanovitch very well through Nikolay Vsyevolodovitch, made much of him, and thought him “a very excellent young man in spite of his former errors.” Yulia Mihailovna set the greatest value on her relations with the “higher spheres,” which were few and maintained with difficulty, and was, no doubt, pleased to get the old lady’s letter, but still there was something peculiar about it. She even forced her husband upon a familiar footing with Pyotr Stepanovitch, so much so that Mr. von Lembke complained of it … but of that, too, later. I may mention, too, that the great author was also favourably disposed to Pyotr Stepanovitch, and at once invited him to go and see him. Such alacrity on the part of a man so puffed up with conceit stung Stepan Trofimovitch more painfully than anything; but I put a different interpretation on it. In inviting a nihilist to see him, Mr. Karmazinov, no doubt, had in view his relations with the progressives of the younger generation in both capitals. The great author trembled nervously before the revolutionary youth of Russia, and imagining, in his ignorance, that the future lay in their hands, fawned upon them in a despicable way, chiefly because they paid no attention to him whatever. |
| II. | II. |
| Петр Степанович забежал раза два и к родителю, и, к несчастию моему, оба раза в мое отсутствие. В первый раз посетил его в среду, то-есть на четвертый лишь день после той первой встречи, да и то по делу. Кстати, расчет по имению окончился у них как-то неслышно и невидно. Варвара Петровна взяла всё на себя и всё выплатила, разумеется, приобретя землицу, а Степана Трофимовича только уведомила о том, что всё кончено, и уполномоченный Варвары Петровны, камердинер ее Алексей Егорович, поднес ему что-то подписать, что он и исполнил молча и с чрезвычайным достоинством. Замечу по поводу достоинства, что я почти не узнавал нашего прежнего старички в эти дни. Он держал себя как никогда прежде, стал удивительно молчалив, даже не написал ни одного письма Варваре Петровне с самого воскресенья, что я счел бы чудом, а главное стал спокоен. Он укрепился на какой-то окончательной и чрезвычайной идее, придававшей ему спокойствие, это было видно. Он нашел эту идею, сидел и чего-то ждал. Сначала впрочем был болен, особенно в понедельник; была холерина. Тоже и без вестей пробыть не мог во всё время; но лишь только я, оставляя факты, переходил к сути дела и высказывал какие-нибудь предположения, то он тотчас же начинал махать на меня руками, чтоб я перестал. Но оба свидания с сынком всё-таки болезненно на него подействовали, хотя и не поколебали. В оба эти дня, после свиданий, он лежал на диване, обмотав голову платком, намоченным в уксусе; но в высшем смысле продолжал оставаться спокойным. | Pyotr Stepanovitch ran round to see his father twice, but unfortunately I was absent on both occasions. He visited him for the first time only on Wednesday, that is, not till the fourth day after their first meeting, and then only on business. Their difficulties over the property were settled, by the way, without fuss or publicity. Varvara Petrovna took it all on herself, and paid all that was owing, taking over the land, of course, and only informed Stepan Trofimovitch that it was all settled and her butler, Alexey Yegorytch, was, by her authorisation, bringing him something to sign. This Stepan Trofimovitch did, in silence, with extreme dignity. Apropos of his dignity, I may mention that I hardly recognised my old friend during those days. He behaved as he had never done before; became amazingly taciturn and had not even written one letter to Varvara Petrovna since Sunday, which seemed to me almost a miracle. What’s more, he had become quite calm. He had fastened upon a final and decisive idea which gave him tranquillity. That was evident. He had hit upon this idea, and sat still, expecting something. At first, however, he was ill, especially on Monday. He had an attack of his summer cholera. He could not remain all that time without news either; but as soon as I departed from the statement of facts, and began discussing the case in itself, and formulated any theory, he at once gesticulated to me to stop. But both his interviews with his son had a distressing effect on him, though they did not shake his determination. After each interview he spent the whole day lying on the sofa with a handkerchief soaked in vinegar on his head. But he continued to remain calm in the deepest sense. Akirill.com |
