Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky Bilingual Book Russian/English

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Бесы. Роман Федора Достоевского

Бесы. Роман Федора ДостоевскогоDemons, by Fyodor Dostoevsky
<<<>>>
Часть 2Part 2
CHAPTER IChapitre I
– Может быть.“Perhaps.”
– Разрешите их наконец, разрешите меня! – неистово зажестикулировал он с шутливым и приятным видом. – Если б вы знали, что я должен был им наболтать. А впрочем вы знаете. – Он засмеялся.“Set their minds at rest. Set mine at rest at last.” He gesticulated violently with a jocose and amiable air. “If only you knew what nonsense I’ve had to talk to them. You know, though.” He laughed.
– Всего не знаю. Я слышал только от матери, что вы очень… двигались.“I don’t know everything. I only heard from my mother that you’ve been … very active.”
– То-есть я ведь ничего определенного, – вскинулся вдруг Петр Степанович, как бы защищаясь от ужасного нападения, – знаете, я пустил в ход жену Шатова, то-есть слухи о ваших связях в Париже, чем и объяснялся конечно тот случай в воскресенье… вы не сердитесь?“Oh, well, I’ve said nothing definite,” Pyotr Stepanovitch flared up at once, as though defending himself from an awful attack. “I simply trotted out Shatov’s wife; you know, that is, the rumours of your liaison in Paris, which accounted, of course, for what happened on Sunday. You’re not angry?”
– Убежден, что вы очень старались.“I’m sure you’ve done your best.”
– Ну, я только этого и боялся. А впрочем что ж это значит: “очень старались”? Это ведь упрек. Впрочем вы прямо ставите, я всего больше боялся, идя сюда, что вы не захотите прямо поставить.“Oh, that’s just what I was afraid of. Though what does that mean, ‘done your best’? That’s a reproach, isn’t it? You always go straight for things, though.… What I was most afraid of, as I came here, was that you wouldn’t go straight for the point.”
– Я ничего и не хочу прямо ставить, – проговорил Николай Всеволодович с некоторым раздражением, но тотчас же усмехнулся.“I don’t want to go straight for anything,” said Nikolay Vsyevolodovitch with some irritation. But he laughed at once.
Akirill.com
– Я не про то; не про то, не ошибитесь, не про то! – замахал руками Петр Степанович, сыпля словами как горохом и тотчас же обрадовавшись раздражительности хозяина. – Я не стану вас раздражать нашим делом, особенно в вашем теперешнем положении. Я прибежал только о воскресном случае, и то в самую необходимую меру, потому нельзя же ведь. Я с самыми открытыми объяснениями, в которых нуждаюсь главное я, а не вы, – это для вашего самолюбия, но в то же время это и правда. Я пришел, чтобы быть с этих пор всегда откровенным.“I didn’t mean that, I didn’t mean that, don’t make a mistake,” cried Pyotr Stepanovitch, waving his hands, rattling his words out like peas, and at once relieved at his companion’s irritability. “I’m not going to worry you with our business, especially in your present position. I’ve only come about Sunday’s affair, and only to arrange the most necessary steps, because, you see, it’s impossible. I’ve come with the frankest explanations which I stand in more need of than you—so much for your vanity, but at the same time it’s true. I’ve come to be open with you from this time forward.”
– Стало быть, прежде были неоткровенны?“Then you have not been open with me before?”
– И вы это знаете сами. Я хитрил много раз… вы улыбнулись, очень рад улыбке, как предлогу для разъяснения; я ведь нарочно вызвал улыбку хвастливым словом “хитрил”, для того, чтобы вы тотчас же и рассердились: как это я смел подумать, что могу хитрить, а мне, чтобы сейчас же объясниться. Видите, видите, как я стал теперь откровенен! Ну-с, угодно вам выслушать?“You know that yourself. I’ve been cunning with you many times … you smile; I’m very glad of that smile as a prelude to our explanation. I provoked that smile on purpose by using the word ‘cunning,’ so that you might get cross directly at my daring to think I could be cunning, so that I might have a chance of explaining myself at once. You see, you see how open I have become now! Well, do you care to listen?”
В выражении лица Николая Всеволодовича, презрительно спокойном и даже насмешливом, несмотря на все очевидное желание гостя раздражить хозяина нахальностию своих заранее наготовленных и с намерением грубых наивностей, – выразилось наконец несколько тревожное любопытство.In the expression of Nikolay Vsyevolodovitch’s face, which was contemptuously composed, and even ironical, in spite of his visitor’s obvious desire to irritate him by the insolence of his premeditated and intentionally coarse naïvetés, there was, at last, a look of rather uneasy curiosity.
– Слушайте же, – завертелся Петр Степанович пуще прежнего. – Отправляясь сюда, то-есть вообще сюда, в этот город, десять дней назад, я конечно решился взять роль. Самое бы лучшее совсем без роли, свое собственное лицо, не так ли? Ничего нет хитрее, как собственное лицо, потому что никто не поверит. Я, признаться, хотел было взять дурачка, потому что дурачек легче, чем собственное лицо; но так как дурачек всё-таки крайность, а крайность возбуждает любопытство, то я и остановился на собственном лице окончательно. Ну-с, какое же мое собственное лицо? Золотая средина: ни глуп, ни умен, довольно бездарен и с луны соскочил, как говорят здесь благоразумные люди, не так ли?“Listen,” said Pyotr Stepanovitch, wriggling more than ever, “when I set off to come here, I mean here in the large sense, to this town, ten days ago, I made up my mind, of course, to assume a character. It would have been best to have done without anything, to have kept one’s own character, wouldn’t it? There is no better dodge than one’s own character, because no one believes in it. I meant, I must own, to assume the part of a fool, because it is easier to be a fool than to act one’s own character; but as a fool is after all something extreme, and anything extreme excites curiosity, I ended by sticking to my own character. And what is my own character? The golden mean: neither wise nor foolish, rather stupid, and dropped from the moon, as sensible people say here, isn’t that it?”
– Что ж, может быть и так, – чуть-чуть улыбнулся Николай Всеволодович.“Perhaps it is,” said Nikolay Vsyevolodovitch, with a faint smile.
– А, вы согласны – очень рад; я знал вперед, что это ваши собственные мысли… Не беспокойтесь, не беспокойтесь, я не сержусь и вовсе не для того определил себя в таком виде, чтобы вызвать ваши обратные похвалы: “нет, дескать, вы не бездарны, нет, дескать, вы умны”… А, вы опять улыбаетесь!.. Я опять попался. Вы не сказали бы: “вы умны”, ну и положим; я всё допускаю. Passons, как говорит папаша, и, в скобках, не сердитесь на мое многословие. Кстати вот и пример: я всегда говорю много, то-есть много слов, и тороплюсь, и у меня всегда не выходит. А почему я говорю много слов и у меня не выходит? Потому что говорить не умею. Те, которые умеют хорошо говорить, те коротко говорят. Вот, стало быть, у меня и бездарность, – не правда ли? Но так как этот дар бездарности у меня уже есть натуральный, так почему мне им не воспользоваться искусственно? Я и пользуюсь. Правда, собираясь сюда, я было подумал сначала молчать; но ведь молчать – большой талант, и, стало быть, мне неприлично, а во-вторых, молчать всё-таки ведь опасно; ну я и решил окончательно, что лучше всего говорить, но именно по-бездарному, то-есть много, много, много, очень торопиться доказывать и под конец всегда спутаться в своих собственных доказательствах, так чтобы слушатель отошел от вас без конца, разведя руки, а всего бы лучше плюнув. Выйдет, во-первых, что вы уверили в своем простодушии, очень надоели и были непоняты – все три выгоды разом! Помилуйте, кто после этого станет вас подозревать в таинственных замыслах? Да всякий из них лично обидится на того, кто скажет, что я с тайными замыслами. А я к тому же иногда рассмешу – а это уж драгоценно. Да они мне теперь всё простят уже за то одно, что мудрец, издававший там прокламации, оказался здесь глупее их самих, не так ли? По вашей улыбке вижу, что одобряете.“Ah, you agree—I’m very glad; I knew beforehand that it was your own opinion.… You needn’t trouble, I am not annoyed, and I didn’t describe myself in that way to get a flattering contradiction from you—no, you’re not stupid, you’re clever.… Ah! you’re smiling again!… I’ve blundered once more. You would not have said ‘you’re clever,’ granted; I’ll let it pass anyway. Passons, as papa says, and, in parenthesis, don’t be vexed with my verbosity. By the way, I always say a lot, that is, use a great many words and talk very fast, and I never speak well. And why do I use so many words, and why do I never speak well? Because I don’t know how to speak. People who can speak well, speak briefly. So that I am stupid, am I not? But as this gift of stupidity is natural to me, why shouldn’t I make skilful use of it? And I do make use of it. It’s true that as I came here, I did think, at first, of being silent. But you know silence is a great talent, and therefore incongruous for me, and secondly silence would be risky, anyway. So I made up my mind finally that it would be best to talk, but to talk stupidly—that is, to talk and talk and talk—to be in a tremendous hurry to explain things, and in the end to get muddled in my own explanations, so that my listener would walk away without hearing the end, with a shrug, or, better still, with a curse. You succeed straight off in persuading them of your simplicity, in boring them and in being incomprehensible—three advantages all at once! Do you suppose anybody will suspect you of mysterious designs after that? Why, every one of them would take it as a personal affront if anyone were to say I had secret designs. And I sometimes amuse them too, and that’s priceless. Why, they’re ready to forgive me everything now, just because the clever fellow who used to publish manifestoes out there turns out to be stupider than themselves—that’s so, isn’t it? From your smile I see you approve.”
Николай Всеволодович вовсе, впрочем, не улыбался, а напротив слушал нахмуренно и несколько нетерпеливо.Nikolay Vsyevolodovitch was not smiling at all, however. On the contrary, he was listening with a frown and some impatience.
– А? Что? Вы, кажется, сказали: “всё равно”? – затрещал Петр Степанович (Николай Всеволодович вовсе ничего не говорил). – Конечно, конечно; уверяю вас, что я вовсе не для того, чтобы вас товариществом компрометировать. А знаете, вы ужасно сегодня вскидчивы; я к вам прибежал с открытою и веселою душой, а вы каждое мое словцо в лыко ставите; уверяю же вас, что сегодня ни о чем щекотливом не заговорю, слово даю, и на все ваши условия заранее согласен!“Eh? What? I believe you said ‘no matter.’”
Pyotr Stepanovitch rattled on. (Nikolay Vsyevolodovitch had said nothing at all.) “Of course, of course. I assure you I’m not here to compromise you by my company, by claiming you as my comrade. But do you know you’re horribly captious to-day; I ran in to you with a light and open heart, and you seem to be laying up every word I say against me. I assure you I’m not going to begin about anything shocking to-day, I give you my word, and I agree beforehand to all your conditions.”
Николай Всеволодович упорно молчал.Nikolay Vsyevolodovitch was obstinately silent.
– А? Что? Вы что-то сказали? Вижу, вижу, что я опять, кажется, сморозил; вы не предлагали условий, да и не предложите, верю, верю, ну успокойтесь; я и сам ведь знаю, что мне не стоит их предлагать, так ли? Я за вас вперед отвечаю и – уж конечно от бездарности; бездарность и бездарность… Вы смеетесь? А? Что?“Eh? What? Did you say something? I see, I see that I’ve made a blunder again, it seems; you’ve not suggested conditions and you’re not going to; I believe you, I believe you; well, you can set your mind at rest; I know, of course, that it’s not worth while for me to suggest them, is it? I’ll answer for you beforehand, and—just from stupidity, of course; stupidity again.… You’re laughing? Eh? What?”
– Ничего, – усмехнулся наконец Николай Всеволодович, – я припомнил сейчас, что действительно обозвал вас как-то бездарным, но вас тогда не было, значит, вам передали… Я бы вас просил поскорее к делу.“Nothing,” Nikolay Vsyevolodovitch laughed at last. “I just remembered that I really did call you stupid, but you weren’t there then, so they must have repeated it.… I would ask you to make haste and come to the point.”
– Да, я ведь у дела и есть, я именно по поводу воскресенья! – залепетал Петр Степанович, – ну чем, чем я был в воскресенье, как по-вашему? Именно торопливою срединною бездарностию, и я самым бездарнейшим образом овладел разговором силой. Но мне всё простили, потому что я, во-первых, с луны, это, кажется, здесь теперь у всех решено; а во-вторых, потому, что милую историйку рассказал и всех вас выручил, так ли, так ли?“Why, but I am at the point! I am talking about Sunday,” babbled Pyotr Stepanovitch. “Why, what was I on Sunday? What would you call it? Just fussy, mediocre stupidity, and in the stupidest way I took possession of the conversation by force. But they forgave me everything, first because I dropped from the moon, that seems to be settled here, now, by every one; and, secondly, because I told them a pretty little story, and got you all out of a scrape, didn’t they, didn’t they?”
– То-есть именно так рассказали, чтоб оставить сомнение и выказать нашу стачку и подтасовку, тогда как стачки не было, и я вас ровно ни о чем не просил.“That is, you told your story so as to leave them in doubt and suggest some compact and collusion between us, when there was no collusion and I’d not asked you to do anything.”
– Именно, именно! – как бы в восторге подхватил Петр Степанович. – Я именно так и делал, чтобы вы всю пружину эту заметили; я ведь для вас, главное, и ломался, потому что вас ловил и хотел компрометировать. Я, главное, хотел узнать, в какой степени вы боитесь.“Just so, just so!” Pyotr Stepanovitch caught him up, apparently delighted. “That’s just what I did do, for I wanted you to see that I implied it; I exerted myself chiefly for your sake, for I caught you and wanted to compromise you, above all I wanted to find out how far you’re afraid.”
– Любопытно, почему вы так теперь откровенны?“It would be interesting to know why you are so open now?”
– Не сердитесь, не сердитесь, не сверкайте глазами. Впрочем вы не сверкаете. Вам любопытно, почему я так откровенен? Да именно потому, что всё теперь переменилось, кончено, прошло и песком заросло. Я вдруг переменил об вас свои мысли. Старый путь кончен совсем; теперь я уже никогда не стану вас компрометировать старым путем, теперь новым путем.“Don’t be angry, don’t be angry, don’t glare at me.… You’re not, though. You wonder why I am so open? Why, just because it’s all changed now; of course, it’s over, buried under the sand. I’ve suddenly changed my ideas about you. The old way is closed; now I shall never compromise you in the old way, it will be in a new way now.”
– Переменили тактику?“You’ve changed your tactics?”
– Тактики нет. Теперь во всем ваша полная воля, то-есть хотите сказать да, а хотите, скажете нет. Вот моя новая тактика. А о нашем деле не заикнусь до тех самых пор, пока сами не прикажете. Вы смеетесь? На здоровье; я и сам смеюсь. Но я теперь серьезно, серьезно, серьезно, хотя тот, кто так торопится, конечно бездарен, не правда ли? Всё равно, пусть бездарен, а я серьезно, серьезно.“There are no tactics. Now it’s for you to decide in everything, that is, if you want to, say yes, and if you want to, say no. There you have my new tactics. And I won’t say a word about our cause till you bid me yourself. You laugh? Laugh away. I’m laughing myself. But I’m in earnest now, in earnest, in earnest, though a man who is in such a hurry is stupid, isn’t he? Never mind, I may be stupid, but I’m in earnest, in earnest.”
Он действительно проговорил серьезно, совсем другим тоном и в каком-то особенном волнении, так что Николай Всеволодович поглядел на него с любопытством.He really was speaking in earnest in quite a different tone, and with a peculiar excitement, so that Nikolay Vsyevolodovitch looked at him with curiosity.
– Вы говорите, что обо мне мысли переменили? – спросил он.“You say you’ve changed your ideas about me?” he asked.
– Я переменил об вас мысли в ту минуту, как вы после Шатова взяли руки назад, и довольно, довольно, пожалуста без вопросов, больше ничего теперь не скажу.“I changed my ideas about you at the moment when you drew your hands back after Shatov’s attack, and, that’s enough, that’s enough, no questions, please, I’ll say nothing more now.”
Он было вскочил, махая руками, точно отмахиваясь от вопросов; но так как вопросов не было, а уходить было не за чем, то он и опустился опять в кресла, несколько успокоившись.He jumped up, waving his hands as though waving off questions. But as there were no questions, and he had no reason to go away, he sank into an arm-chair again, somewhat reassured.
– Кстати, в скобках, – затараторил он тотчас же, – здесь одни болтают, будто вы его убьете, и пари держат, так что Лембке думал даже тронуть полицию, но Юлия Михайловна запретила… Довольно, довольно об этом, я только, чтоб известить. Кстати опять: я Лебядкиных в тот же день переправил, вы знаете; получили мою записку с их адресом?“By the way, in parenthesis,” he rattled on at once, “some people here are babbling that you’ll kill him, and taking bets about it, so that Lembke positively thought of setting the police on, but Yulia Mihailovna forbade it.… But enough about that, quite enough, I only spoke of it to let you know. By the way, I moved the Lebyadkins the same day, you know; did you get my note with their address?”
– Получил тогда же.“I received it at the time.”
– Это уж я не по “бездарности”; это я искренно, от готовности. Если вышло бездарно, то зато было искренно.“I didn’t do that by way of ‘stupidity.’ I did it genuinely, to serve you. If it was stupid, anyway, it was done in good faith.”
– Да, ничего, может, так и надо… – раздумчиво промолвил Николай Всеволодович; – только записок больше ко мне не пишите, прошу вас.“Oh, all right, perhaps it was necessary.…” said Nikolay Vsyevolodovitch dreamily, “only don’t write any more letters to me, I beg you.”
– Невозможно было, всего одну.“Impossible to avoid it. It was only one.”
– Так Липутин знает?“So Liputin knows?”
– Невозможно было; но Липутин, сами знаете, не смеет… Кстати надо бы к нашим сходить, то-есть к ним, а не к нашим, а то вы опять лыко в строку. Да не беспокойтесь, не сейчас, а когда-нибудь. Сейчас дождь идет. Я им дам знать, они соберутся, и мы вечером. Они так и ждут, разиня рты, как галчаты в гнезде, какого мы им привезли гостинцу? Горячий народ. Книжки вынули, спорить собираются. Виргинский – общечеловек, Липутин – фурьерист, при большой наклонности к полицейским делам; человек, я вам скажу, дорогой в одном отношении, но требующий во всех других строгости; и наконец тот с длинными ушами, тот свою собственную систему прочитает. И, знаете, они обижены, что я к ним небрежно и водой их окачиваю, хе-хе! А сходить надо непременно.“Impossible to help it: but Liputin, you know yourself, dare not … By the way, you ought to meet our fellows, that is, the fellows not our fellows, or you’ll be finding fault again. Don’t disturb yourself, not just now, but sometime. Just now it’s raining. I’ll let them know, they’ll meet together, and we’ll go in the evening. They’re waiting, with their mouths open like young crows in a nest, to see what present we’ve brought them. They’re a hot-headed lot. They’ve brought out leaflets, they’re on the point of quarrelling. Virginsky is a universal humanity man, Liputin is a Fourierist with a marked inclination for police work; a man, I assure you, who is precious from one point of view, though he requires strict supervision in all others; and, last of all, that fellow with the long ears, he’ll read an account of his own system. And do you know, they’re offended at my treating them casually, and throwing cold water over them, but we certainly must meet.”
– Вы там каким-нибудь шефом меня представили? – как можно небрежнее выпустил Николай Всеволодович. Петр Степанович быстро посмотрел на него.“You’ve made me out some sort of chief?” Nikolay Vsyevolodovitch dropped as carelessly as possible. Pyotr Stepanovitch looked quickly at him.
– Кстати, – подхватил он, как бы не расслышав и поскорей заминая, – я ведь по два, по три раза являлся к многоуважаемой Варваре Петровне и тоже много принужден был говорить.“By the way,” he interposed, in haste to change the subject, as though he had not heard. “I’ve been here two or three times, you know, to see her excellency, Varvara Petrovna, and I have been obliged to say a great deal too.”
– Воображаю.“So I imagine.”
– Нет, не воображайте, я просто говорил, что вы не убьете, ну и там прочие сладкие вещи. И вообразите: она на другой день уже знала, что я Марью Тимофеевну за реку переправил, это вы ей сказали?“No, don’t imagine, I’ve simply told her that you won’t kill him, well, and other sweet things. And only fancy; the very next day she knew I’d moved Marya Timofyevna beyond the river. Was it you told her?”
– Не думал.“I never dreamed of it!”
– Так и знал, что не вы. Кто ж бы мог кроме вас? Интересно.“I knew it wasn’t you. Who else could it be? It’s interesting.”
– Липутин, разумеется.“Liputin, of course.”
– Н-нет, не Липутин, – пробормотал, нахмурясь, Петр Степанович; – это я узнаю кто. Тут похоже на Шатова… Впрочем вздор, оставим это! Это, впрочем, ужасно важно… Кстати, я всё ждал, что ваша матушка так вдруг и брякнет мне главный вопрос… Ах, да, все дни сначала она была страшно угрюма, а вдруг сегодня приезжаю – вся так и сияет. Это что же?“N-no, not Liputin,” muttered Pyotr Stepanovitch, frowning; “I’ll find out who. It’s more like Shatov.… That’s nonsense though. Let’s leave that! Though it’s awfully important.… By the way, I kept expecting that your mother would suddenly burst out with the great question.… Ach! yes, she was horribly glum at first, but suddenly, when I came to-day, she was beaming all over, what does that mean?”
– Это она потому, что я сегодня ей слово дал через пять дней к Лизавете Николаевне посвататься, – проговорил вдруг Николай Всеволодович с неожиданною откровенностию.“It’s because I promised her to-day that within five days I’ll be engaged to Lizaveta Nikolaevna,” Nikolay Vsyevolodovitch said with surprising openness.
– А, ну… да конечно, – пролепетал Петр Степанович, как бы замявшись; – там слухи о помолвке, вы знаете? Верно, однако. Но вы правы, она из-под венца прибежит, стоит вам только кликнуть. Вы не сердитесь, что я так?“Oh!… Yes, of course,” faltered Pyotr Stepanovitch, seeming disconcerted. “There are rumours of her engagement, you know. It’s true, too. But you’re right, she’d run from under the wedding crown, you’ve only to call to her. You’re not angry at my saying so?”
– Нет, не сержусь.“No, I’m not angry.”
– Я замечаю, что вас сегодня ужасно трудно рассердить, и начинаю вас бояться. Мне ужасно любопытно, как вы завтра явитесь. Вы наверно много штук приготовили. Вы не сердитесь на меня, что я так?
Akirill.com
“I notice it’s awfully hard to make you angry to-day, and I begin to be afraid of you. I’m awfully curious to know how you’ll appear to-morrow. I expect you’ve got a lot of things ready. You’re not angry at my saying so?”
Николай Всеволодович совсем не ответил, что совсем уже раздражило Петра Степановича.Nikolay Vsyevolodovitch made no answer at all, which completed Pyotr Stepanovitch’s irritation.
– Кстати, это вы серьезно мамаше насчет Лизаветы Николаевны? – спросил он.“By the way, did you say that in earnest to your mother, about Lizaveta Nikolaevna?” he asked.
Николай Всеволодович пристально и холодно посмотрел на него.Nikolay Vsyevolodovitch looked coldly at him.
– А, понимаю, чтобы только успокоить, ну да.“Oh, I understand, it was only to soothe her, of course.”
– А если бы серьезно? – твердо спросил Николай Всеволодович.“And if it were in earnest?” Nikolay Vsyevolodovitch asked firmly.
– Что ж, и с богом, как в этих случаях говорится, делу не повредит (видите, я не сказал, нашему делу, вы словцо наше не любите), а я… а я что ж, я к вашим услугам, сами знаете.“Oh, God bless you then, as they say in such cases. It won’t hinder the cause (you see, I don’t say ‘our,’ you don’t like the word ‘our’) and I … well, I … am at your service, as you know.”
– Вы думаете?“You think so?”
– Я ничего, ничего не думаю, – заторопился, смеясь, Петр Степанович, – потому что знаю, вы о своих делах сами наперед обдумали, и что у вас всё придумано. Я только про то, что я серьезно к вашим услугам, всегда и везде и во всяком случае, то-есть во всяком, понимаете это?“I think nothing—nothing,” Pyotr Stepanovitch hurriedly declared, laughing, “because I know you consider what you’re about beforehand for yourself, and everything with you has been thought out. I only mean that I am seriously at your service, always and everywhere, and in every sort of circumstance, every sort really, do you understand that?”
Николай Всеволодович зевнул.Nikolay Vsyevolodovitch yawned.
– Надоел я вам, – вскочил вдруг Петр Степанович, схватывая свою круглую, совсем новую шляпу и как бы уходя, а между тем всё еще оставаясь и продолжая говорить беспрерывно, хотя и стоя, иногда шагая по комнате и в одушевленных местах разговора ударяя себя шляпой по коленке.“I’ve bored you,” Pyotr Stepanovitch cried, jumping up suddenly, and snatching his perfectly new round hat as though he were going away. He remained and went on talking, however, though he stood up, sometimes pacing about the room and tapping himself on the knee with his hat at exciting parts of the conversation.
– Я думал еще повеселить вас Лембками, – весело вскричал он.“I meant to amuse you with stories of the Lembkes, too,” he cried gaily.
– Нет уж, после бы. Как однако здоровье Юлии Михайловны?“Afterwards, perhaps, not now. But how is Yulia Mihailovna?”
– Какой это у вас у всех однако светский прием: вам до ее здоровья всё равно, что до здоровья серой кошки, а между тем спрашиваете. Я это хвалю. Здорова и вас уважает до суеверия, до суеверия многого от вас ожидает. О воскресном случае молчит и уверена, что вы всё сами победите одним появлением. Ей богу, она воображает, что вы уж бог знает что можете. Впрочем вы теперь загадочное и романическое лицо, пуще чем когда-нибудь – чрезвычайно выгодное положение. Все вас ждут до невероятности. Я вот уехал – было горячо, а теперь еще пуще. Кстати, спасибо еще раз за письмо. Они все графа К. боятся. Знаете, они считают вас, кажется, за шпиона? Я поддакиваю, вы не сердитесь?“What conventional manners all of you have! Her health is no more to you than the health of the grey cat, yet you ask after it. I approve of that. She’s quite well, and her respect for you amounts to a superstition, her immense anticipations of you amount to a superstition. She does not say a word about what happened on Sunday, and is convinced that you will overcome everything yourself by merely making your appearance. Upon my word! She fancies you can do anything. You’re an enigmatic and romantic figure now, more than ever you were—extremely advantageous position. It is incredible how eager every one is to see you. They were pretty hot when I went away, but now it is more so than ever. Thanks again for your letter. They are all afraid of Count K. Do you know they look upon you as a spy? I keep that up, you’re not angry?”
– Ничего.“It does not matter.”
– Это ничего; это в дальнейшем необходимо. У них здесь свои порядки. Я конечно поощряю; Юлия Михайловна во главе, Гаганов тоже… Вы смеетесь? Да ведь я с тактикой; я вру, вру, а вдруг и умное слово скажу, именно тогда, когда они все его ищут. Они окружат меня, а я опять начну врать. На меня уже все махнули; “со способностями, говорят, но с луны соскочил”. Лембке меня в службу зовет, чтоб я выправился. Знаете, я его ужасно третирую, то-есть компрометирую, так и лупит глаза. Юлия Михайловна поощряет. Да, кстати, Гаганов на вас ужасно сердится. Вчера в Духове говорил мне о вас прескверно. Я ему тотчас же всю правду, то-есть, разумеется, не всю правду. Я у него целый день в Духове прожил. Славное имение, хороший дом.“It does not matter; it’s essential in the long run. They have their ways of doing things here. I encourage it, of course; Yulia Mihailovna, in the first place, Gaganov too.… You laugh? But you know I have my policy; I babble away and suddenly I say something clever just as they are on the look-out for it. They crowd round me and I humbug away again. They’ve all given me up in despair by now: ‘he’s got brains but he’s dropped from the moon.’ Lembke invites me to enter the service so that I may be reformed. You know I treat him mockingly, that is, I compromise him and he simply stares. Yulia Mihailovna encourages it. Oh, by the way, Gaganov is in an awful rage with you. He said the nastiest things about you yesterday at Duhovo. I told him the whole truth on the spot, that is, of course, not the whole truth. I spent the whole day at Duhovo. It’s a splendid estate, a fine house.”
– Так он разве и теперь в Духове? – вдруг вскинулся Николай Всеволодович, почти вскочив и сделав сильное движение вперед.“Then is he at Duhovo now?” Nikolay Vsyevolodovitch broke in suddenly, making a sudden start forward and almost leaping up from his seat.
– Нет, меня же и привез сюда давеча утром, мы вместе воротились, – проговорил Петр Степанович, как бы совсем не заметив мгновенного волнения Николая Всеволодовича. – Что это, я книгу уронил, – нагнулся он поднять задетый им кипсек. Женщины Бальзака, с картинками, – развернул он вдруг, – не читал. Лембке тоже романы пишет.“No, he drove me here this morning, we returned together,” said Pyotr Stepanovitch, appearing not to notice Stavrogin’s momentary excitement. “What’s this? I dropped a book.” He bent down to pick up the “keepsake” he had knocked down. “‘The Women of Balzac,’ with illustrations.” He opened it suddenly. “I haven’t read it. Lembke writes novels too.”
– Да? – спросил Николай Всеволодович как бы заинтересовавшись.“Yes?” queried Nikolay Vsyevolodovitch, as though beginning to be interested.
– На русском языке, потихоньку, разумеется. Юлия Михайловна знает и позволяет. Колпак; впрочем с приемами; у них это выработано. Экая строгость форм, экая выдержанность! Вот бы нам что-нибудь в этом роде.“In Russian, on the sly, of course, Yulia Mihailovna knows and allows it. He’s henpecked, but with good manners; it’s their system. Such strict form—such self-restraint! Something of the sort would be the thing for us.”
– Вы хвалите администрацию?“You approve of government methods?”
– Да еще же бы нет! Единственно, что в России есть натурального и достигнутого… не буду, не буду, – вскинулся он вдруг, – я не про то, о деликатном ни слова. Однако прощайте, вы какой-то зеленый.“I should rather think so! It’s the one thing that’s natural and practicable in Russia.… I won’t … I won’t,” he cried out suddenly, “I’m not referring to that—not a word on delicate subjects. Good-bye, though, you look rather green.”
– Лихорадка у меня.“I’m feverish.”
– Можно поверить, ложитесь-ка. Кстати: здесь скопцы есть в уезде, любопытный народ… Впрочем потом. А впрочем вот еще анекдотик: тут по уезду пехотный полк. В пятницу вечером я в Б-цах с офицерами пил. Там ведь у нас три приятеля, vous comprenez? Об атеизме говорили и уж разумеется, бога раскассировали. Рады, визжат. Кстати, Шатов уверяет, что если в России бунт начинать, то чтобы непременно начать с атеизма. Может, и правда. Один седой бурбон капитан сидел, сидел, всё молчал, ни слова не говорил, вдруг становится среди комнаты и, знаете, громко так, как бы сам с собой: “Если бога нет, то какой же я после того капитан?” Взял фуражку, развел руки, и вышел.“I can well believe it; you should go to bed. By the way, there are Skoptsi here in the neighbourhood—they’re curious people … of that later, though. Ah, here’s another anecdote. There’s an infantry regiment here in the district. I was drinking last Friday evening with the officers. We’ve three friends among them, vous comprenez? They were discussing atheism and I need hardly say they made short work of God. They were squealing with delight. By the way, Shatov declares that if there’s to be a rising in Russia we must begin with atheism. Maybe it’s true. One grizzled old stager of a captain sat mum, not saying a word. All at once he stands up in the middle of the room and says aloud, as though speaking to himself: ‘If there’s no God, how can I be a captain then?’ He took up his cap and went out, flinging up his hands.”
– Довольно цельную мысль выразил, – зевнул в третий раз Николай Всеволодович.“He expressed a rather sensible idea,” said Nikolay Vsyevolodovitch, yawning for the third time.
– Да? Я не понял; вас хотел спросить. Ну, что бы вам еще: интересная фабрика Шпигулиных; тут, как вы знаете, пятьсот рабочих, рассадник холеры, не чистят пятнадцать лет и фабричных усчитывают; купцы миллионеры. Уверяю вас, что между рабочими иные об Internationale имеют понятие. Что, вы улыбнулись? Сами увидите, дайте мне только самый, самый маленький срок! Я уже просил у вас срока, а теперь еще прошу, и тогда… а впрочем виноват, не буду, не буду, я не про то, не морщитесь. Однако прощайте. Что ж я? – воротился он вдруг с дороги, – совсем забыл, самое главное: мне сейчас говорили, что наш ящик из Петербурга пришел.“Yes? I didn’t understand it; I meant to ask you about it. Well what else have I to tell you? The Shpigulin factory’s interesting; as you know, there are five hundred workmen in it, it’s a hotbed of cholera, it’s not been cleaned for fifteen years and the factory hands are swindled. The owners are millionaires. I assure you that some among the hands have an idea of the Internationale. What, you smile? You’ll see—only give me ever so little time! I’ve asked you to fix the time already and now I ask you again and then.… But I beg your pardon, I won’t, I won’t speak of that, don’t frown. There!” He turned back suddenly. “I quite forgot the chief thing. I was told just now that our box had come from Petersburg.”
– То-есть? – посмотрел Николай Всеволодович, не понимая.“You mean …” Nikolay Vsyevolodovitch looked at him, not understanding.
– То-есть ваш ящик, ваши вещи, с фраками, панталонами и бельем; пришел? Правда?“Your box, your things, coats, trousers, and linen have come. Is it true?”
– Да, мне что-то давеча говорили.“Yes … they said something about it this morning.”
– Ах, так нельзя ли сейчас!..“Ach, then can’t I open it at once!…”
– Спросите у Алексея.“Ask Alexey.”
– Ну, завтра, завтра? Там ведь с вашими вещами и мой пиджак, фрак и трое панталон, от Шармера, по вашей рекомендации, помните?“Well, to-morrow, then, will to-morrow do? You see my new jacket, dress-coat and three pairs of trousers are with your things, from Sharmer’s, by your recommendation, do you remember?”
– Я слышал, что вы здесь, говорят, джентльменничаете? – усмехнулся Николай Всеволодович. – Правда, что вы у берейтера верхом хотите учиться?“I hear you’re going in for being a gentleman here,” said Nikolay Vsyevolodovitch with a smile. “Is it true you’re going to take lessons at the riding school?”
Петр Степанович улыбнулся искривленною улыбкой.Pyotr Stepanovitch smiled a wry smile.
– Знаете, – заторопился он вдруг чрезмерно, каким-то вздрагивающим и пресекающимся голосом, – знаете, Николай Всеволодович, мы оставим насчет личностей, не так ли, раз навсегда? Вы, разумеется, можете меня презирать сколько угодно, если вам так смешно, но всё-таки бы лучше без личностей несколько времени, так ли?“I say,” he said suddenly, with excessive haste in a voice that quivered and faltered, “I say, Nikolay Vsyevolodovitch, let’s drop personalities once for all. Of course, you can despise me as much as you like if it amuses you—but we’d better dispense with personalities for a time, hadn’t we?”
– Хорошо, я больше не буду, – промолвил Николай Всеволодович. Петр Степанович усмехнулся, стукнул по коленке шляпой, ступил с одной ноги на другую и принял прежний вид.“All right,” Nikolay Vsyevolodovitch assented.
Pyotr Stepanovitch grinned, tapped his knee with his hat, shifted from one leg to the other, and recovered his former expression.
– Здесь иные считают меня даже вашим соперником у Лизаветы Николаевны, как же мне о наружности не заботиться? – засмеялся он. – Это кто же однако вам доносит? Гм. Ровно восемь часов; ну, я в путь; я к Варваре Петровне обещал зайти, но спасую, а вы ложитесь и завтра будете бодрее. На дворе дождь и темень, у меня впрочем извозчик, потому что на улицах здесь по ночам не спокойно… Ах как кстати: здесь в городе и около бродит теперь один Федька-каторжный, беглый из Сибири, представьте, мой бывший дворовый человек, которого папаша лет пятнадцать тому в солдаты упек и деньги взял. Очень замечательная личность.“Some people here positively look upon me as your rival with Lizaveta Nikolaevna, so I must think of my appearance, mustn’t I,” he laughed. “Who was it told you that though? H’m. It’s just eight o’clock; well I must be off. I promised to look in on Varvara Petrovna, but I shall make my escape. And you go to bed and you’ll be stronger to-morrow. It’s raining and dark, but I’ve a cab, it’s not over safe in the streets here at night.… Ach, by the way, there’s a run-away convict from Siberia, Fedka, wandering about the town and the neighbourhood. Only fancy, he used to be a serf of mine, and my papa sent him for a soldier fifteen years ago and took the money for him. He’s a very remarkable person.”
– Вы… с ним говорили?-вскинул глазами Николай Всеволодович.“You have been talking to him?” Nikolay Vsyevolodovitch scanned him.
– Говорил. От меня не прячется. На всё готовая личность, на всё; за деньги, разумеется, но есть и убеждения, в своем роде конечно. Ах да, вот и опять кстати: если вы давеча серьезно о том замысле, помните, насчет Лизаветы Николаевны, то возобновляю вам еще раз, что и я тоже на всё готовая личность, во всех родах, каких угодно, и совершенно к вашим услугам… Что это, вы за палку хватаетесь? Ах нет, вы не за палку… Представьте, мне показалось, что вы палку ищете?“I have. He lets me know where he is. He’s ready for anything, anything, for money of course, but he has convictions, too, of a sort, of course. Oh yes, by the way, again, if you meant anything of that plan, you remember, about Lizaveta Nikolaevna, I tell you once again, I too am a fellow ready for anything of any kind you like, and absolutely at your service.… Hullo! are you reaching for your stick. Oh no … only fancy … I thought you were looking for your stick.”
Николай Всеволодович ничего не искал и ничего не говорил, но действительно он привстал как-то вдруг, с каким-то странным движением в лице.Nikolay Vsyevolodovitch was looking for nothing and said nothing. But he had risen to his feet very suddenly with a strange look in his face.
– Если вам тоже понадобится что-нибудь насчет господина Гаганова, – брякнул вдруг Петр Степанович, уж прямехонько кивая на преспапье, – то, разумеется, я могу всё устроить и убежден, что вы меня не обойдете.“If you want any help about Mr. Gaganov either,” Pyotr Stepanovitch blurted out suddenly, this time looking straight at the paper-weight, “of course I can arrange it all, and I’m certain you won’t be able to manage without me.”
Он вдруг вышел, не дожидаясь ответа, но высунул еще раз голову из-за двери:He went out suddenly without waiting for an answer, but thrust his head in at the door once more.
– Я потому так, – прокричал он скороговоркой, – что ведь Шатов, например, тоже не имел права рисковать тогда жизнью в воскресенье, когда к вам подошел, так ли? Я бы желал, чтобы вы это заметили.“I mention that,” he gabbled hurriedly, “because Shatov had no right either, you know, to risk his life last Sunday when he attacked you, had he? I should be glad if you would make a note of that.”
Он исчез опять, не дожидаясь ответа.He disappeared again without waiting for an answer.
IV.IV.
Может быть, он думал, исчезая, что Николай Всеволодович, оставшись один, начнет колотить кулаками в стену, и уж конечно бы рад был подсмотреть, если б это было возможно. Но он очень бы обманулся: Николай Всеволодович оставался спокоен. Минуты две он простоял у стола в том же положении, повидимому, очень задумавшись; но вскоре вялая, холодная улыбка выдавилась на его губах. Он медленно уселся на диван, на свое прежнее место в углу, и закрыл глаза, как бы от усталости. Уголок письма по-прежнему выглядывал из-под преспапье, но он и не пошевелился поправить.Perhaps he imagined, as he made his exit, that as soon as he was left alone, Nikolay Vsyevolodovitch would begin beating on the wall with his fists, and no doubt he would have been glad to see this, if that had been possible. But, if so, he was greatly mistaken. Nikolay Vsyevolodovitch was still calm. He remained standing for two minutes in the same position by the table, apparently plunged in thought, but soon a cold and listless smile came on to his lips. He slowly sat down again in the same place in the corner of the sofa, and shut his eyes as though from weariness. The corner of the letter was still peeping from under the paperweight, but he didn’t even move to cover it.
Akirill.com
Скоро он забылся совсем. Варвара Петровна, измучившая себя в эти дни заботами, не вытерпела, и по уходе Петра Степановича, обещавшего к ней зайти и не сдержавшего обещания, рискнула сама навестить Nicolas, несмотря на неуказанное время. Ей всё мерещилось: не скажет ли он наконец чего-нибудь окончательно? Тихо как и давеча постучалась она в дверь, и, опять не получая ответа, отворила сама. Увидав, что Nicolas сидит что-то слишком уж неподвижно, она с бьющимся сердцем осторожно приблизилась сама к дивану. Ее как бы поразило, что он так скоро заснул и что может так спать, так прямо сидя и так неподвижно; даже дыхания почти нельзя было заметить. Лицо было бледное и суровое, но совсем как бы застывшее, недвижимое; брови немного сдвинуты и нахмурены; решительно он походил на бездушную восковую фигуру. Она простояла над ним минуты три, едва переводя дыхание, и вдруг ее обнял страх; она вышла на цыпочках, приостановилась в дверях, наскоро перекрестила его и удалилась незамеченная, с новым тяжелым ощущением и с новою тоской.He soon sank into complete forgetfulness.
When Pyotr Stepanovitch went out without coming to see her, as he had promised, Varvara Petrovna, who had been worn out by anxiety during these days, could not control herself, and ventured to visit her son herself, though it was not her regular time. She was still haunted by the idea that he would tell her something conclusive. She knocked at the door gently as before, and again receiving no answer, she opened the door. Seeing that Nikolay Vsyevolodovitch was sitting strangely motionless, she cautiously advanced to the sofa with a throbbing heart. She seemed struck by the fact that he could fall asleep so quickly and that he could sleep sitting like that, so erect and motionless, so that his breathing even was scarcely perceptible. His face was pale and forbidding, but it looked, as it were, numb and rigid. His brows were somewhat contracted and frowning. He positively had the look of a lifeless wax figure. She stood over him for about three minutes, almost holding her breath, and suddenly she was seized with terror. She withdrew on tiptoe, stopped at the door, hurriedly made the sign of the cross over him, and retreated unobserved, with a new oppression and a new anguish at her heart.
Проспал он долго, более часу, и всё в таком же оцепенении: ни один мускул лица его не двинулся, ни малейшего движения во всем теле не выказалось; брови были всё так же сурово сдвинуты. Если бы Варвара Петровна осталась еще на три минуты, то наверно бы не вынесла подавляющего ощущения этой летаргической неподвижности и разбудила его. Но он вдруг сам открыл глаза и, попрежнему не шевелясь, просидел еще минут десять, как бы упорно и любопытно всматриваясь в какой-то поразивший его предмет в углу комнаты, хотя там ничего не было ни нового, ни особенного.He slept a long while, more than an hour, and still in the same rigid pose: not a muscle of his face twitched, there was not the faintest movement in his whole body, and his brows were still contracted in the same forbidding frown. If Varvara Petrovna had remained another three minutes she could not have endured the stifling sensation that this motionless lethargy roused in her, and would have waked him. But he suddenly opened his eyes, and sat for ten minutes as immovable as before, staring persistently and curiously, as though at some object in the corner which had struck him, although there was nothing new or striking in the room.
Наконец, раздался тихий, густой звук больших стенных часов, пробивших один раз. С некоторым беспокойством повернул он голову взглянуть на циферблат, но почти в ту же минуту отворилась задняя дверь, выходившая в корридор, и показался камердинер Алексей Егорович. Он нес в одной руке теплое пальто, шарф и шляпу, а в другой серебряную тарелочку, на которой лежала записка.Suddenly there rang out the low deep note of the clock on the wall.
With some uneasiness he turned to look at it, but almost at the same moment the other door opened, and the butler, Alexey Yegorytch came in. He had in one hand a greatcoat, a scarf, and a hat, and in the other a silver tray with a note on it.
– Половина десятого, – возгласил он тихим голосом и, сложив принесенное платье в углу на стуле, поднес на тарелке записку, маленькую бумажку незапечатанную, с двумя строчками карандашем. Пробежав эти строки, Николай Всеволодович тоже взял со стола карандаш, черкнул в конце записки два слова и положил обратно на тарелку.“Half-past nine,” he announced softly, and laying the other things on a chair, he held out the tray with the note—a scrap of paper unsealed and scribbled in pencil. Glancing through it, Nikolay Vsyevolodovitch took a pencil from the table, added a few words, and put the note back on the tray.
– Передать тотчас же как я выйду, и одеваться, – сказал он, вставая с дивана.“Take it back as soon as I have gone out, and now dress me,” he said, getting up from the sofa.
Заметив, что на нем легкий, бархатный пиджак, он подумал и велел подать себе другой, суконный сюртук, употреблявшийся для более церемонных вечерних визитов. Наконец одевшись совсем и надев шляпу, он запер дверь, в которую входила к нему Варвара Петровна, и, вынув из-под преспапье спрятанное письмо, молча вышел в корридор в сопровождении Алексея Егоровича. Из корридора вышли на узкую каменную заднюю лестницу и спустились в сени, выходившие прямо в сад. В углу в сенях стояли припасенные фонарик и большой зонтик.Noticing that he had on a light velvet jacket, he thought a minute, and told the man to bring him a cloth coat, which he wore on more ceremonious occasions. At last, when he was dressed and had put on his hat, he locked the door by which his mother had come into the room, took the letter from under the paperweight, and without saying a word went out into the corridor, followed by Alexey Yegorytch. From the corridor they went down the narrow stone steps of the back stairs to a passage which opened straight into the garden. In the corner stood a lantern and a big umbrella.
– По чрезвычайному дождю грязь по здешним улицам нестерпимая, – доложил Алексей Егорович в виде отдаленной попытки в последний раз отклонить барина от путешествия. Но барин, развернув зонтик, молча вышел в темный как погреб, отсырелый и мокрый старый сад. Ветер шумел и качал вершинами полуобнаженных деревьев, узенькие песочные дорожки были топки и скользки. Алексей Егорович шел как был, во фраке и без шляпы, освещая путь шага на три вперед фонариком.“Owing to the excessive rain the mud in the streets is beyond anything,” Alexey Yegorytch announced, making a final effort to deter his master from the expedition. But opening his umbrella the latter went without a word into the damp and sodden garden, which was dark as a cellar. The wind was roaring and tossing the bare tree-tops. The little sandy paths were wet and slippery. Alexey Yegorytch walked along as he was, bareheaded, in his swallow-tail coat, lighting up the path for about three steps before them with the lantern.
– Не заметно ли будет? – спросил вдруг Николай Всеволодович.“Won’t it be noticed?” Nikolay Vsyevolodovitch asked suddenly.
– Из окошек заметно не будет, окромя того, что заранее всё предусмотрено, – тихо и размеренно ответил слуга.“Not from the windows. Besides I have seen to all that already,” the old servant answered in quiet and measured tones.
– Матушка почивает?“Has my mother retired?”
– Заперлись по обыкновению последних дней ровно в девять часов и узнать теперь для них ничего невозможно. В каком часу вас прикажете ожидать? – прибавил он, осмеливаясь сделать вопрос.“Her excellency locked herself in at nine o’clock as she has done the last few days, and there is no possibility of her knowing anything. At what hour am I to expect your honour?”
– В час, в половине второго, не позже двух.“At one or half-past, not later than two.”
– Слушаю-с.“Yes, sir.”
Обойдя извилистыми дорожками весь сад, который оба знали наизусть, они дошли до каменной садовой ограды и тут в самом углу стены отыскали маленькую дверцу, выводившую в тесный и глухой переулок, почти всегда запертую, но ключ от которой оказался теперь в руках Алексея Егоровича.Crossing the garden by the winding paths that they both knew by heart, they reached the stone wall, and there in the farthest corner found a little door, which led out into a narrow and deserted lane, and was always kept locked. It appeared that Alexey Yegorytch had the key in his hand.
– Не заскрипела бы дверь? – осведомился опять Николай Всеволодович.“Won’t the door creak?” Nikolay Vsyevolodovitch inquired again.
Но Алексей Егорович доложил, что вчера еще смазана маслом, “равно и сегодня”. Он весь уже успел измокнуть. Отперев дверцу, он подал ключ Николаю Всеволодовичу.But Alexey Yegorytch informed him that it had been oiled yesterday “as well as to-day.” He was by now wet through. Unlocking the door he gave the key to Nikolay Vsyevolodovitch.
– Если изволили предпринять путь отдаленный, то докладываю, будучи неуверен в здешнем народишке, в особенности по глухим переулкам, а паче всего за рекой, – не утерпел он еще раз. Это был старый слуга, бывший дядька Николая Всеволодовича, когда-то нянчивший его на руках, человек серьезный и строгий, любивший послушать и почитать от божественного.“If it should be your pleasure to be taking a distant walk, I would warn your honour that I am not confident of the folk here, especially in the back lanes, and especially beyond the river,” he could not resist warning him again. He was an old servant, who had been like a nurse to Nikolay Vsyevolodovitch, and at one time used to dandle him in his arms; he was a grave and severe man who was fond of listening to religious discourse and reading books of devotion.
– Не беспокойся, Алексей Егорыч.“Don’t be uneasy, Alexey Yegorytch.”
– Благослови вас бог, сударь, но при начинании лишь добрых дел.“May God’s blessing rest on you, sir, but only in your righteous undertakings.”
– Как? – остановился Николай Всеволодович, уже перешагнув в переулок.“What?” said Nikolay Vsyevolodovitch, stopping short in the lane.
Алексей Егорович твердо повторил свое желание; никогда прежде он не решился бы его выразить в таких словах вслух пред своим господином.Alexey Yegorytch resolutely repeated his words. He had never before ventured to express himself in such language in his master’s presence.
Николай Всеволодович запер дверь, положил ключ в карман и пошел по проулку, увязая с каждым шагом вершка на три в грязь. Он вышел наконец в длинную и пустынную улицу на мостовую. Город был известен ему как пять пальцев; но Богоявленская улица была всё еще далеко. Было более десяти часов, когда он остановился наконец пред запертыми воротами темного старого дома Филипповых. Нижний этаж теперь, с выездом Лебядкиных, стоял совсем пустой, с заколоченными окнами, но в мезонине у Шатова светился огонь. Так как не было колокольчика, то он начал бить в ворота рукой. Отворилось оконце, и Шатов выглянул на улицу; темень была страшная, и разглядеть было мудрено; Шатов разглядывал долго, с минуту.Nikolay Vsyevolodovitch locked the door, put the key in his pocket, and crossed the lane, sinking five or six inches into the mud at every step. He came out at last into a long deserted street. He knew the town like the five fingers of his hand, but Bogoyavlensky Street was a long way off. It was past ten when he stopped at last before the locked gates of the dark old house that belonged to Filipov. The ground floor had stood empty since the Lebyadkins had left it, and the windows were boarded up, but there was a light burning in Shatov’s room on the second floor. As there was no bell he began banging on the gate with his hand. A window was opened and Shatov peeped out into the street. It was terribly dark, and difficult to make out anything. Shatov was peering out for some time, about a minute.
– Это вы? – спросил он вдруг.“Is that you?” he asked suddenly.
– Я, – ответил незванный гость.“Yes,” replied the uninvited guest.
Шатов захлопнул окно, сошел вниз и отпер ворота. Николай Всеволодович переступил через высокий порог и, не сказав ни слова, прошел мимо, прямо во флигель к Кириллову.Shatov slammed the window, went downstairs and opened the gate. Nikolay Vsyevolodovitch stepped over the high sill, and without a word passed by him straight into Kirillov’s lodge.
V.V.
Тут всё было отперто и даже не притворено. Сени и первые две комнаты были темны, но в последней, в которой Кириллов жил и пил чай, сиял свет и слышался смех, и какие-то странные вскрикивания. Николай Всеволодович пошел на свет, но, не входя, остановился на пороге. Чай был на столе. Среди комнаты стояла старуха, хозяйская родственница, простоволосая, в одной юбке, в башмаках на босу ногу и в заячьей куцавейке. На руках у ней был полуторагодовой ребенок, в одной рубашенке, с голыми ножками, с разгоревшимися щечками, с белыми всклоченными волосками, только-что из колыбели. Он, должно быть, недавно расплакался; слезки стояли еще под глазами; но в эту минуту тянулся рученками, хлопал в ладошки и хохотал, как хохочут маленькие дети, с захлипом. Пред ним Кириллов бросал о пол большой резиновый красный мяч; мяч отпрыгивал до потолка, падал опять, ребенок кричал: “мя, мя!” Кириллов ловил “мя” и подавал ему, тот бросал уже сам своими неловкими рученками, а Кириллов бежал опять подымать. Наконец “мя” закатился под шкаф. “Мя, мя!” кричал ребенок. Кириллов припал к полу и протянулся, стараясь из-под шкафа достать “мя” рукой. Николай Всеволодович вошел в комнату; ребенок, увидев его, припал к старухе и закатился долгим, детским плачем; та тотчас же его вынесла.There everything was unlocked and all the doors stood open. The passage and the first two rooms were dark, but there was a light shining in the last, in which Kirillov lived and drank tea, and laughter and strange cries came from it. Nikolay Vsyevolodovitch went towards the light, but stood still in the doorway without going in. There was tea on the table. In the middle of the room stood the old woman who was a relation of the landlord. She was bareheaded and was dressed in a petticoat and a hare-skin jacket, and her stockingless feet were thrust into slippers. In her arms she had an eighteen-months-old baby, with nothing on but its little shirt; with bare legs, flushed cheeks, and ruffled white hair. It had only just been taken out of the cradle. It seemed to have just been crying; there were still tears in its eyes. But at that instant it was stretching out its little arms, clapping its hands, and laughing with a sob as little children do. Kirillov was bouncing a big red india-rubber ball on the floor before it. The ball bounced up to the ceiling, and back to the floor, the baby shrieked “Baw! baw!” Kirillov caught the “baw”, and gave it to it. The baby threw it itself with its awkward little hands, and Kirillov ran to pick it up again. At last the “baw” rolled under the cupboard. “Baw! baw!” cried the child. Kirillov lay down on the floor, trying to reach the ball with his hand under the cupboard. Nikolay Vsyevolodovitch went into the room. The baby caught sight of him, nestled against the old woman, and went off into a prolonged infantile wail. The woman immediately carried it out of the room.
– Ставрогин? – сказал Кириллов, приподымаясь с полу с мячом в руках, без малейшего удивления к неожиданному визиту, -хотите чаю?“Stavrogin?” said Kirillov, beginning to get up from the floor with the ball in his hand, and showing no surprise at the unexpected visit. “Will you have tea?”
Он приподнялся совсем.He rose to his feet.
– Очень, не откажусь, если теплый, – сказал Николай Всеволодович; – я весь промок.“I should be very glad of it, if it’s hot,” said Nikolay Vsyevolodovitch; “I’m wet through.”
– Теплый, горячий даже, – с удовольствием подтвердил Кириллов: – садитесь: вы грязны, ничего; пол я потом мокрою тряпкой.“It’s hot, nearly boiling in fact,” Kirillov declared delighted. “Sit down. You’re muddy, but that’s nothing; I’ll mop up the floor later.”
Николай Всеволодович уселся и почти залпом выпил налитую чашку.Nikolay Vsyevolodovitch sat down and emptied the cup he handed him almost at a gulp.
– Еще? – спросил Кириллов.“Some more?” asked Kirillov.
– Благодарю.“No, thank you.”
Кириллов, до сих пор не садившийся, тотчас же сел напротив и спросил:Kirillov, who had not sat down till then, seated himself facing him, and inquired:
– Вы что пришли?“Why have you come?”
– По делу. Вот прочтите это письмо, от Гаганова; помните, я вам говорил в Петербурге.“On business. Here, read this letter from Gaganov; do you remember, I talked to you about him in Petersburg.”
Кириллов взял письмо, прочел, положил на стол и смотрел в ожидании.Kirillov took the letter, read it, laid it on the table and looked at him expectantly.
– Этого Гаганова, – начал объяснять Николай Всеволодович, -как вы знаете, я встретил месяц тому, в Петербурге, в первый раз в жизни. Мы столкнулись раза три в людях. Не знакомясь со мной и не заговаривая, он нашел-таки возможность быть очень дерзким. Я вам тогда говорил; но вот чего вы не знаете: уезжая тогда из Петербурга раньше меня, он вдруг прислал мне письмо, хотя и не такое, как это, но однако неприличное в высшей степени и уже тем странное, что в нем совсем не объяснено было повода, по которому оно писано. Я ответил ему тотчас же, тоже письмом, и совершенно откровенно высказал, что вероятно он на меня сердится за происшествие с его отцом, четыре года назад, здесь в клубе, и что я с моей стороны готов принести ему всевозможные извинения, на том основании, что поступок мой был неумышленный и произошел в болезни. Я просил его взять мои извинения в соображение. Он не ответил и уехал; но вот теперь я застаю его здесь уже совсем в бешенстве. Мне передали несколько публичных отзывов его обо мне, совершенно ругательных и с удивительными обвинениями. Наконец сегодня приходит это письмо, какого верно никто никогда не получал, с ругательствами и с выражениями: “ваша битая рожа”. Я пришел, надеясь, что вы не откажетесь в секунданты.“As you know, I met this Gaganov for the first time in my life a month ago, in Petersburg,” Nikolay Vsyevolodovitch began to explain. “We came across each other two or three times in company with other people. Without making my acquaintance and without addressing me, he managed to be very insolent to me. I told you so at the time; but now for something you don’t know. As he was leaving Petersburg before I did, he sent me a letter, not like this one, yet impertinent in the highest degree, and what was queer about it was that it contained no sort of explanation of why it was written. I answered him at once, also by letter, and said, quite frankly, that he was probably angry with me on account of the incident with his father four years ago in the club here, and that I for my part was prepared to make him every possible apology, seeing that my action was unintentional and was the result of illness. I begged him to consider and accept my apologies. He went away without answering, and now here I find him in a regular fury. Several things he has said about me in public have been repeated to me, absolutely abusive, and making astounding charges against me. Finally, to-day, I get this letter, a letter such as no one has ever had before, I should think, containing such expressions as ‘the punch you got in your ugly face.’ I came in the hope that you would not refuse to be my second.”
– Вы сказали, письма никто не получал, – заметил Кириллов: – в бешенстве можно; пишут не раз. Пушкин Гекерну написал. Хорошо, пойду. Говорите как?“You said no one has ever had such a letter,” observed Kirillov, “they may be sent in a rage. Such letters have been written more than once. Pushkin wrote to Hekern. All right, I’ll come. Tell me how.”
Николай Всеволодович объяснил, что желает завтра же, и чтобы непременно начать с возобновления извинений и даже с обещания вторичного письма с извинениями, но с тем однако что и Гаганов, с своей стороны, обещал бы не писать более писем. Полученное же письмо будет считаться как не бывшее вовсе.Nikolay Vsyevolodovitch explained that he wanted it to be to-morrow, and that he must begin by renewing his offers of apology, and even with the promise of another letter of apology, but on condition that Gaganov, on his side, should promise to send no more letters. The letter he had received he would regard as unwritten.
– Слишком много уступок, не согласится, – проговорил Кириллов.“Too much concession; he won’t agree,” said Kirillov.
– Я прежде всего пришел узнать, согласитесь ли вы понести туда такие условия?“I’ve come first of all to find out whether you would consent to be the bearer of such terms.”
– Я понесу. Ваше дело. Но он не согласится.“I’ll take them. It’s your affair. But he won’t agree.”
– Знаю, что не согласится.“I know he won’t agree.”
– Он драться хочет. Говорите, как драться?“He wants to fight. Say how you’ll fight.”
– В том и дело, что я хотел бы завтра непременно всё кончить. Часов в девять утра вы у него. Он выслушает и не согласится, но сведет вас с своим секундантом, – положим, часов около одиннадцати. Вы с тем порешите, и затем в час или в два чтобы быть всем на месте. Пожалуста постарайтесь так сделать. Оружие, конечно, пистолеты, и особенно вас прошу устроить так: определить барьер в десять шагов; затем вы ставите нас каждого в десяти шагах от барьера, и по данному знаку мы сходимся. Каждый должен непременно дойти до своего барьера, но выстрелить может и раньше, на ходу. Вот и всё, я думаю.“The point is that I want the thing settled to-morrow. By nine o’clock in the morning you must be at his house. He’ll listen, and won’t agree, but will put you in communication with his second—let us say about eleven. You will arrange things with him, and let us all be on the spot by one or two o’clock. Please try to arrange that. The weapons, of course, will be pistols. And I particularly beg you to arrange to fix the barriers at ten paces apart; then you put each of us ten paces from the barrier, and at a given signal we approach. Each must go right up to his barrier, but you may fire before, on the way. I believe that’s all.”
– Десять шагов между барьерами близко, – заметил Кириллов.“Ten paces between the barriers is very near,” observed Kirillov.
– Ну двенадцать, только не больше, вы понимаете, что он хочет драться серьезно. Умеете вы зарядить пистолет?“Well, twelve then, but not more. You understand that he wants to fight in earnest. Do you know how to load a pistol?”
– Умею. У меня есть пистолеты; я дам слово, что вы из них не стреляли. Его секундант тоже слово про свои; две пары, и мы сделаем чет и нечет, его или нашу?“I do. I’ve got pistols. I’ll give my word that you’ve never fired them. His second will give his word about his. There’ll be two pairs of pistols, and we’ll toss up, his or ours?”
– Прекрасно.“Excellent.”
Page 10Page 12
Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.
Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles