Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Бесы. Роман Федора Достоевского
| Бесы. Роман Федора Достоевского | Demons, by Fyodor Dostoevsky |
| < < < | > > > |
| Часть 2 | Part 2 |
| CHAPTER II | Chapitre II |
| – Честное слово даю: коли встречу – свяжу. | “I give you my word of honour if I meet you I’ll tie you up.” |
| – Так я уж и кушачек приготовлю-с. Счастливого пути, сударь, всё под зонтиком сироту обогрели, на одном этом по гроб жизни благодарны будем. | “Well, I’ll get a belt ready for you to tie me with. A lucky journey to you, sir. You kept the helpless snug under your umbrella. For that alone I’ll be grateful to you to my dying day.” |
| Он отстал. Николай Всеволодович дошел до места озабоченный. Этот с неба упавший человек совершенно был убежден в своей для него необходимости и слишком нагло спешил заявить об этом. Вообще с ним не церемонились. Но могло быть и то, что бродяга не всё лгал и напрашивался на службу в самом деле только от себя, и именно потихоньку от Петра Степановича; а уж это было всего любопытнее. | He fell behind. Nikolay Vsyevolodovitch walked on to his destination, feeling disturbed. This man who had dropped from the sky was absolutely convinced that he was indispensable to him, Stavrogin, and was in insolent haste to tell him so. He was being treated unceremoniously all round. But it was possible, too, that the tramp had not been altogether lying, and had tried to force his services upon him on his own initiative, without Pyotr Stepanovitch’s knowledge, and that would be more curious still. |
| II. | II. |
| Дом, до которого дошел Николай Всеволодович, стоял в пустынном закоулке между заборами, за которыми тянулись огороды, буквально на самом краю города. Это был совсем уединенный небольшой деревянный домик, только что отстроенный и еще не обшитый тесом. В одном из окошек ставни были нарочно не заперты, и на подоконнике стояла свеча – видимо с целью служить маяком ожидаемому на сегодня позднему гостю. Шагов еще за тридцать, Николай Всеволодович отличил стоявшую на крылечке фигуру высокого ростом человека, вероятно хозяина помещения, вышедшего в нетерпении посмотреть на дорогу. Послышался и голос его, нетерпеливый и как бы робкий: | The house which Nikolay Vsyevolodovitch had reached stood alone in a deserted lane between fences, beyond which market gardens stretched, at the very end of the town. It was a very solitary little wooden house, which was only just built and not yet weather-boarded. In one of the little windows the shutters were not yet closed, and there was a candle standing on the window-ledge, evidently as a signal to the late guest who was expected that night. Thirty paces away Stavrogin made out on the doorstep the figure of a tall man, evidently the master of the house, who had come out to stare impatiently up the road. He heard his voice, too, impatient and, as it were, timid. |
| – Это вы-с? Вы-с? | “Is that you? You?” |
| – Я, – отозвался Николай Всеволодович, не раньше как совсем дойдя до крыльца и свертывая зонтик. | “Yes,” responded Nikolay Vsyevolodovitch, but not till he had mounted the steps and was folding up his umbrella. |
| – Наконец-то-с! – затоптался и засуетился капитан Лебядкин, – это был он, – пожалуйте зонтичек; очень мокро-с; я его разверну здесь на полу в уголку, милости просим, милости просим. | “At last, sir.” Captain Lebyadkin, for it was he, ran fussily to and fro. “Let me take your umbrella, please. It’s very wet; I’ll open it on the floor here, in the corner. Please walk in. Please walk in.” |
| Дверь из сеней в освещенную двумя свечами комнату была отворена настежь. | The door was open from the passage into a room that was lighted by two candles. |
| – Если бы только не ваше слово о несомненном прибытии, то перестал бы верить. | “If it had not been for your promise that you would certainly come, I should have given up expecting you.” |
| – Три четверти первого, – посмотрел на часы Николай Всеволодович, вступая в комнату. | “A quarter to one,” said Nikolay Vsyevolodovitch, looking at his watch, as he went into the room. |
| – И при этом дождь и такое интересное расстояние… Часов у меня нет, а из окна одни огороды, так что… отстаешь от событий… но собственно не в ропот, потому и не смею, не смею, а единственно лишь от нетерпения, снедаемого всю неделю, чтобы наконец… разрешиться. | “And in this rain; and such an interesting distance. I’ve no clock … and there are nothing but market-gardens round me … so that you fall behind the times. Not that I murmur exactly; for I dare not, I dare not, but only because I’ve been devoured with impatience all the week … to have things settled at last.” |
| – Как? | “How so?” |
| – Судьбу свою услыхать, Николай Всеволодович. Милости просим. | “To hear my fate, Nikolay Vsyevolodovitch. Please sit down.” Akirill.com |
| Он склонился, указывая на место у столика пред диваном. Николай Всеволодович осмотрелся; комната была крошечная, низенькая; мебель самая необходимая, стулья и диван деревянные, тоже совсем новой поделки, без обивки и без подушек, два липовые столика, один у дивана, а другой в углу, накрытый скатертью, чем-то весь заставленный и прикрытый сверху чистейшею салфеткой. Да и вся комната содержалась, повидимому, в большой чистоте. Капитан Лебядкин дней уже восемь не был пьян; лицо его как-то отекло и пожелтело, взгляд был беспокойный, любопытный и очевидно недоумевающий: слишком заметно было, что он еще сам не знает, каким тоном ему можно заговорить и в какой всего выгоднее было бы прямо попасть. | He bowed, pointing to a seat by the table, before the sofa. Nikolay Vsyevolodovitch looked round. The room was tiny and low-pitched. The furniture consisted only of the most essential articles, plain wooden chairs and a sofa, also newly made without covering or cushions. There were two tables of limewood; one by the sofa, and the other in the corner was covered with a table-cloth, laid with things over which a clean table-napkin had been thrown. And, indeed, the whole room was obviously kept extremely clean. Captain Lebyadkin had not been drunk for eight days. His face looked bloated and yellow. His eyes looked uneasy, inquisitive, and obviously bewildered. It was only too evident that he did not know what tone he could adopt, and what line it would be most advantageous for him to take. |
| – Вот-с, – указал он кругом, – живу Зосимой. Трезвость, уединение и нищета – обет древних рыцарей. | “Here,” he indicated his surroundings, “I live like Zossima. Sobriety, solitude, and poverty—the vow of the knights of old.” |
| – Вы полагаете, что древние рыцари давали такие обеты? | “You imagine that the knights of old took such vows?” |
| – Может быть, сбился? Увы, мне нет развития! Всё погубил! Верите ли, Николай Всеволодович, здесь впервые очнулся от постыдных пристрастий – ни рюмки, ни капли! Имею угол и шесть дней ощущаю благоденствие совести. Даже стены пахнут смолой, напоминая природу. А что я был, чем я был? | “Perhaps I’m mistaken. Alas! I have no culture. I’ve ruined all. Believe me, Nikolay Vsyevolodovitch, here first I have recovered from shameful propensities—not a glass nor a drop! I have a home, and for six days past I have experienced a conscience at ease. Even the walls smell of resin and remind me of nature. And what have I been; what was I? |
| “Ночью дую без ночлега, | ‘At night without a bed I wander |
| “Днем же высунув язык”, | And my tongue put out by day …’ |
| по гениальному выражению поэта! Но… вы так обмокли… не угодно ли будет чаю? | to use the words of a poet of genius. But you’re wet through.… Wouldn’t you like some tea?” |
| – Не беспокойтесь. | “Don’t trouble.” |
| – Самовар кипел с восьмого часу, но… потух… как и все в мире. И солнце, говорят, потухнет в свою очередь… Впрочем, если надо, я сочиню. Агафья не спит. | “The samovar has been boiling since eight o’clock, but it went out at last like everything in this world. The sun, too, they say, will go out in its turn. But if you like I’ll get up the samovar. Agafya is not asleep.” |
| – Скажите, Марья Тимофеевна… | “Tell me, Marya Timofyevna …” |
| – Здесь, здесь, – тотчас же подхватил Лебядкин шепотом, – угодно будет взглянуть? – указал он на припертую дверь в другую комнату. | “She’s here, here,” Lebyadkin replied at once, in a whisper. “Would you like to have a look at her?” He pointed to the closed door to the next room. |
| – Не спит? | “She’s not asleep?” |
| – О, нет, нет, возможно ли? Напротив, еще с самого вечера ожидает, и как только узнала давеча, тотчас же сделала туалет, – скривил было он рот в шутливую улыбочку, но мигом осекся. | “Oh, no, no. How could she be? On the contrary, she’s been expecting you all the evening, and as soon as she heard you were coming she began making her toilet.” He was just twisting his mouth into a jocose smile, but he instantly checked himself. |
| – Как она вообще? – нахмурясь спросил Николай Всеволодович. | “How is she, on the whole?” asked Nikolay Vsyevolodovitch, frowning. |
| – Вообще? Сами изволите знать (он сожалительно вскинул плечами), а теперь… теперь сидит, в карты гадает… | “On the whole? You know that yourself, sir.” He shrugged his shoulders commiseratingly. “But just now … just now she’s telling her fortune with cards.…” |
| – Хорошо, потом; сначала надо кончить с вами. | “Very good. Later on. First of all I must finish with you.” |
| Николай Всеволодович уселся на стул. | Nikolay Vsyevolodovitch settled himself in a chair. |
| Капитан не посмел уже сесть на диване, а тотчас же придвинул себе другой стул, и в трепетном ожидании принагнулся слушать. | The captain did not venture to sit down on the sofa, but at once moved up another chair for himself, and bent forward to listen, in a tremor of expectation. |
| – Это что ж у вас там в углу под скатертью? – вдруг обратил внимание Николай Всеволодович. | “What have you got there under the table-cloth?” asked Nikolay Vsyevolodovitch, suddenly noticing it. |
| – Это-с? – повернулся тоже и Лебядкин, – это от ваших же щедрот, в виде, так-сказать, новоселья, взяв тоже во внимание дальнейший путь и естественную усталость, – умилительно подхихикнул он, затем встал с места и на цыпочках, почтительно и осторожно снял со столика в углу скатерть. Под нею оказалась приготовленная закуска: ветчина, телятина, сардины, сыр, маленький зеленоватый графинчик и длинная бутылка бордо: всё было улажено чисто, с знанием дела и почти щегольски. | “That?” said Lebyadkin, turning towards it also. “That’s from your generosity, by way of house-warming, so to say; considering also the length of the walk, and your natural fatigue,” he sniggered ingratiatingly. Then he got up on tiptoe, and respectfully and carefully lifted the table-cloth from the table in the corner. Under it was seen a slight meal: ham, veal, sardines, cheese, a little green decanter, and a long bottle of Bordeaux. Everything had been laid neatly, expertly, and almost daintily. |
| – Это вы хлопотали? | “Was that your effort?” |
| – Я-с. Еще со вчерашнего дня и всё что мог, чтобы сделать честь… Марья же Тимофеевна на этот счет, сами знаете, равнодушна. А главное, от ваших щедрот, ваше собственное, так как вы здесь хозяин, а не я, а я, так сказать, в виде только вашего приказчика, ибо всё-таки, всё-таки, Николай Всеволодович, всё-таки духом я независим! Не отнимете же вы это последнее достояние мое! – докончил он умилительно. | “Yes, sir. Ever since yesterday I’ve done my best, and all to do you honour.… Marya Timofyevna doesn’t trouble herself, as you know, on that score. And what’s more its all from your liberality, your own providing, as you’re the master of the house and not I, and I’m only, so to say, your agent. All the same, all the same, Nikolay Vsyevolodovitch, all the same, in spirit, I’m independent! Don’t take away from me this last possession!” he finished up pathetically. |
| – Гм!.. вы бы сели опять. | “H’m! You might sit down again.” |
| – Блага-а-дарен, благодарен и независим! (Он сел.) Ах, Николай Всеволодович, в этом сердце накипело столько, что я не знал, как вас и дождаться! Вот вы теперь разрешите судьбу мою и… той несчастной, а там… там, как бывало прежде, в старину, изолью пред вами всё, как четыре года назад! Удостоивали же вы меня тогда слушать, читали строфы… Пусть меня тогда называли вашим Фальстафом из Шекспира, но вы значили столько в судьбе моей!.. Я же имею теперь великие страхи, и от вас одного только и жду и совета и света. Петр Степанович ужасно поступает со мной! | “Gra-a-teful, grateful, and independent.” He sat down. “Ah, Nikolay Vsyevolodovitch, so much has been fermenting in this heart that I have not known how to wait for your coming. Now you will decide my fate, and … that unhappy creature’s, and then … shall I pour out all I feel to you as I used to in old days, four years ago? You deigned to listen to me then, you read my verses.… They might call me your Falstaff from Shakespeare in those days, but you meant so much in my life! I have great terrors now, and it’s only to you I look for counsel and light. Pyotr Stepanovitch is treating me abominably!” Akirill.com |
| Николай Всеволодович любопытно слушал и пристально вглядывался. Очевидно капитан Лебядкин хоть и перестал пьянствовать, но всё-таки находился далеко не в гармоническом состоянии. В подобных многолетних пьяницах утверждается под конец навсегда нечто нескладное, чадное, что-то как бы поврежденное и безумное, хотя впрочем они надувают, хитрят и плутуют почти не хуже других, если надо. | Nikolay Vsyevolodovitch listened with interest, and looked at him attentively. It was evident that though Captain Lebyadkin had left off drinking he was far from being in a harmonious state of mind. Drunkards of many years’ standing, like Lebyadkin, often show traces of incoherence, of mental cloudiness, of something, as it were, damaged, and crazy, though they may deceive, cheat, and swindle, almost as well as anybody if occasion arises. |
| – Я вижу, что вы вовсе не переменились, капитан, в эти с лишком четыре года, – проговорил как бы несколько ласковее Николай Всеволодович. – Видно, правда, что вся вторая половина человеческой жизни составляется обыкновенно из одних только накопленных в первую половину привычек. | “I see that you haven’t changed a bit in these four years and more, captain,” said Nikolay Vsyevolodovitch, somewhat more amiably. “It seems, in fact, as though the second half of a man’s life is usually made up of nothing but the habits he has accumulated during the first half.” |
| – Высокие слова! Вы разрешаете загадку жизни! – вскричал капитан, на половину плутуя, а наполовину действительно в неподдельном восторге, потому что был большой любитель словечек. – Из всех ваших слов, Николай Всеволодович, я запомнил одно по преимуществу, вы еще в Петербурге его высказали: “Нужно быть действительно великим человеком, чтобы суметь устоять даже против здравого смысла”. Вот-с! | “Grand words! You solve the riddle of life!” said the captain, half cunningly, half in genuine and unfeigned admiration, for he was a great lover of words. “Of all your sayings, Nikolay Vsyevolodovitch, I remember one thing above all; you were in Petersburg when you said it: ‘One must really be a great man to be able to make a stand even against common sense.’ That was it.” |
| – Ну, равно и дураком. | “Yes, and a fool as well.” |
| – Так-с, пусть и дураком, но вы всю жизнь вашу сыпали остроумием, а они? Пусть Липутин, пусть Петр Степанович хоть что-нибудь подобное изрекут! О, как жестоко поступал со мной Петр Степанович!.. | “A fool as well, maybe. But you’ve been scattering clever sayings all your life, while they.… Imagine Liputin, imagine Pyotr Stepanovitch saying anything like that! Oh, how cruelly Pyotr Stepanovitch has treated me!” |
| – Но ведь и вы, однако же, капитан, как сами-то вы вели себя? | “But how about yourself, captain? What can you say of your behaviour?” |
| – Пьяный вид и к тому же бездна врагов моих! Но теперь всё, всё проехало, и я обновляюсь как змей. Николай Всеволодович, знаете ли, что я пишу мое завещание и что я уже написал его? | “Drunkenness, and the multitude of my enemies. But now that’s all over, all over, and I have a new skin, like a snake. Do you know, Nikolay Vsyevolodovitch, I am making my will; in fact, I’ve made it already?” |
| – Любопытно. Что же вы оставляете и кому? | “That’s interesting. What are you leaving, and to whom?” |
| – Отечеству, человечеству и студентам. Николай Всеволодович, я прочел в газетах биографию об одном американце. Он оставил всё свое огромное состояние на фабрики и на положительные науки, свой скелет студентам, в тамошнюю академию, а свою кожу на барабан, с тем чтобы денно и нощно выбивать на нем американский национальный гимн. Увы, мы пигмеи сравнительно с полетом мысли Северо-Американских Штатов; Россия есть игра природы, но не ума. Попробуй я завещать мою кожу на барабан, примерно в Акмолинский пехотный полк, в котором имел честь начать службу, с тем, чтобы каждый день выбивать на нем пред полком русский национальный гимн, сочтут за либерализм, запретят мою кожу… и потому ограничился одними студентами. Хочу завещать мой скелет в академию, но с тем, с тем однако чтобы на лбу его был наклеен навеки веков ярлык со словами: “раскаявшийся вольнодумец”. Вот-с! | “To my fatherland, to humanity, and to the students. Nikolay Vsyevolodovitch, I read in the paper the biography of an American. He left all his vast fortune to factories and to the exact sciences, and his skeleton to the students of the academy there, and his skin to be made into a drum, so that the American national hymn might be beaten upon it day and night. Alas! we are pigmies in mind compared with the soaring thought of the States of North America. Russia is the play of nature but not of mind. If I were to try leaving my skin for a drum, for instance, to the Akmolinsky infantry regiment, in which I had the honour of beginning my service, on condition of beating the Russian national hymn upon it every day, in face of the regiment, they’d take it for liberalism and prohibit my skin … and so I confine myself to the students. I want to leave my skeleton to the academy, but on the condition though, on the condition that a label should be stuck on the forehead forever and ever, with the words: ‘A repentant free-thinker.’ There now!” |
| Капитан говорил горячо и уже разумеется верил в красоту американского завещания, но он был и плут, и ему очень хотелось тоже рассмешить Николая Всеволодовича, у которого он прежде долгое время состоял в качестве шута. Но тот и не усмехнулся, а напротив, как-то подозрительно спросил: | The captain spoke excitedly, and genuinely believed, of course, that there was something fine in the American will, but he was cunning too, and very anxious to entertain Nikolay Vsyevolodovitch, with whom he had played the part of a buffoon for a long time in the past. But the latter did not even smile, on the contrary, he asked, as it were, suspiciously: |
| – Вы, стало быть, намерены опубликовать ваше завещание при жизни и получить за него награду? | “So you intend to publish your will in your lifetime and get rewarded for it?” |
| – А хоть бы и так, Николай Всеволодович, хоть бы и так? – осторожно вгляделся Лебядкин. – Ведь судьба-то моя какова! Даже стихи перестал писать, а когда-то и вы забавлялись моими стишками, Николай Всеволодович, помните, за бутылкой? Но конец перу. Написал только одно стихотворение, как Гоголь Последнюю Повесть, помните, еще он возвещал России, что она “выпелась” из груди его. Так и я, пропел и баста. | “And what if I do, Nikolay Vsyevolodovitch? What if I do?” said Lebyadkin, watching him carefully. “What sort of luck have I had? I’ve given up writing poetry, and at one time even you were amused by my verses, Nikolay Vsyevolodovitch. Do you remember our reading them over a bottle? But it’s all over with my pen. I’ve written only one poem, like Gogol’s ‘The Last Story.’ Do you remember he proclaimed to Russia that it broke spontaneously from his bosom? It’s the same with me; I’ve sung my last and it’s over.” |
| – Какое же стихотворение? | “What sort of poem?” |
| – “В случае, если б она сломала ногу”! | “‘In case she were to break her leg.’” |
| – Что-о? | “Wha-a-t?” |
| Того только и ждал капитан. Стихотворения свои он уважал и ценил безмерно, но тоже, по некоторой плутовской двойственности души, ему нравилось и то, что Николай Всеволодович всегда, бывало, веселился его стишками и хохотал над ними иногда схватясь за бока. Таким образом достигались две цели – и поэтическая, и служебная; но теперь была и “третья, особенная и весьма щекотливая цель: капитан, выдвигая на сцену стихи, думал оправдать себя в одном пункте, которого почему-то всего более для себя опасался и в котором всего более ощущал себя провинившимся. | That was all the captain was waiting for. He had an unbounded admiration for his own poems, but, through a certain cunning duplicity, he was pleased, too, that Nikolay Vsyevolodovitch always made merry over his poems, and sometimes laughed at them immoderately. In this way he killed two birds with one stone, satisfying at once his poetical aspirations and his desire to be of service; but now he had a third special and very ticklish object in view. Bringing his verses on the scene, the captain thought to exculpate himself on one point about which, for some reason, he always felt himself most apprehensive, and most guilty. |
| – “В случае, если б она сломала ногу”, то-есть в случае верховой езды. Фантазия. Николай Всеволодович, бред, но бред поэта: однажды был поражен, проходя, при встрече с наездницей и задал материальный вопрос: “что бы тогда было?” – то-есть в случае. Дело ясное: все искатели на попятный, все женихи прочь, морген фри, нос утри, один поэт остался бы верен с раздавленным в груди сердцем. Николай Всеволодович, даже вошь и та могла бы быть влюблена и той не запрещено законами. И однако же, особа была обижена и письмом, и стихами. Даже вы, говорят, рассердились, так-ли-с; это прискорбно; не хотел даже верить. Ну, кому бы я мог повредить одним воображением? К тому же честью клянусь, тут Липутин: “пошли да пошли, всякий человек достоин права переписки”, я и послал. Akirill.com | “‘In case of her breaking her leg.’ That is, of her riding on horseback. It’s a fantasy, Nikolay Vsyevolodovitch, a wild fancy, but the fancy of a poet. One day I was struck by meeting a lady on horseback, and asked myself the vital question, ‘What would happen then?’ That is, in case of accident. All her followers turn away, all her suitors are gone. A pretty kettle of fish. Only the poet remains faithful, with his heart shattered in his breast, Nikolay Vsyevolodovitch. Even a louse may be in love, and is not forbidden by law. And yet the lady was offended by the letter and the verses. I’m told that even you were angry. Were you? I wouldn’t believe in anything so grievous. Whom could I harm simply by imagination? Besides, I swear on my honour, Liputin kept saying, ‘Send it, send it,’ every man, however humble, has a right to send a letter! And so I sent it.” |
| – Вы, кажется, предлагали себя в женихи? | “You offered yourself as a suitor, I understand.” |
| – Враги, враги и враги! | “Enemies, enemies, enemies!” |
| – Скажите стихи, – сурово перебил Николай Всеволодович. | “Repeat the verses,” said Nikolay Vsyevolodovitch sternly. |
| – Бред, бред прежде всего. | “Ravings, ravings, more than anything.” |
| Однако же он выпрямился, протянул руку и начал: | However, he drew himself up, stretched out his hand, and began: |
| Краса красот сломала член, | “With broken limbs my beauteous queen |
| И интересней вдвое стала, | Is twice as charming as before, |
| И вдвое сделался влюблен | And, deep in love as I have been, |
| Влюбленный уж немало. | To-day I love her even more.” |
| – Ну, довольно, – махнул рукой Николай Всеволодович. | “Come, that’s enough,” said Nikolay Vsyevolodovitch, with a wave of his hand. |
| – Мечтаю о Питере, – перескочил поскорее Лебядкин, как будто и не было никогда стихов, – мечтаю о возрождении… Благодетель! Могу ли рассчитывать, что не откажете в средствах к поездке? Я как солнца ожидал вас всю неделю. | “I dream of Petersburg,” cried Lebyadkin, passing quickly to another subject, as though there had been no mention of verses. “I dream of regeneration.… Benefactor! May I reckon that you won’t refuse the means for the journey? I’ve been waiting for you all the week as my sunshine.” |
| – Ну, нет, уж извините, у меня совсем почти не осталось средств, да и зачем мне вам деньги давать?.. | “I’ll do nothing of the sort. I’ve scarcely any money left. And why should I give you money?” |
| Николай Всеволодович как будто вдруг рассердился. Сухо и кратко перечислил он все преступления капитана: пьянство, вранье, трату денег, назначавшихся Марье Тимофеевне, то, что ее взяли из монастыря, дерзкие письма с угрозами опубликовать тайну, поступок с Дарьей Павловной и пр. и пр. Капитан колыхался, жестикулировал, начинал возражать, но Николай Всеволодович каждый раз повелительно его останавливал. | Nikolay Vsyevolodovitch seemed suddenly angry. Dryly and briefly he recapitulated all the captain’s misdeeds; his drunkenness, his lying, his squandering of the money meant for Marya Timofyevna, his having taken her from the nunnery, his insolent letters threatening to publish the secret, the way he had behaved about Darya Pavlovna, and so on, and so on. The captain heaved, gesticulated, began to reply, but every time Nikolay Vsyevolodovitch stopped him peremptorily. |
| – И позвольте, – заметил он наконец, – вы всё пишете о “фамильном позоре”. Какой же позор для вас в том, что ваша сестра в законном браке со Ставрогиным? | “And listen,” he observed at last, “you keep writing about ‘family disgrace.’ What disgrace is it to you that your sister is the lawful wife of a Stavrogin?” |
| – Но брак под спудом, Николай Всеволодович, брак под спудом, роковая тайна. Я получаю от вас деньги, и вдруг мне задают вопрос: за что эти деньги? Я связан и не могу отвечать, во вред сестре, во вред фамильному достоинству. | “But marriage in secret, Nikolay Vsyevolodovitch—a fatal secret. I receive money from you, and I’m suddenly asked the question, ‘What’s that money for?’ My hands are tied; I cannot answer to the detriment of my sister, to the detriment of the family honour.” |
| Капитан повысил тон; он любил эту тему и крепко на нее рассчитывал. Увы, он и не предчувствовал, как его огорошат. Спокойно и точно, как будто дело шло о самом обыденном домашнем распоряжении, Николай Всеволодович сообщил ему, что на днях, может быть даже завтра или послезавтра, он намерен свой брак сделать повсеместно известным, “как полиции, так и обществу”, а, стало быть, кончится сам собою и вопрос о фамильном достоинстве, а вместе с тем и вопрос о субсидиях. Капитан вытаращил глаза; он даже и не понял; надо было растолковать ему. | The captain raised his voice. He liked that subject and reckoned boldly upon it. Alas! he did not realise what a blow was in store for him. Calmly and exactly, as though he were speaking of the most everyday arrangement, Nikolay Vsyevolodovitch informed him that in a few days, perhaps even to-morrow or the day after, he intended to make his marriage known everywhere, “to the police as well as to local society.” And so the question of family honour would be settled once for all, and with it the question of subsidy. The captain’s eyes were ready to drop out of his head; he positively could not take it in. It had to be explained to him. |
| – Но ведь она… полоумная? | “But she is … crazy.” |
| – Я сделаю такие распоряжения. | “I shall make suitable arrangements.” |
| – Но… как же ваша родительница? | “But … how about your mother?” |
| – Ну, уж это как хочет. | “Well, she must do as she likes.” |
| – Но ведь вы введете же вашу супругу в ваш дом? | “But will you take your wife to your house?” |
| – Может быть и да. Впрочем, это в полном смысле не ваше дело и до вас совсем не относится. | “Perhaps so. But that is absolutely nothing to do with you and no concern of yours.” |
| – Как не относится! – вскричал капитан; – а я-то как же? | “No concern of mine!” cried the captain. “What about me then?” |
| – Ну, разумеется, вы не войдете в дом. | “Well, certainly you won’t come into my house.” |
| – Да ведь я же родственник. | “But, you know, I’m a relation.” |
| – От таких родственников бегут. Зачем мне давать вам тогда деньги, рассудите сами? | “One does one’s best to escape from such relations. Why should I go on giving you money then? Judge for yourself.” |
| – Николай Всеволодович, Николай Всеволодович, этого быть не может, вы может быть еще рассудите, вы не захотите наложить руки… что подумают, что скажут в свете? | “Nikolay Vsyevolodovitch, Nikolay Vsyevolodovitch, this is impossible. You will think better of it, perhaps? You don’t want to lay hands upon.… What will people think? What will the world say?” |
| – Очень я боюсь вашего света. Женился же я тогда на вашей сестре, когда захотел, после пьяного обеда, из-за пари на вино, а теперь вслух опубликую об этом… если это меня теперь тешит? | “Much I care for your world. I married your sister when the fancy took me, after a drunken dinner, for a bet, and now I’ll make it public … since that amuses me now.” |
| Он произнес это как-то особенно раздражительно, так что Лебядкин с ужасом начал верить. | He said this with a peculiar irritability, so that Lebyadkin began with horror to believe him. |
| – Но ведь я, я-то как, главное ведь тут я!.. Вы может быть шутите-с, Николай Всеволодович? | “But me, me? What about me? I’m what matters most!… Perhaps you’re joking, Nikolay Vsyevolodovitch?” |
| – Нет, не шучу. | “No, I’m not joking.” |
| – Воля ваша, Николай Всеволодович, а я вам не верю.., тогда я просьбу подам. | “As you will, Nikolay Vsyevolodovitch, but I don’t believe you.… Then I’ll take proceedings.” |
| – Вы ужасно глупы, капитан. | “You’re fearfully stupid, captain.” |
| – Пусть, но ведь это всё, что мне остается! – сбился совсем капитан, – прежде за ее службу там в углах по крайней мере нам квартиру давали, а теперь что же будет, если вы меня совсем бросите? | “Maybe, but this is all that’s left me,” said the captain, losing his head completely. “In old days we used to get free quarters, anyway, for the work she did in the ‘corners.’ But what will happen now if you throw me over altogether?” |
| – Ведь хотите же вы ехать в Петербург переменять карьеру. Кстати, правда, я слышал, что вы намерены ехать с доносом, в надежде получить прощение, объявив всех других? | “But you want to go to Petersburg to try a new career. By the way, is it true what I hear, that you mean to go and give information, in the hope of obtaining a pardon, by betraying all the others?” |
| Капитан разинул рот, выпучил глаза и не отвечал. | The captain stood gaping with wide-open eyes, and made no answer. |
| – Слушайте, капитан, – чрезвычайно серьезно заговорил вдруг Ставрогин, принагнувшись к столу. До сих пор он говорил как-то двусмысленно, так что Лебядкин, искусившийся в роли шута, до последнего мгновения всё-таки был капельку неуверен: сердится ли его барин в самом деле или только подшучивает, имеет ли в самом деле дикую мысль объявить о браке или только играет? Теперь же необыкновенно строгий вид Николая Всеволодовича до того был убедителен, что даже озноб пробежал по спине капитана. – Слушайте и говорите правду, Лебядкин: донесли вы о чем-нибудь или еще нет? Успели вы что-нибудь в самом деле сделать? Не послали ли какого-нибудь письма по глупости? | “Listen, captain,” Stavrogin began suddenly, with great earnestness, bending down to the table. Until then he had been talking, as it were, ambiguously, so that Lebyadkin, who had wide experience in playing the part of buffoon, was up to the last moment a trifle uncertain whether his patron were really angry or simply putting it on; whether he really had the wild intention of making his marriage public, or whether he were only playing. Now Nikolay Vsyevolodovitch’s stern expression was so convincing that a shiver ran down the captain’s back. “Listen, and tell the truth, Lebyadkin. Have you betrayed anything yet, or not? Have you succeeded in doing anything really? Have you sent a letter to somebody in your foolishness?” |
| – Нет-с, ничего не успел и… не думал, – неподвижно смотрел капитан. | “No, I haven’t … and I haven’t thought of doing it,” said the captain, looking fixedly at him. |
| – Ну, вы лжете, что не думали. Вы в Петербург для того и проситесь. Если не писали, то не сболтнули ли чего-нибудь кому-нибудь здесь? Говорите правду, я кое-что слышал. | “That’s a lie, that you haven’t thought of doing it. That’s what you’re asking to go to Petersburg for. If you haven’t written, have you blabbed to anybody here? Speak the truth. I’ve heard something.” |
| – В пьяном виде Липутину. Липутин изменник. Я открыл ему сердце, – прошептал бедный капитан. | “When I was drunk, to Liputin. Liputin’s a traitor. I opened my heart to him,” whispered the poor captain. |
| – Сердце сердцем, но не надо же быть и дуралеем. Если у вас была мысль, то держали бы про себя; нынче умные люди молчат, а не разговаривают. | “That’s all very well, but there’s no need to be an ass. If you had an idea you should have kept it to yourself. Sensible people hold their tongues nowadays; they don’t go chattering.” |
| – Николай Всеволодович! – задрожал капитан; – ведь вы сами ни в чем не участвовали, ведь я не на вас… | “Nikolay Vsyevolodovitch!” said the captain, quaking. “You’ve had nothing to do with it yourself; it’s not you I’ve …” |
| – Да уж на дойную свою корову вы бы не посмели доносить. | “Yes. You wouldn’t have ventured to kill the goose that laid your golden eggs.” |
| – Николай Всеволодович, посудите, посудите!.. – и в отчаянии, в слезах, капитан начал торопливо излагать свою повесть за все четыре года. Это была глупейшая повесть о дураке, втянувшемся не в свое дело и почти не понимавшем его важности до самой последней минуты, за пьянством и за гульбой. Он рассказал, что еще в Петербурге “увлекся спервоначалу, просто по дружбе, как верный студент, хотя и не будучи студентом”, и не зная ничего, “ни в чем неповинный”, разбрасывал разные бумажки на лестницах, оставлял десятками у дверей, у звонков, засовывал вместо газет, в театр проносил, в шляпы совал, в карманы пропускал. А потом и деньги стал от них получать, “потому что средства-то, средства-то мои каковы-с!” В двух губерниях по уездам разбрасывал “всякую дрянь”. – О, Николай Всеволодович, – восклицал он, – всего более возмущало меня, что это совершенно противно гражданским и преимущественно отечественным законам! Напечатано вдруг, чтобы выходили с вилами и чтобы помнили, что кто выйдет поутру бедным, может вечером воротиться домой богатым, – подумайте-с! Самого содрогание берет, а разбрасываю. Или вдруг пять-шесть строк ко всей России, ни с того, ни с сего: “запирайте скорее церкви, уничтожайте бога, нарушайте браки, уничтожайте права наследства, берите ножи”, и только, и чорт знает что дальше. Вот с этою бумажкой, с пятистрочною-то, я чуть не попался, в полку офицеры поколотили, да дай бог здоровья, выпустили. А там прошлого года чуть не захватили, как я пятидесятирублевые французской подделки Короваеву передал; да слава богу, Короваев как раз пьяный в пруду утонул к тому времени, и меня не успели изобличить. Здесь у Виргинского провозглашал свободу социальной жены. В июне месяце опять в -ском уезде разбрасывал. Говорят, еще заставят… Петр Степанович вдруг дает знать, что я должен слушаться; давно уже угрожает. Ведь как он в воскресенье тогда поступил со мной! Николай Всеволодович, я раб, я червь, но не бог, тем только и отличаюсь от Державина. Но ведь средства-то, средства-то мои каковы! Николай Всеволодович прослушал всё любопытно. | “Judge for yourself, Nikolay Vsyevolodovitch, judge for yourself,” and, in despair, with tears, the captain began hurriedly relating the story of his life for the last four years. It was the most stupid story of a fool, drawn into matters that did not concern him, and in his drunkenness and debauchery unable, till the last minute, to grasp their importance. He said that before he left Petersburg ‘he had been drawn in, at first simply through friendship, like a regular student, although he wasn’t a student,’ and knowing nothing about it, ‘without being guilty of anything,’ he had scattered various papers on staircases, left them by dozens at doors, on bell-handles, had thrust them in as though they were newspapers, taken them to the theatre, put them in people’s hats, and slipped them into pockets. Afterwards he had taken money from them, ‘for what means had I?’ He had distributed all sorts of rubbish through the districts of two provinces. “Oh, Nikolay Vsyevolodovitch!” he exclaimed, “what revolted me most was that this was utterly opposed to civic, and still more to patriotic laws. They suddenly printed that men were to go out with pitchforks, and to remember that those who went out poor in the morning might go home rich at night. Only think of it! It made me shudder, and yet I distributed it. Or suddenly five or six lines addressed to the whole of Russia, apropos of nothing, ‘Make haste and lock up the churches, abolish God, do away with marriage, destroy the right of inheritance, take up your knives,’ that’s all, and God knows what it means. I tell you, I almost got caught with this five-line leaflet. The officers in the regiment gave me a thrashing, but, bless them for it, let me go. And last year I was almost caught when I passed off French counterfeit notes for fifty roubles on Korovayev, but, thank God, Korovayev fell into the pond when he was drunk, and was drowned in the nick of time, and they didn’t succeed in tracking me. Here, at Virginsky’s, I proclaimed the freedom of the communistic life. In June I was distributing manifestoes again in X district. They say they will make me do it again.… Pyotr Stepanovitch suddenly gave me to understand that I must obey; he’s been threatening me a long time. How he treated me that Sunday! Nikolay Vsyevolodovitch, I am a slave, I am a worm, but not a God, which is where I differ from Derzhavin.* But I’ve no income, no income!” * The reference is to a poem of Derzhavin’s. Nikolay Vsyevolodovitch heard it all with curiosity. |
| – Многого я вовсе не знал, – сказал он; – разумеется, с вами всё могло случиться… Слушайте, – сказал он, подумав, – если хотите, скажите им, ну, там кому знаете, что Липутин соврал, и что вы только меня попугать доносом собирались, полагая, что я тоже скомпрометирован, и чтобы с меня таким образом больше денег взыскать… Понимаете? | “A great deal of that I had heard nothing of,” he said. “Of course, anything may have happened to you.… Listen,” he said, after a minute’s thought. “If you like, you can tell them, you know whom, that Liputin was lying, and that you were only pretending to give information to frighten me, supposing that I, too, was compromised, and that you might get more money out of me that way.… Do you understand?” |
| – Николай Всеволодович, голубчик, неужто же мне угрожает такая опасность? Я только вас и ждал, чтобы вас спросить. | “Dear Nikolay Vsyevolodovitch, is it possible that there’s such a danger hanging over me? I’ve been longing for you to come, to ask you.” |
| Николай Всеволодович усмехнулся. | Nikolay Vsyevolodovitch laughed. |
| – В Петербург вас, конечно, не пустят, хотя б я вам и дал денег на поездку… а впрочем к Марье Тимофеевне пора, – и он встал со стула. | “They certainly wouldn’t let you go to Petersburg, even if I were to give you money for the journey.… But it’s time for me to see Marya Timofyevna.” And he got up from his chair. |
| – Николай Всеволодович, – а как же с Марьей-то Тимофеевной!? | “Nikolay Vsyevolodovitch, but how about Marya Timofyevna?” |
| – Да так, как я сказывал. | “Why, as I told you.” |
| – Неужто и это правда? | “Can it be true?” |
| – Вы всё не верите? | “You still don’t believe it?” |
| – Неужели вы меня так и сбросите, как старый изношенный сапог? | “Will you really cast me off like an old worn-out shoe?” |
| – Я посмотрю, – засмеялся Николай Всеволодович, – ну, пустите. | “I’ll see,” laughed Nikolay Vsyevolodovitch. “Come, let me go.” |
| – Не прикажете ли, я на крылечке постою-с… чтобы как-нибудь невзначай чего не подслушать… потому что комнатки крошечные. | “Wouldn’t you like me to stand on the steps … for fear I might by chance overhear something … for the rooms are small?” |
| – Это дело; постойте на крыльце. Возьмите зонтик. | “That’s as well. Stand on the steps. Take my umbrella.” |
| – Зонтик, ваш… стоит ли для меня-с? – пересластил капитан. | “Your umbrella.… Am I worth it?” said the captain over-sweetly. |
| – Зонтика всякий стоит. | “Anyone is worthy of an umbrella.” |
| – Разом определяете minimum прав человеческих… | “At one stroke you define the minimum of human rights.…” |
| Но он уже лепетал машинально; он слишком был подавлен известиями и сбился с последнего толку. И однако же, почти тотчас же, как вышел на крыльцо и распустил над собой зонтик, стала наклевываться в легкомысленной и плутоватой голове его опять всегдашняя успокоительная мысль, что с ним хитрят и ему лгут, а коли так, то не ему бояться, а его боятся. | But he was by now muttering mechanically. He was too much crushed by what he had learned, and was completely thrown out of his reckoning. And yet almost as soon as he had gone out on to the steps and had put up the umbrella, there his shallow and cunning brain caught again the ever-present, comforting idea that he was being cheated and deceived, and if so they were afraid of him, and there was no need for him to be afraid. |
| “Если лгут и хитрят, то в чем тут именно штука?” скреблось в его голове. Провозглашение брака ему казалось нелепостью: “Правда, с таким чудотворцем всё сдеется; для зла людям живет. Ну, а если сам боится, с воскресного-то афронта, да еще так как никогда? Вот и прибежал уверять, что сам провозгласит, от страха, чтоб я не провозгласил. Эй, не промахнись, Лебядкин! И к чему приходить ночью, крадучись, когда сам желает огласки? А если боится, то значит, теперь боится, именно сейчас, именно за эти несколько дней… Эй, не свернись, Лебядкин!.. | “If they’re lying and deceiving me, what’s at the bottom of it?” was the thought that gnawed at his mind. The public announcement of the marriage seemed to him absurd. “It’s true that with such a wonder-worker anything may come to pass; he lives to do harm. But what if he’s afraid himself, since the insult of Sunday, and afraid as he’s never been before? And so he’s in a hurry to declare that he’ll announce it himself, from fear that I should announce it. Eh, don’t blunder, Lebyadkin! And why does he come on the sly, at night, if he means to make it public himself? And if he’s afraid, it means that he’s afraid now, at this moment, for these few days.… Eh, don’t make a mistake, Lebyadkin! |
| “Пугает Петром Степановичем. Ой, жутко, ой, жутко; нет, вот тут так жутко! И дернуло меня сболтнуть Липутину. Чорт знает, что затевают эти черти, никогда не мог разобрать. Опять заворочались, как пять лет назад. Правда, кому бы я донес? “Не написали ли кому по глупости?” Гм. Стало быть, можно написать, под видом как бы глупости? Уж не совет ли дает? “Вы в Петербург затем едете”. Мошенник, мне только приснилось, а уж он и сон отгадал! Точно сам подталкивает ехать. Тут две штуки наверно, одна аль другая: или опять-таки сам боится, потому что накуралесил, или… или ничего не боится сам, а только подталкивает, чтоб я на них всех донес! Ох жутко, Лебядкин, ох как бы не промахнуться!..” | “He scares me with Pyotr Stepanovitch. Oy, I’m frightened, I’m frightened! Yes, this is what’s so frightening! And what induced me to blab to Liputin. Goodness knows what these devils are up to. I never can make head or tail of it. Now they are all astir again as they were five years ago. To whom could I give information, indeed? ‘Haven’t I written to anyone in my foolishness?’ H’m! So then I might write as though through foolishness? Isn’t he giving me a hint? ‘You’re going to Petersburg on purpose.’ The sly rogue. I’ve scarcely dreamed of it, and he guesses my dreams. As though he were putting me up to going himself. It’s one or the other of two games he’s up to. Either he’s afraid because he’s been up to some pranks himself … or he’s not afraid for himself, but is simply egging me on to give them all away! Ach, it’s terrible, Lebyadkin! Ach, you must not make a blunder!” |
| Он до того задумался, что позабыл и подслушивать. Впрочем подслушать было трудно; дверь была толстая, одностворчатая, а говорили очень негромко; доносились какие-то неясные звуки. Капитан даже плюнул и вышел опять, в задумчивости, посвистать на крыльцо. | He was so absorbed in thought that he forgot to listen. It was not easy to hear either. The door was a solid one, and they were talking in a very low voice. Nothing reached the captain but indistinct sounds. He positively spat in disgust, and went out again, lost in thought, to whistle on the steps. |
| III. | III. |
| Комната Марьи Тимофеевны была вдвое более той, которую занимал капитан, и меблирована такою же топорною мебелью; но стол пред диваном был накрыт цветною нарядною скатертью; на нем горела лампа; по всему полу был разостлан прекрасный ковер; кровать была отделена длинною, во всю комнату, зеленою занавесью, и кроме того у стола находилось одно большое мягкое кресло, в которое однако Марья Тимофеевна не садилась. В углу, как и в прежней квартире, помещался образ, с зажженною пред ним лампадкой, а на столе разложены были всё те же необходимые вещицы: колода карт, зеркальце, песенник, даже сдобная булочка. Сверх того явились две книжки с раскрашенными картинками, одна – выдержки из одного популярного путешествия, приспособленные для отроческого возраста, другая – сборник легоньких, нравоучительных и большею частию рыцарских рассказов, предназначенный для елок и институтов. Был еще альбом разных фотографий. Марья Тимофеевна конечно ждала гостя, как и предварил капитан; но когда Николай Всеволодович к ней вошел, она спала, полулежа на диване, склонившись на гарусную подушку. Гость неслышно притворил за собою дверь и не сходя с места стал рассматривать спящую. | Marya Timofyevna’s room was twice as large as the one occupied by the captain, and furnished in the same rough style; but the table in front of the sofa was covered with a gay-coloured table-cloth, and on it a lamp was burning. There was a handsome carpet on the floor. The bed was screened off by a green curtain, which ran the length of the room, and besides the sofa there stood by the table a large, soft easy chair, in which Marya Timofyevna never sat, however. In the corner there was an ikon as there had been in her old room, and a little lamp was burning before it, and on the table were all her indispensable properties. The pack of cards, the little looking-glass, the song-book, even a milk loaf. Besides these there were two books with coloured pictures—one, extracts from a popular book of travels, published for juvenile reading, the other a collection of very light, edifying tales, for the most part about the days of chivalry, intended for Christmas presents or school reading. She had, too, an album of photographs of various sorts. Marya Timofyevna was, of course, expecting the visitor, as the captain had announced. But when Nikolay Vsyevolodovitch went in, she was asleep, half reclining on the sofa, propped on a woolwork cushion. Her visitor closed the door after him noiselessly, and, standing still, scrutinised the sleeping figure. |
| Капитан прилгнул, сообщая о том, что она сделала туалет. Она была в том же темненьком платье, как и в воскресенье у Варвары Петровны. Точно так же были завязаны ее волосы в крошечный узелок на затылке; точно так же обнажена длинная и сухая шея. Подаренная Варварой Петровной черная шаль лежала, бережно сложенная, на диване. Попрежнему была она грубо набелена и нарумянена. Николай Всеволодович не простоял и минуты, она вдруг проснулась, точно почувствовав его взгляд над собою, открыла глаза и быстро выпрямилась. Но, должно быть, что-то странное произошло и с гостем: он продолжал стоять на том же месте у дверей; неподвижно и пронзительным взглядом, безмолвно и упорно всматривался в ее лицо. Может быть этот взгляд был излишне суров, может быть в нем выразилось отвращение, даже злорадное наслаждение ее испугом – если только не померещилось так со сна Марье Тимофеевне; но только вдруг, после минутного почти ожидания, в лице бедной женщины выразился совершенный ужас; по нем пробежали судороги, она подняла, сотрясая их, руки и вдруг заплакала, точь-в-точь как испугавшийся ребенок; еще мгновение, и она бы закричала. Но гость опомнился; в один миг изменилось его лицо, и он подошел к столу с самою приветливою и ласковою улыбкой: | The captain had been romancing when he told Nikolay Vsyevolodovitch she had been dressing herself up. She was wearing the same dark dress as on Sunday at Varvara Petrovna’s. Her hair was done up in the same little close knot at the back of her head; her long thin neck was exposed in the same way. The black shawl Varvara Petrovna had given her lay carefully folded on the sofa. She was coarsely rouged and powdered as before. Nikolay Vsyevolodovitch did not stand there more than a minute. She suddenly waked up, as though she were conscious of his eyes fixed upon her; she opened her eyes, and quickly drew herself up. But something strange must have happened to her visitor: he remained standing at the same place by the door. With a fixed and searching glance he looked mutely and persistently into her face. Perhaps that look was too grim, perhaps there was an expression of aversion in it, even a malignant enjoyment of her fright—if it were not a fancy left by her dreams; but suddenly, after almost a moment of expectation, the poor woman’s face wore a look of absolute terror; it twitched convulsively; she lifted her trembling hands and suddenly burst into tears, exactly like a frightened child; in another moment she would have screamed. But Nikolay Vsyevolodovitch pulled himself together; his face changed in one instant, and he went up to the table with the most cordial and amiable smile. |
| – Виноват, напугал я вас, Марья Тимофеевна, нечаянным приходом, со сна, – проговорил он, протягивая ей руку. | “I’m sorry, Marya Timofyevna, I frightened you coming in suddenly when you were asleep,” he said, holding out his hand to her. |
| Звуки ласковых слов произвели свое действие, испуг исчез, хотя всё еще она смотрела с боязнию, видимо усиливаясь что-то понять. Боязливо протянула и руку. Наконец улыбка робко шевельнулась на ее губах. | The sound of his caressing words produced their effect. Her fear vanished, although she still looked at him with dismay, evidently trying to understand something. She held out her hands timorously also. At last a shy smile rose to her lips. |
| – Здравствуйте, князь, – прошептала она, как-то странно в него вглядываясь. | “How do you do, prince?” she whispered, looking at him strangely. |
| – Должно быть сон дурной видели? – продолжал он всё приветливее и ласковее улыбаться. | “You must have had a bad dream,” he went on, with a still more friendly and cordial smile. |
| – А вы почему узнали, что я про это сон видела?.. | “But how do you know that I was dreaming about that?” |
| И вдруг она опять задрожала и отшатнулась назад, подымая пред собой, как бы в защиту, руку и приготовляясь опять заплакать. | And again she began trembling, and started back, putting up her hand as though to protect herself, on the point of crying again. |
| – Оправьтесь, полноте, чего бояться, неужто вы меня не узнали? – уговаривал Николай Всеволодович, но на этот раз долго не мог уговорить; она молча смотрела на него, всё с тем же мучительным недоумением, с тяжелою мыслию в своей бедной голове и всё так же усиливаясь до чего-то додуматься. То потупляла глаза, то вдруг окидывала его быстрым, обхватывающим взглядом. Наконец, не то что успокоилась, а как бы решилась. | “Calm yourself. That’s enough. What are you afraid of? Surely you know me?” said Nikolay Vsyevolodovitch, trying to soothe her; but it was long before he could succeed. She gazed at him dumbly with the same look of agonising perplexity, with a painful idea in her poor brain, and she still seemed to be trying to reach some conclusion. At one moment she dropped her eyes, then suddenly scrutinised him in a rapid comprehensive glance. At last, though not reassured, she seemed to come to a conclusion. |
| – Садитесь, прошу вас, подле меня, чтобы можно было мне потом вас разглядеть, – произнесла она довольно твердо, с явною и какою-то новою целью. – А теперь не беспокойтесь, я и сама не буду глядеть на вас, а буду вниз смотреть. Не глядите и вы на меня до тех пор, пока я вас сама не попрошу. Садитесь же, – прибавила она даже с нетерпением. | “Sit down beside me, please, that I may look at you thoroughly later on,” she brought out with more firmness, evidently with a new object. “But don’t be uneasy, I won’t look at you now. I’ll look down. Don’t you look at me either till I ask you to. Sit down,” she added, with positive impatience. |
| Новое ощущение видимо овладевало ею всё более и более. | A new sensation was obviously growing stronger and stronger in her. |
| Николай Всеволодович уселся и ждал; наступило довольно долгое молчание. | Nikolay Vsyevolodovitch sat down and waited. Rather a long silence followed. |
| – Гм! Странно мне это всё, – пробормотала она вдруг чуть не брезгливо; – меня конечно дурные сны одолели; только вы-то зачем в этом самом виде приснились? | “H’m! It all seems so strange to me,” she suddenly muttered almost disdainfully. “Of course I was depressed by bad dreams, but why have I dreamt of you looking like that?” |
| – Ну, оставим сны, – нетерпеливо проговорил он, поворачиваясь к ней, несмотря на запрещение, и может быть опять давешнее выражение мелькнуло в его глазах. Он видел, что ей несколько раз хотелось, и очень бы, взглянуть на него, но что она упорно крепилась и смотрела вниз. | “Come, let’s have done with dreams,” he said impatiently, turning to her in spite of her prohibition, and perhaps the same expression gleamed for a moment in his eyes again. He saw that she several times wanted, very much in fact, to look at him again, but that she obstinately controlled herself and kept her eyes cast down. |
| – Слушайте, князь, – возвысила она вдруг голос, – слушайте, князь… | “Listen, prince,” she raised her voice suddenly, “listen prince.…” |
| – Зачем вы отвернулись, зачем на меня не смотрите, к чему эта комедия? – вскричал он, не утерпев. Но она как бы и не слыхала вовсе. | “Why do you turn away? Why don’t you look at me? What’s the object of this farce?” he cried, losing patience. But she seemed not to hear him. |
| – Слушайте, князь, – повторила она в третий раз твердым голосом, с неприятною, хлопотливою миной в лице: – Как сказали вы мне тогда в карете, что брак будет объявлен, я тогда же испугалась, что тайна кончится. Теперь уж и не знаю; всё думала и ясно вижу, что совсем не гожусь. Нарядиться сумею, принять тоже пожалуй могу: эка беда на чашку чая пригласить, особенно коли есть лакеи. Но ведь всё-таки как посмотрят со стороны. Я тогда, в воскресенье, многое в том доме утром разглядела. Эта барышня хорошенькая на меня всё время глядела, особенно когда вы вошли. Ведь это вы тогда вошли, а? Мать ее просто смешная светская старушонка. Мой Лебядкин тоже отличился; я, чтобы не рассмеяться, всё в потолок смотрела, хорошо там потолок расписан. Матери его игуменьей бы только быть; боюсь я ее, хоть и подарила черную шаль. Должно быть, все они атестовали тогда меня с неожиданной стороны; я не сержусь, только сижу я тогда и думаю: какая я им родня? Конечно с графини требуются только душевные качества, – потому что для хозяйственных у ней много лакеев, – да еще какое-нибудь светское кокетство, чтоб уметь принять иностранных путешественников. Но всё-таки тогда в воскресенье они смотрели на меня с безнадежностию. Одна Даша ангел. Очень я боюсь, чтоб они не огорчили его как-нибудь неосторожным отзывом на мой счет. | “Listen, prince,” she repeated for the third time in a resolute voice, with a disagreeable, fussy expression. “When you told me in the carriage that our marriage was going to be made public, I was alarmed at there being an end to the mystery. Now I don’t know. I’ve been thinking it all over, and I see clearly that I’m not fit for it at all. I know how to dress, and I could receive guests, perhaps. There’s nothing much in asking people to have a cup of tea, especially when there are footmen. But what will people say though? I saw a great deal that Sunday morning in that house. That pretty young lady looked at me all the time, especially after you came in. It was you came in, wasn’t it? Her mother’s simply an absurd worldly old woman. My Lebyadkin distinguished himself too. I kept looking at the ceiling to keep from laughing; the ceiling there is finely painted. His mother ought to be an abbess. I’m afraid of her, though she did give me a black shawl. Of course, they must all have come to strange conclusions about me. I wasn’t vexed, but I sat there, thinking what relation am I to them? Of course, from a countess one doesn’t expect any but spiritual qualities; for the domestic ones she’s got plenty of footmen; and also a little worldly coquetry, so as to be able to entertain foreign travellers. But yet that Sunday they did look upon me as hopeless. Only Dasha’s an angel. I’m awfully afraid they may wound him by some careless allusion to me.” |
| – Не бойтесь и не тревожьтесь, – скривил рот Николай Всеволодович. | “Don’t be afraid, and don’t be uneasy,” said Nikolay Vsyevolodovitch, making a wry face. |
| – Впрочем ничего мне это не составит, если ему и стыдно за меня будет немножко, потому тут всегда больше жалости, чем стыда, судя по человеку конечно. Ведь он знает, что скорей мне их жалеть, а не им меня. | “However, that doesn’t matter to me, if he is a little ashamed of me, for there will always be more pity than shame, though it differs with people, of course. He knows, to be sure, that I ought rather to pity them than they me.” |
| – Вы, кажется, очень обиделись на них, Марья Тимофеевна? | “You seem to be very much offended with them, Marya Timofyevna?” |
| – Кто, я? нет, – простодушно усмехнулась она. – Совсем-таки нет. Посмотрела я на вас всех тогда: все-то вы сердитесь, все-то вы перессорились; сойдутся и посмеяться по душе не умеют. Столько богатства и так мало веселья – гнусно мне это всё. Мне впрочем теперь никого не жалко, кроме себя самой. | “I? Oh, no,” she smiled with simple-hearted mirth. “Not at all. I looked at you all, then. You were all angry, you were all quarrelling. They meet together, and they don’t know how to laugh from their hearts. So much wealth and so little gaiety. It all disgusts me. Though I feel for no one now except myself.” |
| – Я слышал, вам с братом худо было жить без меня? | “I’ve heard that you’ve had a hard life with your brother without me?” |
| – Это кто вам сказал? Вздор; теперь хуже гораздо; теперь сны нехороши, а сны нехороши стали, потому что вы приехали. Вы-то, спрашивается, зачем появились, скажите пожалуста? | “Who told you that? It’s nonsense. It’s much worse now. Now my dreams are not good, and my dreams are bad, because you’ve come. What have you come for, I’d like to know. Tell me please?” |
| – А не хотите ли опять в монастырь? | “Wouldn’t you like to go back into the nunnery?” |
| – Ну, я так и предчувствовала, что они опять монастырь предложат! Эка невидаль мне ваш монастырь! Да и зачем я в него пойду, с чем теперь войду? Теперь уж одна одинешенька! Поздно мне третью жизнь начинать. | “I knew they’d suggest the nunnery again. Your nunnery is a fine marvel for me! And why should I go to it? What should I go for now? I’m all alone in the world now. It’s too late for me to begin a third life.” |
| – Вы за что-то очень сердитесь, уж не боитесь ли, что я вас разлюбил? | “You seem very angry about something. Surely you’re not afraid that I’ve left off loving you?” |
| < < < | > > > |
| Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
Demons, by Fyodor Dostoevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 