| Иногда, впрочем, он и не махал на меня руками. Иногда тоже казалось мне, что принятая таинственная решимость как бы оставляла его, и что он начинал бороться с каким-то новым соблазнительным наплывом идей. Это было мгновениями, но я отмечаю их. Я подозревал, что ему очень бы хотелось опять заявить себя, выйти из уединения, предложить борьбу, задать последнюю битву. | Sometimes, however, he did not hinder my speaking. Sometimes, too, it seemed to me that the mysterious determination he had taken seemed to be failing him and he appeared to be struggling with a new, seductive stream of ideas. That was only at moments, but I made a note of it. I suspected that he was longing to assert himself again, to come forth from his seclusion, to show fight, to struggle to the last. |
| – Cher, я бы их разгромил! – вырвалось у него в четверг вечером, после второго свидания с Петром Степановичем, когда он лежал, протянувшись на диване, с головой, обернутою полотенцем. | “Cher, I could crush them!” broke from him on Thursday evening after his second interview with Pyotr Stepanovitch, when he lay stretched on the sofa with his head wrapped in a towel. |
| До этой минуты он во весь день еще ни слова не сказал со мной. | Till that moment he had not uttered one word all day. |
| – “Fils, fils chéri” и так далее, я согласен, что все эти выражения вздор, кухарочный словарь, да и пусть их, я сам теперь вижу. Я его не кормил и не поил, я отослал его из Берлина в -скую губернию, грудного ребенка, по почте, ну и так далее, я согласен… “Ты, говорит, меня не поил и по почте выслал, да еще здесь ограбил”. Но, несчастный, кричу ему, ведь болел же я за тебя сердцем всю мою жизнь, хотя и по почте! Il rit. Но я согласен, согласен… пусть по почте, – закончил он как в бреду. | “Fils, fils, cher,” and so on, “I agree all those expressions are nonsense, kitchen talk, and so be it. I see it for myself. I never gave him food or drink, I sent him a tiny baby from Berlin to X province by post, and all that, I admit it.… ‘You gave me neither food nor drink, and sent me by post,’ he says, ‘and what’s more you’ve robbed me here.’” “‘But you unhappy boy,’ I cried to him, ‘my heart has been aching for you all my life; though I did send you by post.’ Il rit.” “But I admit it. I admit it, granted it was by post,” he concluded, almost in delirium. |
| – Passons, – начал он опять через пять минут. – Я не понимаю Тургенева. У него Базаров это какое-то фиктивное лицо, не существующее вовсе; они же первые и отвергли его тогда, как ни на что не похожее. Этот Базаров это какая-то неясная смесь Ноздрева с Байроном, c’est le mot! Посмотрите на них внимательно: они кувыркаются и визжат от радости как щенки на солнце, они счастливы, они победители! Какой тут Байрон!.. И при том какие будни! Какая кухарочная раздражительность самолюбия, какая пошленькая жаждишка faire du bruit autour de son nom, не замечая, что son nom… О, карикатура! Помилуй, кричу ему, да неужто ты себя такого как есть людям взамен Христа предложить желаешь? Il rit. Il rit beaucoup, il rit trop. У него какая-то странная улыбка. У его матери не было такой улыбки. Il rit toujours. | “Passons,” he began again, five minutes later. “I don’t understand Turgenev. That Bazarov of his is a fictitious figure, it does not exist anywhere. The fellows themselves were the first to disown him as unlike anyone. That Bazarov is a sort of indistinct mixture of Nozdryov and Byron, c’est le mot. Look at them attentively: they caper about and squeal with joy like puppies in the sun. They are happy, they are victorious! What is there of Byron in them!… and with that, such ordinariness! What a low-bred, irritable vanity! What an abject craving to faire du bruit autour de son nom, without noticing that son nom.… Oh, it’s a caricature! ‘Surely,’ I cried to him, ‘you don’t want to offer yourself just as you are as a substitute for Christ?’ Il rit. Il rit beaucoup. Il rit trop. He has a strange smile. His mother had not a smile like that. Il rit toujours.” |
| Опять наступило молчание. | Silence followed again. |
| – Они хитры; в воскресенье они сговорились… – брякнул он вдруг. | “They are cunning; they were acting in collusion on Sunday,” he blurted out suddenly.… |
| – О, без сомнения, – вскричал я, навострив уши, – всё это стачка и сшито белыми нитками, и так дурно разыграно. | “Oh, not a doubt of it,” I cried, pricking up my ears. “It was a got-up thing and it was too transparent, and so badly acted.” Akirill.com |
| – Я не про то. Знаете ли, что всё это было нарочно сшито белыми нитками, чтобы заметили те… кому надо. Понимаете это? | “I don’t mean that. Do you know that it was all too transparent on purpose, that those … who had to, might understand it. Do you understand that?” |
| – Нет, не понимаю. | “I don’t understand.” |
| – Tant mieux. Passons. Я очень раздражен сегодня. | “Tant mieux; passons. I am very irritable to-day.” |
| – Да зачем же вы с ним спорили, Степан Трофимович? – проговорил я укоризненно. | “But why have you been arguing with him, Stepan Trofimovitch?” I asked him reproachfully. |
| – Je voulais convertir. Конечно смейтесь. Cette pauvre тётя, elle entendra de belles choses! О, друг мой, поверите ли, что я давеча ощутил себя патриотом! Впрочем я всегда сознавал себя русским… да настоящий русский и не может быть иначе, как мы с вами. Il у a lа dedans quelque chose d’aveugle et de louche. | “Je voulais convertir—you’ll laugh of course—cette pauvre auntie, elle entendra de belles choses! Oh, my dear boy, would you believe it. I felt like a patriot. I always recognised that I was a Russian, however … a genuine Russian must be like you and me. Il y a là dedans quelque chose d’aveugle et de louche.” |
| – Непременно, – ответил я. | “Not a doubt of it,” I assented. |
| – Друг мой, настоящая правда всегда не правдоподобна, знаете ли вы это? Чтобы сделать правду правдоподобнее, нужно непременно подмешать к ней лжи. Люди всегда так и поступали. Может быть, тут есть, чего мы не понимаем. Как вы думаете, есть тут, чего мы не понимаем в этом победоносном визге? Я бы желал, чтобы было. Я бы желал. | “My dear, the real truth always sounds improbable, do you know that? To make truth sound probable you must always mix in some falsehood with it. Men have always done so. Perhaps there’s something in it that passes our understanding. What do you think: is there something we don’t understand in that triumphant squeal? I should like to think there was. I should like to think so.” |
| Я промолчал. Он тоже очень долго молчал. | I did not speak. He, too, was silent for a long time. |
| – Говорят, французский ум… – залепетал он вдруг точно в жару, – это ложь, это всегда так и было. Зачем клеветать на французский ум? Тут просто русская лень, наше унизительное бессилие произвести идею, наше отвратительное паразитство в ряду народов. Ils sont tout simplement des paresseux, а не французский ум. О, русские должны бы быть истреблены для блага человечества как вредные паразиты! Мы вовсе, вовсе не к тому стремились; я ничего не понимаю. Я перестал понимать! Да понимаешь ли, кричу ему, понимаешь ли, что если у вас гильйотина на первом плане и с таким восторгом, то это единственно потому, что рубить головы всего легче, а иметь идею всего труднее! Vous êtes des paresseux! Votre drapeau est une guenille, une impuissance. Эти телеги, или как там: “стук телег, подвозящих хлеб человечеству”, полезнее Сикстинской Мадонны, или как у них там… une bêtise dans се genre. Но понимаешь ли, кричу ему, понимаешь ли ты, что человеку кроме счастья так же точно и совершенно во столько же необходимо и несчастие! Il rit. Ты, говорит, здесь бонмо отпускаешь, “нежа свои члены (он пакостнее выразился) на бархатном диване”… И заметьте, эта наша привычка на ты отца с сыном; хорошо, когда оба согласны, ну, а если ругаются? С минуту опять помолчали. | “They say that French cleverness …” he babbled suddenly, as though in a fever … “that’s false, it always has been. Why libel French cleverness? It’s simply Russian indolence, our degrading impotence to produce ideas, our revolting parasitism in the rank of nations. Ils sont tout simplement des paresseux, and not French cleverness. Oh, the Russians ought to be extirpated for the good of humanity, like noxious parasites! We’ve been striving for something utterly, utterly different. I can make nothing of it. I have given up understanding. ‘Do you understand,’ I cried to him, ‘that if you have the guillotine in the foreground of your programme and are so enthusiastic about it too, it’s simply because nothing’s easier than cutting off heads, and nothing’s harder than to have an idea. Vous êtes des paresseux! Votre drapeau est un guenille, une impuissance. It’s those carts, or, what was it?… the rumble of the carts carrying bread to humanity being more important than the Sistine Madonna, or, what’s the saying?… une bêtise dans ce genre. Don’t you understand, don’t you understand,’ I said to him, ‘that unhappiness is just as necessary to man as happiness.’ Il rit. ‘All you do is to make a bon mot,’ he said, ‘with your limbs snug on a velvet sofa.’ … (He used a coarser expression.) And this habit of addressing a father so familiarly is very nice when father and son are on good terms, but what do you think of it when they are abusing one another?” We were silent again for a minute. |
| – Cher, – заключил он вдруг, быстро приподнявшись, – знаете ли, что это непременно чем-нибудь кончится? | “Cher,” he concluded at last, getting up quickly, “do you know this is bound to end in something?” |
| – Уж конечно, – сказал я. | “Of course,” said I. |
| – Vous ne comprenez pas. Passons. Но… обыкновенно на свете кончается ничем, но здесь будет конец, непременно, непременно! | “Vous ne comprenez pas. Passons. But … usually in our world things come to nothing, but this will end in something; it’s bound to, it’s bound to!” |
| Он встал, прошелся по комнате в сильнейшем волнении и, дойдя опять до дивана, бессильно повалился на него. | He got up, and walked across the room in violent emotion, and coming back to the sofa sank on to it exhausted. |
| В пятницу утром Петр Степанович уехал куда-то в уезд и пробыл до понедельника. Об отъезде его я узнал от Липутина, и тут же, как-то к разговору, узнал от него, что Лебядкины, братец и сестрица, оба где-то за рекой, в Горшечной слободке. “Я же и перевозил”, прибавил Липутин, и, прервав о Лебядкиных, вдруг возвестил мне, что Лизавета Николаевна выходит за Маврикия Николаевича, и хоть это и не объявлено, но помолвка была и дело покончено. Назавтра я встретил Лизавету Николаевну верхом в сопровождении Маврикия Николаевича, выехавшую в первый раз после болезни. Она сверкнула на меня издали глазами, засмеялась и очень дружески кивнула головой. Всё это я передал Степану Трофимовичу; он обратил некоторое внимание лишь на известие о Лебядкиных. | On Friday morning, Pyotr Stepanovitch went off somewhere in the neighbourhood, and remained away till Monday. I heard of his departure from Liputin, and in the course of conversation I learned that the Lebyadkins, brother and sister, had moved to the riverside quarter. “I moved them,” he added, and, dropping the Lebyadkins, he suddenly announced to me that Lizaveta Nikolaevna was going to marry Mavriky Nikolaevitch, that, although it had not been announced, the engagement was a settled thing. Next day I met Lizaveta Nikolaevna out riding with Mavriky Nikolaevitch; she was out for the first time after her illness. She beamed at me from the distance, laughed, and nodded in a very friendly way. I told all this to Stepan Trofimovitch; he paid no attention, except to the news about the Lebyadkins. |
| А теперь, описав наше загадочное положение в продолжение этих восьми дней, когда мы еще ничего не знали, приступлю к описанию последующих событий моей хроники, и уже, так сказать, с знанием дела, в том виде, как всё это открылось и объяснилось теперь. Начну именно с восьмого дня после того воскресенья, то-есть с понедельника вечером – потому что в сущности с этого вечера и началась “новая история”. | And now, having described our enigmatic position throughout those eight days during which we knew nothing, I will pass on to the description of the succeeding incidents of my chronicle, writing, so to say, with full knowledge, and describing things as they became known afterwards, and are clearly seen to-day. I will begin with the eighth day after that Sunday, that is, the Monday evening—for in reality a “new scandal” began with that evening. |
| III. | III. |
| Было семь часов вечера. Николай Всеволодович сидел один в своем кабинете, – комнате им еще прежде излюбленной, высокой, устланной коврами, уставленной несколько тяжелою, старинного фасона мебелью. Он сидел в углу на диване, одетый как бы для выхода, но, казалось, никуда не собирался, На столе пред ним стояла лампа с абажуром. Бока и углы большой комнаты оставались в тени. Взгляд его был задумчив и сосредоточен, не совсем спокоен; лицо усталое и несколько похудевшее. Болен он был действительно флюсом; но слух о выбитом зубе был преувеличен. Зуб только шатался, но теперь снова окреп; была тоже рассечена изнутри верхняя губа, но и это зажило. Флюс же не проходил всю неделю лишь потому, что больной не хотел принять доктора и вовремя дать разрезать опухоль, а ждал, пока нарыв сам прорвется. Он не только доктора, но и мать едва допускал к себе, и то на минуту, один раз на дню и непременно в сумерки, когда уже становилось темно, а огня еще не подавали. Не принимал он тоже и Петра Степановича, который однако же по два и по три раза в день забегал к Варваре Петровне, пока оставался в городе. И вот наконец в понедельник, возвратясь поутру после своей трехдневной отлучки, обегав весь город и отобедав у Юлии Михайловны, Петр Степанович к вечеру явился наконец к нетерпеливо ожидавшей его Варваре Петровне. Запрет был снят, Николай Всеволодович принимал. Варвара Петровна сама подвела гостя к дверям кабинета; она давно желала их свиданья, а Петр Степанович дал ей слово забежать к ней от Nicolas и пересказать. Робко постучалась она к Николаю Всеволодовичу и, не получая ответа, осмелилась приотворить дверь вершка на два. | It was seven o’clock in the evening. Nikolay Vsyevolodovitch was sitting alone in his study—the room he had been fond of in old days. It was lofty, carpeted with rugs, and contained somewhat heavy old-fashioned furniture. He was sitting on the sofa in the corner, dressed as though to go out, though he did not seem to be intending to do so. On the table before him stood a lamp with a shade. The sides and corners of the big room were left in shadow. His eyes looked dreamy and concentrated, not altogether tranquil; his face looked tired and had grown a little thinner. He really was ill with a swollen face; but the story of a tooth having been knocked out was an exaggeration. One had been loosened, but it had grown into its place again: he had had a cut on the inner side of the upper lip, but that, too, had healed. The swelling on his face had lasted all the week simply because the invalid would not have a doctor, and instead of having the swelling lanced had waited for it to go down. He would not hear of a doctor, and would scarcely allow even his mother to come near him, and then only for a moment, once a day, and only at dusk, after it was dark and before lights had been brought in. He did not receive Pyotr Stepanovitch either, though the latter ran round to Varvara Petrovna’s two or three times a day so long as he remained in the town. And now, at last, returning on the Monday morning after his three days’ absence, Pyotr Stepanovitch made a circuit of the town, and, after dining at Yulia Mihailovna’s, came at last in the evening to Varvara Petrovna, who was impatiently expecting him. The interdict had been removed, Nikolay Vsyevolodovitch was “at home.” Varvara Petrovna herself led the visitor to the door of the study; she had long looked forward to their meeting, and Pyotr Stepanovitch had promised to run to her and repeat what passed. She knocked timidly at Nikolay Vsyevolodovitch’s door, and getting no answer ventured to open the door a couple of inches. |
| – Nicolas, могу я ввести к тебе Петра Степановича? – тихо и сдержанно спросила она, стараясь разглядеть Николая Всеволодовича из-за лампы. | “Nicolas, may I bring Pyotr Stepanovitch in to see you?” she asked, in a soft and restrained voice, trying to make out her son’s face behind the lamp. |
| – Можно, можно, конечно можно! – громко и весело крикнул сам Петр Степанович, отворил дверь своею рукой и вошел. | “You can—you can, of course you can,” Pyotr Stepanovitch himself cried out, loudly and gaily. He opened the door with his hand and went in. |
| Николай Всеволодович не слыхал стука в дверь, а расслышал лишь только робкий вопрос мамаши, но не успел на него ответить. Пред ним в эту минуту лежало только что прочитанное им письмо, над которым он сильно задумался. Он вздрогнул, заслышав внезапный окрик Петра Степановича, и поскорее накрыл письмо попавшимся под руку преспапье, но не совсем удалось: угол письма и почти весь конверт выглядывали наружу. | Nikolay Vsyevolodovitch had not heard the knock at the door, and only caught his mother’s timid question, and had not had time to answer it. Before him, at that moment, there lay a letter he had just read over, which he was pondering deeply. He started, hearing Pyotr Stepanovitch’s sudden outburst, and hurriedly put the letter under a paper-weight, but did not quite succeed; a corner of the letter and almost the whole envelope showed. |
| – Я нарочно крикнул изо всей силы, чтобы вы успели приготовиться, – торопливо с удивительною наивностью прошептал Петр Степанович, подбегая к столу, и мигом уставился на преспапье и на угол письма. | “I called out on purpose that you might be prepared,” Pyotr Stepanovitch said hurriedly, with surprising naïveté, running up to the table, and instantly staring at the corner of the letter, which peeped out from beneath the paper-weight. |
| – И конечно успели подглядеть, как я прятал от вас под преспапье только что полученное мною письмо, – спокойно проговорил Николай Всеволодович, не трогаясь с места. | “And no doubt you had time to see how I hid the letter I had just received, under the paper-weight,” said Nikolay Vsyevolodovitch calmly, without moving from his place. |
| – Письмо? Бог с вами и с вашим письмом, мне что! – воскликнул гость, – но… главное, – зашептал он опять, обертываясь к двери, уже запертой, и кивая в ту сторону головой. | “A letter? Bless you and your letters, what are they to do with me?” cried the visitor. “But … what does matter …” he whispered again, turning to the door, which was by now closed, and nodding his head in that direction. |
| – Она никогда не подслушивает, – холодно заметил Николай Всеволодович. | “She never listens,” Nikolay Vsyevolodovitch observed coldly. |
| – То-есть если б и подслушивала! – мигом подхватил, весело возвышая голос и усаживаясь в кресло, Петр Степанович. – Я ничего против этого, я только теперь бежал поговорить наедине… Ну, наконец-то я к вам добился! Прежде всего как здоровье? Вижу, что прекрасно, и завтра, может быть, вы явитесь, – а? | “What if she did overhear?” cried Pyotr Stepanovitch, raising his voice cheerfully, and settling down in an arm-chair. “I’ve nothing against that, only I’ve come here now to speak to you alone. Well, at last I’ve succeeded in getting at you. First of all, how are you? I see you’re getting on splendidly. To-morrow you’ll show yourself again—eh?” |
| <<< | >>> |
| Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
Demons, by Fyodor Dostoevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 