Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky Bilingual Book Russian/English

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Бесы. Роман Федора Достоевского

Бесы. Роман Федора ДостоевскогоDemons, by Fyodor Dostoevsky
<<<>>>
Часть 2Part 2
CHAPTER IChapitre I
– Хотите посмотреть пистолеты?“Would you like to look at the pistols?”
– Пожалуй.“Very well.”
Кириллов присел на корточки пред своим чемоданом в углу, всё еще не разобранным, но из которого вытаскивались вещи по мере надобности. Он вытащил со дна ящик пальмового дерева, внутри отделанный красным бархатом, и из него вынул пару щегольских, чрезвычайно дорогих пистолетов.Kirillov squatted on his heels before the trunk in the corner, which he had never yet unpacked, though things had been pulled out of it as required. He pulled out from the bottom a palm-wood box lined with red velvet, and from it took out a pair of smart and very expensive pistols.
– Есть всё: порох, пули, патроны. У меня еще револьвер; постойте.“I’ve got everything, powder, bullets, cartridges. I’ve a revolver besides, wait.”
Он полез опять в чемодан и вытащил другой ящик с шестиствольным американским револьвером.He stooped down to the trunk again and took out a six-chambered American revolver.
– У вас довольно оружия, и очень дорогого.“You’ve got weapons enough, and very good ones.”
– Очень. Чрезвычайно.“Very, extremely.”
Бедный, почти нищий, Кириллов, никогда впрочем и не замечавший своей нищеты, видимо с похвальбой показывал теперь свои оружейные драгоценности, без сомнения приобретенные с чрезвычайными пожертвованиями.Kirillov, who was poor, almost destitute, though he never noticed his poverty, was evidently proud of showing precious weapons, which he had certainly obtained with great sacrifice.
– Вы всё еще в тех же мыслях? – спросил Ставрогин после минутного молчания и с некоторою осторожностию.“You still have the same intentions?” Stavrogin asked after a moment’s silence, and with a certain wariness.
– В тех же, – коротко ответил Кириллов, тотчас же по голосу угадав о чем спрашивают, и стал убирать со стола оружие.“Yes,” answered Kirillov shortly, guessing at once from his voice what he was asking about, and he began taking the weapons from the table.
– Когда же? – еще осторожнее спросил Николай Всеволодович, опять после некоторого молчания.“When?” Nikolay Vsyevolodovitch inquired still more cautiously, after a pause.
Кириллов между тем уложил оба ящика в чемодан и уселся на прежнее место.In the meantime Kirillov had put both the boxes back in his trunk, and sat down in his place again.
– Это не от меня, как знаете; когда скажут, – пробормотал он, как бы несколько тяготясь вопросом, но в то же время с видимою готовностию отвечать на все другие вопросы. На Ставрогина он смотрел не отрываясь, своими черными глазами без блеску, с каким-то спокойным, но добрым и приветливым чувством.“That doesn’t depend on me, as you know—when they tell me,” he muttered, as though disliking the question; but at the same time with evident readiness to answer any other question. He kept his black, lustreless eyes fixed continually on Stavrogin with a calm but warm and kindly expression in them.
Akirill.com
– Я, конечно, понимаю застрелиться, – начал опять, несколько нахмурившись Николай Всеволодович, после долгого, трехминутного задумчивого молчания; – я иногда сам представлял, и тут всегда какая-то новая мысль: Если бы сделать злодейство, или, главное, стыд, то-есть позор, только очень подлый и… смешной, так что запомнят люди на тысячу лет и плевать будут тысячу лет, и вдруг мысль: “один удар в висок и ничего не будет”. Какое дело тогда до людей, и что они будут плевать тысячу лет, не так ли?“I understand shooting oneself, of course,” Nikolay Vsyevolodovitch began suddenly, frowning a little, after a dreamy silence that lasted three minutes. “I sometimes have thought of it myself, and then there always came a new idea: if one did something wicked, or, worse still, something shameful, that is, disgraceful, only very shameful and … ridiculous, such as people would remember for a thousand years and hold in scorn for a thousand years, and suddenly the thought comes: ‘one blow in the temple and there would be nothing more.’ One wouldn’t care then for men and that they would hold one in scorn for a thousand years, would one?”
– Вы называете, что это новая мысль? – проговорил Кириллов подумав.“You call that a new idea?” said Kirillov, after a moment’s thought.
– Я… не называю… когда я подумал однажды, то почувствовал совсем новую мысль.“I … didn’t call it so, but when I thought it I felt it as a new idea.”
– “Мысль почувствовали”? – переговорил Кириллов, – это хорошо. Есть много мыслей, которые всегда и которые вдруг станут новые. Это верно. Я много теперь как в первый раз вижу.“You ‘felt the idea’?” observed Kirillov. “That’s good. There are lots of ideas that are always there and yet suddenly become new. That’s true. I see a great deal now as though it were for the first time.”
Akirill.com
– Положим, вы жили на луне, – перебил Ставрогин, не слушая и продолжая свою мысль, – вы там, положим, сделали, все эти смешные пакости… Вы знаете наверно отсюда, что там будут смеяться и плевать на ваше имя тысячу лет, вечно, во всю луну. Но теперь вы здесь и смотрите на луну отсюда: какое вам дело здесь до всего того, что вы там наделали, и что тамошние будут плевать на вас тысячу лет, не правда ли?“Suppose you had lived in the moon,” Stavrogin interrupted, not listening, but pursuing his own thought, “and suppose there you had done all these nasty and ridiculous things.… You know from here for certain that they will laugh at you and hold you in scorn for a thousand years as long as the moon lasts. But now you are here, and looking at the moon from here. You don’t care here for anything you’ve done there, and that the people there will hold you in scorn for a thousand years, do you?”
– Не знаю, – ответил Кириллов, – я на луне не был, – прибавил он без всякой иронии, единственно для обозначения факта.“I don’t know,” answered Kirillov. “I’ve not been in the moon,” he added, without any irony, simply to state the fact.
– Чей это давеча ребенок?“Whose baby was that just now?”
– Старухина свекровь приехала; нет, сноха… всё равно. Три дня. Лежит больная, с ребенком; по ночам кричит очень, живот. Мать спит, а старуха приносит; я мячем. Мяч из Гамбурга. Я в Гамбурге купил, чтобы бросать и ловить: укрепляет спину. Девочка.“The old woman’s mother-in-law was here—no, daughter-in-law, it’s all the same. Three days. She’s lying ill with the baby, it cries a lot at night, it’s the stomach. The mother sleeps, but the old woman picks it up; I play ball with it. The ball’s from Hamburg. I bought it in Hamburg to throw it and catch it, it strengthens the spine. It’s a girl.”
– Вы любите детей?“Are you fond of children?”
– Люблю, – отозвался Кириллов довольно впрочем равнодушно.“I am,” answered Kirillov, though rather indifferently.
– Стало быть, и жизнь любите?“Then you’re fond of life?”
– Да, люблю и жизнь, а что?“Yes, I’m fond of life! What of it?”
– Если решились застрелиться.“Though you’ve made up your mind to shoot yourself.”
– Что же? Почему вместе? Жизнь особо, а то особо. Жизнь есть, а смерти нет совсем.“What of it? Why connect it? Life’s one thing and that’s another. Life exists, but death doesn’t at all.”
– Вы стали веровать в будущую вечную жизнь?“You’ve begun to believe in a future eternal life?”
– Нет, не в будущую вечную, а в здешнюю вечную. Есть минуты, вы доходите до минут, и время вдруг останавливается и будет вечно.“No, not in a future eternal life, but in eternal life here. There are moments, you reach moments, and time suddenly stands still, and it will become eternal.”
– Вы надеетесь дойти до такой минуты?“You hope to reach such a moment?”
– Да.“Yes.”
– Это вряд ли в наше время возможно, – тоже без всякой иронии отозвался Николай Всеволодович, медленно и как бы задумчиво. – В Апокалипсисе ангел клянется, что времени больше не будет.“That’ll scarcely be possible in our time,” Nikolay Vsyevolodovitch responded slowly and, as it were, dreamily; the two spoke without the slightest irony. “In the Apocalypse the angel swears that there will be no more time.”
– Знаю. Это очень там верно; отчетливо и точно. Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо. Очень верная мысль.“I know. That’s very true; distinct and exact. When all mankind attains happiness then there will be no more time, for there’ll be no need of it, a very true thought.”
– Куда ж его спрячут?“Where will they put it?”
– Никуда не спрячут. Время не предмет, а идея. Погаснет в уме.“Nowhere. Time’s not an object but an idea. It will be extinguished in the mind.”
– Старые философские места, одни и те же с начала веков, – с каким-то брезгливым сожалением пробормотал Ставрогин.“The old commonplaces of philosophy, the same from the beginning of time,” Stavrogin muttered with a kind of disdainful compassion.
– Одни и те же! Одни и те же с начала веков, и никаких других никогда! – подхватил Кириллов с сверкающим взглядом, как будто в этой идее заключалась чуть не победа.“Always the same, always the same, from the beginning of time and never any other,” Kirillov said with sparkling eyes, as though there were almost a triumph in that idea.
– Вы, кажется, очень счастливы, Кириллов?“You seem to be very happy, Kirillov.”
– Да, очень счастлив, – ответил тот, как бы давая самый обыкновенный ответ.“Yes, very happy,” he answered, as though making the most ordinary reply.
– Но вы так недавно еще огорчались, сердились на Липутина?“But you were distressed so lately, angry with Liputin.”
– Гм… я теперь не браню. Я еще не знал тогда, что был счастлив. Видали вы лист, с дерева лист?“H’m … I’m not scolding now. I didn’t know then that I was happy. Have you seen a leaf, a leaf from a tree?”
– Видал.“Yes.”
– Я видел недавно желтый, немного зеленого, с краев подгнил. Ветром носило. Когда мне было десять лет, я зимой закрывал глаза нарочно и представлял лист зеленый, яркий с жилками, и солнце блестит. Я открывал глаза и не верил, потому что очень хорошо, и опять закрывал.“I saw a yellow one lately, a little green. It was decayed at the edges. It was blown by the wind. When I was ten years old I used to shut my eyes in the winter on purpose and fancy a green leaf, bright, with veins on it, and the sun shining. I used to open my eyes and not believe them, because it was very nice, and I used to shut them again.”
– Это что же, аллегория?“What’s that? An allegory?”
– Н-нет… зачем? Я не аллегорию, я просто лист, один лист. Лист хорош. Всё хорошо.“N-no … why? I’m not speaking of an allegory, but of a leaf, only a leaf. The leaf is good. Everything’s good.”
– Всё?“Everything?”
– Всё. Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только потому. Это всё, всё! Кто узнает, тотчас сейчас станет счастлив, сию минуту. Эта свекровь умрет, а девочка останется – всё хорошо. Я вдруг открыл.“Everything. Man is unhappy because he doesn’t know he’s happy. It’s only that. That’s all, that’s all! If anyone finds out he’ll become happy at once, that minute. That mother-in-law will die; but the baby will remain. It’s all good. I discovered it all of a sudden.”
– А кто с голоду умрет, а кто обидит и обесчестит девочку – это хорошо?“And if anyone dies of hunger, and if anyone insults and outrages the little girl, is that good?”
– Хорошо. И кто размозжит голову за ребенка, и то хорошо; и кто не размозжит, и то хорошо. Всё хорошо, всё. Всем тем хорошо, кто знает, что всё хорошо. Если б они знали, что им хорошо, то им было бы хорошо, но пока они не знают, что им хорошо, то им будет нехорошо. Вот вся мысль, вся, больше нет никакой!“Yes! And if anyone blows his brains out for the baby, that’s good too. And if anyone doesn’t, that’s good too. It’s all good, all. It’s good for all those who know that it’s all good. If they knew that it was good for them, it would be good for them, but as long as they don’t know it’s good for them, it will be bad for them. That’s the whole idea, the whole of it.”
– Когда же вы узнали, что вы так счастливы?“When did you find out you were so happy?”
– На прошлой неделе во вторник, нет, в среду, потому что уже была среда, ночью.“Last week, on Tuesday, no, Wednesday, for it was Wednesday by that time, in the night.”
– По какому же поводу?“By what reasoning?”
– Не помню, так; ходил по комнате… всё равно. Я часы остановил, было тридцать семь минут третьего.“I don’t remember; I was walking about the room; never mind. I stopped my clock. It was thirty-seven minutes past two.”
– В эмблему того, что время должно остановиться?“As an emblem of the fact that there will be no more time?”
Кириллов промолчал.Kirillov was silent.
– Они нехороши, – начал он вдруг опять, – потому что не знают, что они хороши. Когда узнают, то не будут насиловать девочку. Надо им узнать, что они хороши, и все тотчас же станут хороши, все до единого.“They’re bad because they don’t know they’re good. When they find out, they won’t outrage a little girl. They’ll find out that they’re good and they’ll all become good, every one of them.”
– Вот вы узнали же, стало быть, вы хороши?“Here you’ve found it out, so have you become good then?”
– Я хорош.“I am good.”
– С этим я впрочем согласен, – нахмуренно пробормотал Ставрогин.“That I agree with, though,” Stavrogin muttered, frowning.
– Кто научит, что все хороши, тот мир закончит.“He who teaches that all are good will end the world.”
– Кто учил, того распяли.“He who taught it was crucified.”
– Он придет, и имя ему человекобог.“He will come, and his name will be the man-god.”
– Богочеловек?“The god-man?”
– Человекобог, в этом разница.“The man-god. That’s the difference.”
– Уж не вы ли и лампадку зажигаете?“Surely it wasn’t you lighted the lamp under the ikon?”
– Да, это я зажег.“Yes, it was I lighted it.”
– Уверовали?“Did you do it believing?”
– Старуха любит, чтобы лампадку… а ей сегодня некогда, – пробормотал Кириллов.“The old woman likes to have the lamp and she hadn’t time to do it to-day,” muttered Kirillov.
– А сами еще не молитесь?“You don’t say prayers yourself?”
– Я всему молюсь. Видите, паук ползет по стене, я смотрю и благодарен ему за то, что ползет.“I pray to everything. You see the spider crawling on the wall, I look at it and thank it for crawling.”
Глаза его опять загорелись. Он всё смотрел прямо на Ставрогина, взглядом твердым и неуклонным. Ставрогин нахмуренно и брезгливо следил за ним, но насмешки в его взгляде не было.His eyes glowed again. He kept looking straight at Stavrogin with firm and unflinching expression. Stavrogin frowned and watched him disdainfully, but there was no mockery in his eyes.
– Бьюсь об заклад, что когда я опять приду, то вы уж и в бога уверуете, – проговорил он, вставая и захватывая шляпу.“I’ll bet that when I come next time you’ll be believing in God too,” he said, getting up and taking his hat.
– Почему? – привстал и Кириллов.“Why?” said Kirillov, getting up too.
– Если бы вы узнали, что вы в бога веруете, то вы бы и веровали; но так как вы еще не знаете, что вы в бога веруете, то вы и не веруете, – усмехнулся Николай Всеволодович.“If you were to find out that you believe in God, then you’d believe in Him; but since you don’t know that you believe in Him, then you don’t believe in Him,” laughed Nikolay Vsyevolodovitch.
– Это не то, – обдумал Кириллов, – перевернули мысль. Светская шутка. Вспомните, что вы значили в моей жизни, Ставрогин.“That’s not right,” Kirillov pondered, “you’ve distorted the idea. It’s a flippant joke. Remember what you have meant in my life, Stavrogin.”
– Прощайте, Кириллов.“Good-bye, Kirillov.”
– Приходите ночью; когда?“Come at night; when will you?”
– Да уж вы не забыли ли про завтрашнее?“Why, haven’t you forgotten about to-morrow?”
– Ax, забыл, будьте покойны, не просплю; в девять часов. Я умею просыпаться, когда хочу. Я ложусь и говорю: в семь часов, и проснусь в семь часов; в десять часов – и проснусь в десять часов.“Ach, I’d forgotten. Don’t be uneasy. I won’t oversleep. At nine o’clock. I know how to wake up when I want to. I go to bed saying ‘seven o’clock,’ and I wake up at seven o’clock, ‘ten o’clock,’ and I wake up at ten o’clock.”
– Замечательные у вас свойства, – поглядел на его бледное лицо Николай Всеволодович.“You have remarkable powers,” said Nikolay Vsyevolodovitch, looking at his pale face.
– Я пойду отопру ворота.“I’ll come and open the gate.”
– Не беспокойтесь, мне отопрет Шатов.“Don’t trouble, Shatov will open it for me.”
– А, Шатов. Хорошо, прощайте.“Ah, Shatov. Very well, good-bye.”
VI.VI.
Крыльцо пустого дома, в котором квартировал Шатов, было незаперто; но, взобравшись в сени, Ставрогин очутился в совершенном мраке и стал искать рукой лестницу в мезонин. Вдруг сверху отворилась дверь и показался свет; Шатов сам не вышел, а только свою дверь отворил. Когда Николай Всеволодович Стал на пороге его комнаты, то разглядел его в углу у стола, стоящего в ожидании.The door of the empty house in which Shatov was lodging was not closed; but, making his way into the passage, Stavrogin found himself in utter darkness, and began feeling with his hand for the stairs to the upper story. Suddenly a door opened upstairs and a light appeared. Shatov did not come out himself, but simply opened his door. When Nikolay Vsyevolodovitch was standing in the doorway of the room, he saw Shatov standing at the table in the corner, waiting expectantly.
– Вы примете меня по делу? – спросил он с порога.“Will you receive me on business?” he queried from the doorway.
– Войдите и садитесь, – отвечал Шатов, – заприте дверь, постойте, я сам.“Come in and sit down,” answered Shatov. “Shut the door; stay, I’ll shut it.”
Он запер дверь на ключ, воротился к столу и сел напротив Николая Всеволодовича. В эту неделю он похудел, а теперь, казалось, был в жару.He locked the door, returned to the table, and sat down, facing Nikolay Vsyevolodovitch. He had grown thinner during that week, and now he seemed in a fever.
– Вы меня измучили, – проговорил он, потупясь, тихим полушепотом, – зачем вы не приходили?“You’ve been worrying me to death,” he said, looking down, in a soft half-whisper. “Why didn’t you come?”
– Вы так уверены были, что я приду?“You were so sure I should come then?”
– Да, постойте, я бредил… может, и теперь брежу… Постойте.“Yes, stay, I have been delirious … perhaps I’m delirious now.… Stay a moment.”
Он привстал и на верхней из своих трех полок с книгами, с краю, захватил какую-то вещь. Это был револьвер.He got up and seized something that was lying on the uppermost of his three bookshelves. It was a revolver.
– В одну ночь я бредил, что вы придете меня убивать, и утром рано у бездельника Лямшина купил револьвер на последние деньги; я не хотел вам даваться. Потом я пришел в себя… У меня ни пороху, ни пуль; с тех пор, так и лежит на полке. Постойте…“One night, in delirium, I fancied that you were coming to kill me, and early next morning I spent my last farthing on buying a revolver from that good-for-nothing fellow Lyamshin; I did not mean to let you do it. Then I came to myself again … I’ve neither powder nor shot; it has been lying there on the shelf till now; wait a minute.…”
Он привстал и отворил было форточку.He got up and was opening the casement.
– Не выкидывайте, зачем? – остановил Николай Всеволодович, – он денег стоит, а завтра люди начнут говорить, что у Шатова под окном валяются револьверы. Положите опять, вот так, садитесь. Скажите, зачем вы точно каетесь предо мной в вашей мысли, что я приду вас убить? Я и теперь не мириться пришел, а говорить о необходимом. Разъясните мне, во-первых, вы меня ударили не за связь мою с вашею женой?“Don’t throw it away, why should you?” Nikolay Vsyevolodovitch checked him. “It’s worth something. Besides, tomorrow people will begin saying that there are revolvers lying about under Shatov’s window. Put it back, that’s right; sit down. Tell me, why do you seem to be penitent for having thought I should come to kill you? I have not come now to be reconciled, but to talk of something necessary. Enlighten me to begin with. You didn’t give me that blow because of my connection with your wife?”
– Вы сами знаете, что нет, – опять потупился Шатов.“You know I didn’t, yourself,” said Shatov, looking down again.
– И не потому, что поверили глупой сплетне насчет Дарьи Павловны?“And not because you believed the stupid gossip about Darya Pavlovna?”
– Нет, нет, конечно, нет! Глупость! Сестра мне с самого начала сказала… – с нетерпением и резко проговорил Шатов, чуть-чуть даже топнув ногой.“No, no, of course not! It’s nonsense! My sister told me from the very first …” Shatov said, harshly and impatiently, and even with a slight stamp of his foot.
– Стало быть, и я угадал, и вы угадали, – спокойным тоном продолжал Ставрогин, – вы правы: Марья Тимофеевна Лебядкина, моя законная, обвенчанная со мною жена, в Петербурге, года четыре с половиной назад. Ведь вы меня за нее ударили?“Then I guessed right and you too guessed right,” Nikolay Vsyevolodovitch went on in a tranquil voice. “You are right. Marya Timofyevna Lebyadkin is my lawful wife, married to me four and a half years ago in Petersburg. I suppose the blow was on her account?”
Шатов, совсем пораженный, слушал и молчал.Shatov, utterly astounded, listened in silence.
– Я угадал и не верил, – пробормотал он наконец, странно смотря на Ставрогина.“I guessed, but did not believe it,” he muttered at last, looking strangely at Stavrogin.
– И ударили?“And you struck me?”
Шатов вспыхнул и забормотал почти без связи:Shatov flushed and muttered almost incoherently:
– Я за ваше падение… за ложь. Я не для того подходил, чтобы вас наказать; когда я подходил, я не знал, что ударю… Я за то, что вы так много значили в моей жизни… Я…“Because of your fall … your lie. I didn’t go up to you to punish you … I didn’t know when I went up to you that I should strike you … I did it because you meant so much to me in my life … I …”
– Понимаю, понимаю, берегите слова. Мне жаль, что вы в жару; у меня самое необходимое дело.“I understand, I understand, spare your words. I am sorry you are feverish. I’ve come about a most urgent matter.”
– Я слишком долго вас ждал, – как-то весь чуть не затрясся Шатов и привстал было с места; – говорите ваше дело, я тоже скажу… потом…“I have been expecting you too long.” Shatov seemed to be quivering all over, and he got up from his seat. “Say what you have to say … I’ll speak too … later.”
Он сел.He sat down.
– Это дело не из той категории, – начал Николай Всеволодович, приглядываясь к нему с любопытством; – по некоторым обстоятельствам я принужден был сегодня же выбрать такой час и итти к вам предупредить, что, может быть, вас убьют.“What I have come about is nothing of that kind,” began Nikolay Vsyevolodovitch, scrutinising him with curiosity. “Owing to certain circumstances I was forced this very day to choose such an hour to come and tell you that they may murder you.”
Шатов дико смотрел на него.Shatov looked wildly at him.
– Я знаю, что мне могла бы угрожать опасность, – проговорил он размеренно, – но вам, вам-то почему это может быть известно?“I know that I may be in some danger,” he said in measured tones, “but how can you have come to know of it?”
– Потому что я тоже принадлежу к ним, как и вы, и такой же член их общества, как и вы.“Because I belong to them as you do, and am a member of their society, just as you are.”
– Вы… вы член общества?“You … you are a member of the society?”
– Я по глазам вашим вижу, что вы всего от меня ожидали, только не этого, – чуть-чуть усмехнулся Николай Всеволодович, – но позвольте, стало быть, вы уже знали, что на вас покушаются?“I see from your eyes that you were prepared for anything from me rather than that,” said Nikolay Vsyevolodovitch, with a faint smile. “But, excuse me, you knew then that there would be an attempt on your life?”
– И не думал. И теперь не думаю, несмотря на ваши слова, хотя… хотя кто ж тут с этими дураками может в чем-нибудь заручиться! – вдруг вскричал он в бешенстве, ударив кулаком по столу. – Я их не боюсь! Я с ними разорвал. Этот забегал ко мне четыре раза и говорил, что можно… но, – посмотрел он на Ставрогина, – что ж собственно вам тут известно?“Nothing of the sort. And I don’t think so now, in spite of your words, though … though there’s no being sure of anything with these fools!” he cried suddenly in a fury, striking the table with his fist. “I’m not afraid of them! I’ve broken with them. That fellow’s run here four times to tell me it was possible … but”—he looked at Stavrogin—“what do you know about it, exactly?”
– Не беспокойтесь, я вас не обманываю, – довольно холодно продолжал Ставрогин, с видом человека, исполняющего только обязанность. – Вы экзаменуете, что мне известно? Мне известно, что вы вступили в это общество за границей, два года тому назад, и еще при старой его организации, как раз пред вашею поездкой в Америку и, кажется, тотчас же после нашего последнего разговора, о котором вы так много написали мне из Америки в вашем письме. Кстати, извините, что я не ответил вам тоже письмом, а ограничился…“Don’t be uneasy; I am not deceiving you,” Nikolay Vsyevolodovitch went on, rather coldly, with the air of a man who is only fulfilling a duty. “You question me as to what I know. I know that you entered that society abroad, two years ago, at the time of the old organisation, just before you went to America, and I believe, just after our last conversation, about which you wrote so much to me in your letter from America. By the way, I must apologise for not having answered you by letter, but confined myself to …”
– Высылкой денег; подождите, – остановил Шатов, поспешно выдвинул из стола ящик и вынул из-под бумаг радужный кредитный билет; – вот возьмите, сто рублей, которые вы мне выслали; без вас я бы там погиб. Я долго бы не отдал, если бы не ваша матушка: эти сто рублей подарила она мне девять месяцев назад на бедность, после моей болезни. Но продолжайте пожалуста…
Akirill.com
“To sending the money; wait a bit,” Shatov interrupted, hurriedly pulling out a drawer in the table and taking from under some papers a rainbow-coloured note. “Here, take it, the hundred roubles you sent me; but for you I should have perished out there. I should have been a long time paying it back if it had not been for your mother. She made me a present of that note nine months ago, because I was so badly off after my illness. But, go on, please.…”
Он задыхался.He was breathless.
– В Америке вы переменили ваши мысли и, возвратясь в Швейцарию, хотели отказаться. Они вам ничего не ответили, но поручили принять здесь, в России, от кого-то какую-то типографию и хранить ее до сдачи лицу, которое к вам от них явится. Я не знаю всего в полной точности, но ведь в главном, кажется, так? Вы же, в надежде или под условием, что это будет последним их требованием и что вас после того отпустят совсем, взялись. Всё это, так ли, нет ли, узнал я не от них, а совсем случайно. Но вот чего вы, кажется, до сих пор не знаете: Эти господа вовсе не намерены с вами расстаться.“In America you changed your views, and when you came back you wanted to resign. They gave you no answer, but charged you to take over a printing press here in Russia from someone, and to keep it till you handed it over to someone who would come from them for it. I don’t know the details exactly, but I fancy that’s the position in outline. You undertook it in the hope, or on the condition, that it would be the last task they would require of you, and that then they would release you altogether. Whether that is so or not, I learnt it, not from them, but quite by chance. But now for what I fancy you don’t know; these gentry have no intention of parting with you.”
– Это нелепость! – завопил Шатов, – я объявил честно, что я расхожусь с ними во всем! Это мое право, право совести и мысли… Я не потерплю! Нет силы, которая бы могла…“That’s absurd!” cried Shatov. “I’ve told them honestly that I’ve cut myself off from them in everything. That is my right, the right to freedom of conscience and of thought.… I won’t put up with it! There’s no power which could …”
– Знаете, вы не кричите, – очень серьезно остановил его Николай Всеволодович, – этот Верховенский такой человечек, что может быть нас теперь подслушивает, своим или чужим ухом, в ваших же сенях пожалуй. Даже пьяница Лебядкин чуть ли не обязан был за вами следить, а вы может быть за ним, не так ли? Скажите лучше: согласился теперь Верховенский на ваши аргументы или нет?“I say, don’t shout,” Nikolay Vsyevolodovitch said earnestly, checking him. “That Verhovensky is such a fellow that he may be listening to us now in your passage, perhaps, with his own ears or someone else’s. Even that drunkard, Lebyadkin, was probably bound to keep an eye on you, and you on him, too, I dare say? You’d better tell me, has Verhovensky accepted your arguments now, or not?”
– Он согласился; он сказал, что можно, и что я имею право…“He has. He has said that it can be done and that I have the right.…”
– Ну, так он вас обманывает. Я знаю, что даже Кириллов, который к ним почти вовсе не принадлежит, доставил об вас сведения; а агентов у них много, даже таких, которые и не знают, что служат обществу. За вами всегда надсматривали. Петр Верховенский между прочим приехал сюда за тем, чтобы порешить ваше дело совсем, и имеет на то полномочие, а именно: истребить вас в удобную минуту, как слишком много знающего и могущего донести. Повторяю вам, что это наверно; и позвольте прибавить, что они почему-то совершенно убеждены, что вы шпион, и если еще не донесли, то донесете. Правда это?“Well then, he’s deceiving you. I know that even Kirillov, who scarcely belongs to them at all, has given them information about you. And they have lots of agents, even people who don’t know that they’re serving the society. They’ve always kept a watch on you. One of the things Pyotr Verhovensky came here for was to settle your business once for all, and he is fully authorised to do so, that is at the first good opportunity, to get rid of you, as a man who knows too much and might give them away. I repeat that this is certain, and allow me to add that they are, for some reason, convinced that you are a spy, and that if you haven’t informed against them yet, you will. Is that true?”
Шатов скривил рот, услыхав такой вопрос, высказанный таким обыкновенным тоном.Shatov made a wry face at hearing such a question asked in such a matter-of fact tone.
– Если б я и был шпион, то кому доносить? – злобно проговорил он, не отвечая прямо. – Нет, оставьте меня, к чорту меня! – вскричал он, вдруг схватываясь за первоначальную, слишком потрясшую его мысль, по всем признакам несравненно сильнее, чем известие о собственной опасности: – Вы, вы, Ставрогин, как могли вы затереть себя в такую бесстыдную, бездарную лакейскую нелепость! Вы член их общества! Это ли подвиг Николая Ставрогина! – вскричал он чуть не в отчаянии.“If I were a spy, whom could I inform?” he said angrily, not giving a direct answer. “No, leave me alone, let me go to the devil!” he cried suddenly, catching again at his original idea, which agitated him violently. Apparently it affected him more deeply than the news of his own danger. “You, you, Stavrogin, how could you mix yourself up with such shameful, stupid, second-hand absurdity? You a member of the society? What an exploit for Stavrogin!” he cried suddenly, in despair.
Он даже сплеснул руками, точно ничего не могло быть для него горше и безотраднее такого открытия.He clasped his hands, as though nothing could be a bitterer and more inconsolable grief to him than such a discovery.
– Извините, – действительно удивился Николай Всеволодович, – но вы, кажется, смотрите на меня как на какое-то солнце, а на себя как на какую-то букашку сравнительно со мной. Я заметил это даже по вашему письму из Америки.“Excuse me,” said Nikolay Vsyevolodovitch, extremely surprised, “but you seem to look upon me as a sort of sun, and on yourself as an insect in comparison. I noticed that even from your letter in America.”
– Вы… вы знаете… Ах, бросим лучше обо мне совсем, совсем! – оборвал вдруг Шатов. – Если можете что-нибудь объяснить о себе, то объясните… На мой вопрос! – повторял он в жару.“You … you know.… Oh, let us drop me altogether,” Shatov broke off suddenly, “and if you can explain anything about yourself explain it.… Answer my question!” he repeated feverishly.
– С удовольствием. Вы спрашиваете: как мог я затереться в такую трущобу? После моего сообщения я вам даже обязан некоторою откровенностию по этому делу. Видите, в строгом смысле я к этому обществу совсем не принадлежу, не принадлежал и прежде и гораздо более вас имею права их оставить, потому что и не поступал. Напротив, с самого начала заявил, что я им не товарищ, а если и помогал случайно, то только так, как праздный человек. Я отчасти участвовал в переорганизации общества по новому плану, и только. Но они теперь одумались и решили про себя, что и меня отпустить опасно и, кажется, я тоже приговорен.“With pleasure. You ask how I could get into such a den? After what I have told you, I’m bound to be frank with you to some extent on the subject. You see, strictly speaking, I don’t belong to the society at all, and I never have belonged to it, and I’ve much more right than you to leave them, because I never joined them. In fact, from the very beginning I told them that I was not one of them, and that if I’ve happened to help them it has simply been by accident as a man of leisure. I took some part in reorganising the society, on the new plan, but that was all. But now they’ve changed their views, and have made up their minds that it would be dangerous to let me go, and I believe I’m sentenced to death too.”
– О, у них всё смертная казнь и всё на предписаниях, на бумагах с печатями, три с половиной человека подписывают. И вы верите, что они в состоянии!“Oh, they do nothing but sentence to death, and all by means of sealed documents, signed by three men and a half. And you think they’ve any power!”
– Тут отчасти вы правы, отчасти нет, – продолжал с прежним равнодушием, даже вяло Ставрогин. – Сомнения нет, что много фантазии, как и всегда в этих случаях: кучка преувеличивает свой рост и значение. Если хотите, то, по-моему, их всего и есть один Петр Верховенский, и уж он слишком добр, что почитает себя только агентом своего общества. Впрочем основная идея не глупее других в этом роде. У них связи с Internationale; они сумели завести агентов в России, даже наткнулись на довольно оригинальный прием… но, разумеется, только теоретически. Что же касается до их здешних намерений, то ведь движение нашей русской организации такое дело темное и почти всегда такое неожиданное, что действительно у нас всё можно попробовать. Заметьте, что Верховенский человек упорный.“You’re partly right there and partly not,” Stavrogin answered with the same indifference, almost listlessness. “There’s no doubt that there’s a great deal that’s fanciful about it, as there always is in such cases: a handful magnifies its size and significance. To my thinking, if you will have it, the only one is Pyotr Verhovensky, and it’s simply good-nature on his part to consider himself only an agent of the society. But the fundamental idea is no stupider than others of the sort. They are connected with the Internationale. They have succeeded in establishing agents in Russia, they have even hit on a rather original method, though it’s only theoretical, of course. As for their intentions here, the movements of our Russian organisation are something so obscure and almost always unexpected that really they might try anything among us. Note that Verhovensky is an obstinate man.”
– Этот клоп, невежда, дуралей, не понимающий ничего в России! – злобно вскричал Шатов.“He’s a bug, an ignoramus, a buffoon, who understands nothing in Russia!” cried Shatov spitefully.
– Вы его мало знаете. Это правда, что вообще все они мало понимают в России, но ведь разве только немножко меньше, чем мы с вами; и при том Верховенский энтузиаст.“You know him very little. It’s quite true that none of them understand much about Russia, but not much less than you and I do. Besides, Verhovensky is an enthusiast.”
– Верховенский энтузиаст?“Verhovensky an enthusiast?”
– О, да. Есть такая точка, где он перестает быть шутом и обращается в… полупомешанного. Попрошу вас припомнить одно собственное выражение ваше: “Знаете ли, как может быть силен один человек?” Пожалуста не смейтесь, он очень в состоянии спустить курок. Они уверены, что я тоже шпион. Все Они, от неуменья вести дело, ужасно любят обвинять в шпионстве.“Oh, yes. There is a point when he ceases to be a buffoon and becomes a madman. I beg you to remember your own expression: ‘Do you know how powerful a single man may be?’ Please don’t laugh about it, he’s quite capable of pulling a trigger. They are convinced that I am a spy too. As they don’t know how to do things themselves, they’re awfully fond of accusing people of being spies.”
– Но ведь вы не боитесь?“But you’re not afraid, are you?”
– Н-нет… Я не очень боюсь… Но ваше дело совсем другое. Я вас предупредил, чтобы вы всё-таки имели в виду. По-моему, тут уж нечего обижаться, что опасность грозит от дураков; дело не в их уме: и не на таких, как мы с вами, у них подымалась рука. А впрочем, четверть двенадцатого, – посмотрел он на часы и встал со стула; – мне хотелось бы сделать вам один совсем посторонний вопрос.“N—no. I’m not very much afraid.… But your case is quite different. I warned you that you might anyway keep it in mind. To my thinking there’s no reason to be offended in being threatened with danger by fools; their brains don’t affect the question. They’ve raised their hand against better men than you or me. It’s a quarter past eleven, though.” He looked at his watch and got up from his chair. “I wanted to ask you one quite irrelevant question.”
– Ради бога! – воскликнул Шатов, стремительно вскакивая с места.“For God’s sake!” cried Shatov, rising impulsively from his seat.
– То-есть? – вопросительно посмотрел Николай Всеволодович.“I beg your pardon?” Nikolay Vsyevolodovitch looked at him inquiringly.
– Делайте, делайте ваш вопрос, ради бога, – в невыразимом волнении повторял Шатов, – но с тем, что и я вам сделаю вопрос. Я умоляю, что вы позволите… я не могу… делайте ваш вопрос!“Ask it, ask your question for God’s sake,” Shatov repeated in indescribable excitement, “but on condition that I ask you a question too. I beseech you to allow me … I can’t … ask your question!”
Ставрогин подождал немного и начал:Stavrogin waited a moment and then began.
– Я слышал, что вы имели здесь некоторое влияние на Марью Тимофеевну, и что она любила вас видеть и слушать. Так ли это?“I’ve heard that you have some influence on Marya Timofyevna, and that she was fond of seeing you and hearing you talk. Is that so?”
– Да… слушала… – смутился несколько Шатов.“Yes … she used to listen …” said Shatov, confused.
– Я имею намерение на этих днях публично объявить здесь в городе о браке моем с нею.“Within a day or two I intend to make a public announcement of our marriage here in the town.”
– Разве это возможно? – прошептал чуть не в ужасе Шатов.“Is that possible?” Shatov whispered, almost with horror.
– То-есть в каком же смысле? Тут нет никаких затруднений, свидетели брака здесь. Всё это произошло тогда в Петербурге совершенно законным и спокойным образом, а если не обнаруживалось до сих пор, то потому только, что двое единственных свидетелей брака, Кириллов и Петр Верховенский, и наконец сам Лебядкин (которого я имею удовольствие считать теперь моим родственником) дали тогда слово молчать.“I don’t quite understand you. There’s no sort of difficulty about it, witnesses to the marriage are here. Everything took place in Petersburg, perfectly legally and smoothly, and if it has not been made known till now, it is simply because the witnesses, Kirillov, Pyotr Verhovensky, and Lebyadkin (whom I now have the pleasure of claiming as a brother-in-law) promised to hold their tongues.”
<<<>>>
Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.
Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles