Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky Bilingual Book Russian/English

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Бесы. Роман Федора Достоевского

Бесы. Роман Федора ДостоевскогоDemons, by Fyodor Dostoevsky
< < <> > >
Часть 2Part 2
CHAPTER IIChapitre II
– Об вас я и совсем не забочусь. Я сама боюсь, чтобы кого очень не разлюбить.“I’m not troubling about you at all. I’m afraid that I may leave off loving somebody.”
Она презрительно усмехнулась.She laughed contemptuously.
– Виновата я, должно быть, пред ним в чем-нибудь очень большом, – прибавила она вдруг как бы про себя, – вот не знаю только, в чем виновата, вся в этом беда моя ввек. Всегда-то, всегда, все эти пять лет, я боялась день и ночь, что пред ним в чем-то я виновата. Молюсь я, бывало, молюсь и всё думаю про вину мою великую пред ним. Ан вот и вышло, что правда была.“I must have done him some great wrong,” she added suddenly, as it were to herself, “only I don’t know what I’ve done wrong; that’s always what troubles me. Always, always, for the last five years. I’ve been afraid day and night that I’ve done him some wrong. I’ve prayed and prayed and always thought of the great wrong I’d done him. And now it turns out it was true.”
– Да что вышло-то?“What’s turned out?”
– Боюсь только, нет ли тут чего с его стороны, – продолжала она, не отвечая на вопрос, даже вовсе его не расслышав. – Опять-таки не мог же он сойтись с такими людишками. Графиня съесть меня рада, хоть и в карету с собой посадила. Все в заговоре – неужто и он? Неужто и он изменил? (Подбородок и губы ее задрожали.) Слушайте вы: читали вы про Гришку Отрепьева, что на семи соборах был проклят?“I’m only afraid whether there’s something on his side,” she went on, not answering his question, not hearing it in fact. “And then, again, he couldn’t get on with such horrid people. The countess would have liked to eat me, though she did make me sit in the carriage beside her. They’re all in the plot. Surely he’s not betrayed me?” (Her chin and lips were twitching.) “Tell me, have you read about Grishka Otrepyev, how he was cursed in seven cathedrals?”
Николай Всеволодович промолчал.Nikolay Vsyevolodovitch did not speak.
– А впрочем я теперь поворочусь к вам и буду на вас смотреть, – как бы решилась она вдруг; – поворотитесь и вы ко мне и поглядите на меня, только пристальнее. Я в последний раз хочу удостовериться.“But I’ll turn round now and look at you.” She seemed to decide suddenly. “You turn to me, too, and look at me, but more attentively. I want to make sure for the last time.”
– Я смотрю на вас уже давно.“I’ve been looking at you for a long time.”
– Гм, – проговорила Марья Тимофеевна, сильно всматриваясь, -потолстели вы очень…“H’m!” said Marya Timofyevna, looking at him intently. “You’ve grown much fatter.”
Она хотела было еще что-то сказать, но вдруг опять, в третий раз, давешний испуг мгновенно исказил лицо ее, и опять она отшатнулась, подымая пред собою руку.She wanted to say something more, but suddenly, for the third time, the same terror instantly distorted her face, and again she drew back, putting her hand up before her.
– Да что с вами? – вскричал Николай Всеволодович, почти в бешенстве.“What’s the matter with you?” cried Nikolay Vsyevolodovitch, almost enraged.
Но испуг продолжался только одно мгновение; лицо ее перекосилось какою-то странною улыбкой, подозрительною, неприятною:But her panic lasted only one instant, her face worked with a sort of strange smile, suspicious and unpleasant.
– Я прошу вас, князь, встаньте и войдите, – произнесла она вдруг твердым и настойчивым голосом.“I beg you, prince, get up and come in,” she brought out suddenly, in a firm, emphatic voice.
– Как войдите? Куда я войду?“Come in? Where am I to come in?”
– Я все пять лет только и представляла себе, как он войдет. Встаньте сейчас и уйдите за дверь, в ту комнату. Я буду сидеть, как будто ничего не ожидая, и возьму в руки книжку, и вдруг вы войдите после пяти лет путешествия. Я хочу посмотреть, как это будет.“I’ve been fancying for five years how he would come in. Get up and go out of the door into the other room. I’ll sit as though I weren’t expecting anything, and I’ll take up a book, and suddenly you’ll come in after five years’ travelling. I want to see what it will be like.”
Николай Всеволодович проскрежетал про себя зубами и проворчал что-то неразборчивое.Nikolay Vsyevolodovitch ground his teeth, and muttered something to himself.
– Довольно, – сказал он, ударяя ладонью по столу. – Прошу вас, Марья Тимофеевна, меня выслушать. Сделайте одолжение, соберите, если можете, всё ваше внимание. Не совсем же ведь вы сумасшедшая! – прорвался он в нетерпении. – Завтра я объявляю наш брак. Вы никогда не будете жить в палатах, разуверьтесь. Хотите жить со мною всю жизнь, но только очень отсюда далеко? Это в горах, в Швейцарии, там есть одно место… Не беспокойтесь, я никогда вас не брошу и в сумасшедший дом не отдам. Денег у меня достанет, чтобы жить не прося. У вас будет служанка; вы не будете исполнять никакой работы. Всё, что пожелаете из возможного, будет вам доставлено. Вы будете молиться, ходить куда угодно и делать, что вам угодно. Я вас не трону. Я тоже с моего места всю жизнь никуда не сойду. Хотите всю жизнь не буду говорить с вами, хотите рассказывайте мне каждый вечер, как тогда в Петербурге в углах, ваши повести. Буду вам книги читать, если пожелаете. Но зато так всю жизнь, на одном месте, а место это угрюмое. Хотите? решаетесь? Не будете раскаиваться, терзать меня слезами, проклятиями?“Enough,” he said, striking the table with his open hand. “I beg you to listen to me, Marya Timofyevna. Do me the favour to concentrate all your attention if you can. You’re not altogether mad, you know!” he broke out impatiently. “Tomorrow I shall make our marriage public. You never will live in a palace, get that out of your head. Do you want to live with me for the rest of your life, only very far away from here? In the mountains in Switzerland, there’s a place there.… Don’t be afraid. I’ll never abandon you or put you in a madhouse. I shall have money enough to live without asking anyone’s help. You shall have a servant, you shall do no work at all. Everything you want that’s possible shall be got for you. You shall pray, go where you like, and do what you like. I won’t touch you. I won’t go away from the place myself at all. If you like, I won’t speak to you all my life, or if you like, you can tell me your stories every evening as you used to do in Petersburg in the corners. I’ll read aloud to you if you like. But it must be all your life in the same place, and that place is a gloomy one. Will you? Are you ready? You won’t regret it, torment me with tears and curses, will you?”
Она прослушала с чрезвычайным любопытством и долго молчала и думала.She listened with extreme curiosity, and for a long time she was silent, thinking.
– Невероятно мне это всё, – проговорила она, наконец, насмешливо и брезгливо. – Этак я пожалуй сорок лет проживу в тех горах. – Она рассмеялась.“It all seems incredible to me,” she said at last, ironically and disdainfully. “I might live for forty years in those mountains,” she laughed.
Akirill.com
– Что ж, и сорок лет проживем, – очень нахмурился Николай Всеволодович.“What of it? Let’s live forty years then …” said Nikolay Vsyevolodovitch, scowling.
– Гм. Ни за что не поеду.“H’m! I won’t come for anything.”
– Даже и со мной?“Not even with me?”
– А вы что такое, чтоб я с вами ехала? Сорок лет сряду с ним на горе сиди – ишь подъехал. И какие, право, люди нынче терпеливые начались! Нет, не может того быть, чтобы сокол филином стал. Не таков мой князь! – гордо и торжественно подняла она голову.“And what are you that I should go with you? I’m to sit on a mountain beside him for forty years on end—a pretty story! And upon my word, how long-suffering people have become nowadays! No, it cannot be that a falcon has become an owl. My prince is not like that!” she said, raising her head proudly and triumphantly.
Его будто осенило.Light seemed to dawn upon him.
– С чего вы меня князем зовете и… за кого принимаете? – быстро спросил он.“What makes you call me a prince, and … for whom do you take me?” he asked quickly.
– Как? разве вы не князь?“Why, aren’t you the prince?”
– Никогда им и не был.“I never have been one.”
– Так вы сами, сами, так-таки прямо в лицо, признаетесь, что вы не князь!“So yourself, yourself, you tell me straight to my face that you’re not the prince?”
– Говорю, никогда не был.“I tell you I never have been.”
– Господи! – всплеснула она руками, – всего от врагов его ожидала, но такой дерзости – никогда! Жив ли он? – вскричала она в исступлении, надвигаясь на Николая Всеволодовича, – убил ты его или нет, признавайся!“Good Lord!” she cried, clasping her hands. “I was ready to expect anything from his enemies, but such insolence, never! Is he alive?” she shrieked in a frenzy, turning upon Nikolay Vsyevolodovitch. “Have you killed him? Confess!”
– За кого ты меня принимаешь? – вскочил он с места с исказившимся лицом; но ее уже было трудно испугать, она торжествовала:“Whom do you take me for?” he cried, jumping up from his chair with a distorted face; but it was not easy now to frighten her. She was triumphant.
– А кто тебя знает, кто ты таков и откуда ты выскочил! Только сердце мое, сердце чуяло, все пять лет, всю интригу! А я-то сижу, дивлюсь: что за сова слепая подъехала? Нет, голубчик, плохой ты актер, хуже даже Лебядкина. Поклонись от меня графине пониже, да скажи, чтобы присылала почище тебя. Наняла она тебя, говори? У ней при милости на кухне состоишь? Весь ваш обман насквозь вижу, всех вас, до одного, понимаю!“Who can tell who you are and where you’ve sprung from? Only my heart, my heart had misgivings all these five years, of all the intrigues. And I’ve been sitting here wondering what blind owl was making up to me? No, my dear, you’re a poor actor, worse than Lebyadkin even. Give my humble greetings to the countess and tell her to send someone better than you. Has she hired you, tell me? Have they given you a place in her kitchen out of charity? I see through your deception. I understand you all, every one of you.”
Он схватил ее крепко, выше локтя, за руку; она хохотала ему в лицо:He seized her firmly above the elbow; she laughed in his face.
– Похож-то ты очень похож, может и родственник ему будешь, -хитрый народ! Только мой – ясный сокол и князь, а ты – сыч и купчишка! Мой-то и богу, захочет поклонится, а захочет, и нет, а тебя Шатушка (милый он, родимый, голубчик мой!) по щекам отхлестал, мой Лебядкин рассказывал. И чего ты тогда струсил, вошел-то? Кто тебя тогда напугал? как увидала я твое низкое лицо, когда упала, а ты меня подхватил, – точно червь ко мне в сердце заполз: не он, думаю, не он! Не постыдился бы сокол мой меня никогда пред светской барышней! О господи! да я уж тем только была счастлива, все пять лет, что сокол мой где-то там, за горами живет и летает, на солнце взирает… Говори, самозванец, много ли взял? За большие ли деньги согласился? Я бы гроша тебе не дала. Ха-ха-ха! ха-ха-ха!..“You’re like him, very like, perhaps you’re a relation—you’re a sly lot! Only mine is a bright falcon and a prince, and you’re an owl, and a shopman! Mine will bow down to God if it pleases him, and won’t if it doesn’t. And Shatushka (he’s my dear, my darling!) slapped you on the cheeks, my Lebyadkin told me. And what were you afraid of then, when you came in? Who had frightened you then? When I saw your mean face after I’d fallen down and you picked me up—it was like a worm crawling into my heart. It’s not he, I thought, not he! My falcon would never have been ashamed of me before a fashionable young lady. Oh heavens! That alone kept me happy for those five years that my falcon was living somewhere beyond the mountains, soaring, gazing at the sun.… Tell me, you impostor, have you got much by it? Did you need a big bribe to consent? I wouldn’t have given you a farthing. Ha ha ha! Ha ha!…”
– У, идиотка! – проскрежетал Николай Всеволодович, всё еще крепко держа ее за руку.“Ugh, idiot!” snarled Nikolay Vsyevolodovitch, still holding her tight by the arm.
– Прочь, самозванец! – повелительно вскричала она, – я моего князя жена, не боюсь твоего ножа!“Go away, impostor!” she shouted peremptorily. “I’m the wife of my prince; I’m not afraid of your knife!”
– Ножа!“Knife!”
– Да, ножа! у тебя нож в кармане. Ты думал, я спала, а я видела: ты как вошел давеча, нож вынимал!“Yes, knife, you’ve a knife in your pocket. You thought I was asleep but I saw it. When you came in just now you took out your knife!”
Akirill.com
– Что ты сказала, несчастная, какие сны тебе снятся! – возопил он и изо всей силы оттолкнул ее от себя, так что она даже больно ударилась плечами и головой о диван. Он бросился бежать; но она тотчас же вскочила за ним, хромая и прискакивая, вдогонку, и уже с крыльца, удерживаемая изо всех сил перепугавшимся Лебядкиным, успела ему еще прокричать, с визгом и с хохотом, во след в темноту:“What are you saying, unhappy creature? What dreams you have!” he exclaimed, pushing her away from him with all his might, so that her head and shoulders fell painfully against the sofa. He was rushing away; but she at once flew to overtake him, limping and hopping, and though Lebyadkin, panic-stricken, held her back with all his might, she succeeded in shouting after him into the darkness, shrieking and laughing:
– Гришка От-репь-ев а-на-фе-ма!“A curse on you, Grishka Otrepyev!”
V.V.
“Нож, нож!” – повторял он в неутолимой злобе, широко шагая по грязи и лужам, не разбирая дороги. Правда, минутами ему ужасно хотелось захохотать, громко, бешено; но он почему-то крепился и сдерживал смех. Он опомнился лишь на мосту, как раз на самом том месте, где давеча ему встретился Федька; тот же самый Федька ждал его тут и теперь и, завидев его, снял фуражку, весело оскалил зубы и тотчас же начал о чем-то бойко и весело растабарывать. Николай Всеволодович сначала прошел не останавливаясь, некоторое время даже совсем и не слушал опять увязавшегося за ним бродягу. Его вдруг поразила мысль, что он совершенно забыл про него и забыл именно в то время, когда сам ежеминутно повторял про себя: “нож, нож”. Он схватил бродягу за шиворот и, со всею накопившеюся злобой, изо всей силы ударил его об мост. Одно мгновение тот думал было бороться, но почти тотчас же догадавшись, что он пред своим противником, напавшим к тому же нечаянно, – нечто в роде соломинки, затих и примолк, даже нисколько не сопротивляясь. Стоя на коленях, придавленный к земле, с вывернутыми на спину локтями, хитрый бродяга спокойно ожидал развязки, совершенно, кажется, не веря в опасность.“A knife, a knife,” he repeated with uncontrollable anger, striding along through the mud and puddles, without picking his way. It is true that at moments he had a terrible desire to laugh aloud frantically; but for some reason he controlled himself and restrained his laughter. He recovered himself only on the bridge, on the spot where Fedka had met him that evening. He found the man lying in wait for him again. Seeing Nikolay Vsyevolodovitch he took off his cap, grinned gaily, and began babbling briskly and merrily about something. At first Nikolay Vsyevolodovitch walked on without stopping, and for some time did not even listen to the tramp who was pestering him again. He was suddenly struck by the thought that he had entirely forgotten him, and had forgotten him at the very moment when he himself was repeating, “A knife, a knife.” He seized the tramp by the collar and gave vent to his pent-up rage by flinging him violently against the bridge. For one instant the man thought of fighting, but almost at once realising that compared with his adversary, who had fallen upon him unawares, he was no better than a wisp of straw, he subsided and was silent, without offering any resistance. Crouching on the ground with his elbows crooked behind his back, the wily tramp calmly waited for what would happen next, apparently quite incredulous of danger.
Он не ошибся. Николай Всеволодович уже снял было с себя, левою рукой, теплый шарф, чтобы скрутить своему пленнику руки; но вдруг, почему-то, бросил его и оттолкнул от себя. Тот мигом вскочил на ноги, обернулся, и короткий широкий сапожный нож, мгновенно откуда-то взявшийся, блеснул в его руке..He was right in his reckoning. Nikolay Vsyevolodovitch had already with his left hand taken off his thick scarf to tie his prisoner’s arms, but suddenly, for some reason, he abandoned him, and shoved him away. The man instantly sprang on to his feet, turned round, and a short, broad boot-knife suddenly gleamed in his hand.
– Долой нож, спрячь, спрячь сейчас! – приказал с нетерпеливым жестом Николай Всеволодович, и нож исчез так же мгновенно как появился.“Away with that knife; put it away, at once!” Nikolay Vsyevolodovitch commanded with an impatient gesture, and the knife vanished as instantaneously as it had appeared.
Николай Всеволодович опять молча и не оборачиваясь пошел своею дорогой; но упрямый негодяй всё-таки не отстал от него, правда, теперь уже не растабарывая и даже почтительно наблюдая дистанцию на целый шаг позади. Оба прошли таким образом мост и вышли на берег, на этот раз повернув налево, тоже в длинный и глухой переулок, но которым короче было пройти в центр города, чем давешним путем по Богоявленской улице.Without speaking again or turning round, Nikolay Vsyevolodovitch went on his way. But the persistent vagabond did not leave him even now, though now, it is true, he did not chatter, and even respectfully kept his distance, a full step behind. They crossed the bridge like this and came out on to the river bank, turning this time to the left, again into a long deserted back street, which led to the centre of the town by a shorter way than going through Bogoyavlensky Street.
– Правда, говорят, ты церковь где-то здесь в уезде на днях обокрал? – спросил вдруг Николай Всеволодович.“Is it true, as they say, that you robbed a church in the district the other day?” Nikolay Vsyevolodovitch asked suddenly.
– Я, то-есть собственно, помолиться спервоначалу зашел-с, – степенно и учтиво, как будто ничего и не произошло, отвечал бродяга; даже не то что степенно, а почти с достоинством. Давешней “дружеской” фамильярности не было и в помине. Видно было человека делового и серьезного, правда, напрасно обиженного, но умеющего забывать и обиды.“I went in to say my prayers in the first place,” the tramp answered, sedately and respectfully as though nothing had happened; more than sedately, in fact, almost with dignity. There was no trace of his former “friendly” familiarity. All that was to be seen was a serious, business-like man, who had indeed been gratuitously insulted, but who was capable of overlooking an insult.
– Да как завел меня туда господь, – продолжал он, – эх, благодать небесная, думаю! По сиротству моему произошло это дело, так как в нашей судьбе совсем нельзя без вспомоществования. И вот, верьте богу, сударь, себе в убыток, наказал господь за грехи: за махальницу да за хлопотницу, да за дьяконов чересседельник всего только двенадцать рублев приобрел. Николая угодника подбородник, чистый серебряный, задаром пошел: семилёровый, говорят.“But when the Lord led me there,” he went on, “ech, I thought what a heavenly abundance! It was all owing to my helpless state, as in our way of life there’s no doing without assistance. And, now, God be my witness, sir, it was my own loss. The Lord punished me for my sins, and what with the censer and the deacon’s halter, I only got twelve roubles altogether. The chin setting of St. Nikolay of pure silver went for next to nothing. They said it was plated.”
– Сторожа зарезал?“You killed the watchman?”
– То-есть мы вместе и прибирали-с с тем сторожем, да уж потом, под утро, у речки, у нас взаимный спор вышел, кому мешок нести. Согрешил, облегчил его маненечко.
Akirill.com
“That is, I cleared the place out together with that watchman, but afterwards, next morning, by the river, we fell to quarrelling which should carry the sack. I sinned, I did lighten his load for him.”
– Режь еще, обокради еще.“Well, you can rob and murder again.”
– То же самое и Петр Степаныч, как есть в одно слово с вами, советуют-с, потому что они чрезвычайно скупой и жестокосердый насчет вспомоществования человек-с. Окромя того, что уже в творца небесного, нас из персти земной создавшего, ни на грош не веруют-с, а говорят, что всё одна природа устроила, даже до последнего будто бы зверя, они и не понимают сверх того, что по нашей судьбе нам чтобы без благодетельного вспомоществования совершенно никак нельзя-с. Станешь ему толковать, смотрит как баран на воду, дивишься на него только. Вон поверите ли-с, у капитана Лебядкина-с, где сейчас изволили посещать-с, когда еще они до вас проживали у Филиппова-с, так иной раз дверь всю ночь настежь не запертая стоит-с, сам спит пьян мертвецки, а деньги у него изо всех карманов на пол сыплются. Своими глазами наблюдать приходилось, потому по нашему обороту, чтобы без вспомоществования, этого никак нельзя-с…“That’s the very advice Pyotr Stepanovitch gives me, in the very same words, for he’s uncommonly mean and hard-hearted about helping a fellow-creature. And what’s more, he hasn’t a ha’p’orth of belief in the Heavenly Creator, who made us out of earthly clay; but he says it’s all the work of nature even to the last beast. He doesn’t understand either that with our way of life it’s impossible for us to get along without friendly assistance. If you begin to talk to him he looks like a sheep at the water; it makes one wonder. Would you believe, at Captain Lebyadkin’s, out yonder, whom your honour’s just been visiting, when he was living at Filipov’s, before you came, the door stood open all night long. He’d be drunk and sleeping like the dead, and his money dropping out of his pockets all over the floor. I’ve chanced to see it with my own eyes, for in our way of life it’s impossible to live without assistance.…”
– Как своими глазами? Заходил что ли ночью?“How do you mean with your own eyes? Did you go in at night then?”
– Может и заходил, только это никому неизвестно.“Maybe I did go in, but no one knows of it.”
– Что ж не зарезал?“Why didn’t you kill him?”
– Прикинув на счетах, остепенил себя-с. Потому, раз узнамши доподлинно, что сотни полторы рублев всегда могу вынуть, как же мне пускаться на то, когда и все полторы тысячи могу вынуть, если только пообождав? Потому капитан Лебядкин (своими ушами слышал-с) всегда на вас очинна надеялись в пьяном виде-с, и нет здесь такого трактирного заведения, даже последнего кабака, где бы они не объявляли о том в сем самом виде-с. Так что слышамши про то из многих уст, я тоже на ваше сиятельство всю мою надежду стал возлагать. Я, сударь, вам как отцу али родному брату, потому Петр Степаныч никогда того от меня не узнают и даже ни единая душа. Так три-то рублика, ваше сиятельство, соблаговолите аль нет-с? Развязали бы вы меня, сударь, чтоб я, то-есть, знал правду истинную, потому нам чтобы без вспомоществования никак нельзя-с.“Reckoning it out, I steadied myself. For once having learned for sure that I can always get one hundred and fifty roubles, why should I go so far when I can get fifteen hundred roubles, if I only bide my time. For Captain Lebyadkin (I’ve heard him with my own ears) had great hopes of you when he was drunk; and there isn’t a tavern here—not the lowest pot-house—where he hasn’t talked about it when he was in that state. So that hearing it from many lips, I began, too, to rest all my hopes on your excellency. I speak to you, sir, as to my father, or my own brother; for Pyotr Stepanovitch will never learn that from me, and not a soul in the world. So won’t your excellency spare me three roubles in your kindness? You might set my mind at rest, so that I might know the real truth; for we can’t get on without assistance.”
Николай Всеволодович громко захохотал и, вынув из кармана портмоне, в котором было рублей до пятидесяти мелкими кредитками, выбросил ему одну бумажку из пачки, затем другую, третью, четвертую. Федька подхватывал налету, кидался, бумажки сыпались в грязь, Федька ловил и прикрикивал: “эх, эх!” Николай Всеволодович кинул в него наконец всею пачкой и, продолжая хохотать, пустился по переулку на этот раз уже один. Бродяга остался искать, ёрзая на коленках в грязи, разлетевшиеся по ветру и потонувшие в лужах кредитки, и целый час еще можно было слышать в темноте его отрывистые вскрикивания: “эх, эх!”Nikolay Vsyevolodovitch laughed aloud, and taking out his purse, in which he had as much as fifty roubles, in small notes, threw him one note out of the bundle, then a second, a third, a fourth. Fedka flew to catch them in the air. The notes dropped into the mud, and he snatched them up crying, “Ech! ech!” Nikolay Vsyevolodovitch finished by flinging the whole bundle at him, and, still laughing, went on down the street, this time alone. The tramp remained crawling on his knees in the mud, looking for the notes which were blown about by the wind and soaking in the puddles, and for an hour after his spasmodic cries of “Ech! ech!” were still to be heard in the darkness.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.CHAPTER III
Поединок.THE DUEL
I.I.
На другой день, в два часа пополудни, предположенная дуэль состоялась. Быстрому исходу дела способствовало неукротимое желание Артемия Павловича Гаганова драться во что бы ни стало. Он не понимал поведения своего противника и был в бешенстве. Целый уже месяц он оскорблял его безнаказанно и всё еще не мог вывести из терпения. Вызов ему был необходим со стороны самого Николая Всеволодовича, так как сам он не имел прямого предлога к вызову. В тайных же побуждениях своих, то-есть просто в болезненной ненависти к Ставрогину за фамильное оскорбление четыре года назад он почему-то совестился сознаться. Да и сам считал такой предлог невозможным, особенно в виду смиренных извинений, уже два раза предложенных Николаем Всеволодовичем. Он положил про себя, что тот бесстыдный трус; понять не мог, как тот мог снести пощечину от Шатова; таким образом и решился наконец послать то необычайное по грубости своей письмо, которое побудило наконец самого Николая Всеволодовича предложить встречу. Отправив накануне это письмо и в лихорадочном нетерпении ожидая вызова, болезненно рассчитывая шансы к тому, то надеясь, то отчаиваясь, он на всякий случай еще с вечера припас себе секунданта, а именно Маврикия Николаевича Дроздова, своего приятеля, школьного товарища и особенно уважаемого им человека. Таким образом Кириллов, явившийся на другой день поутру в девять часов с своим поручением, нашел уже почву совсем готовую. Все извинения и неслыханные уступки Николая Всеволодовича были тотчас же с первого слова и с необыкновенным азартом отвергнуты. Маврикий Николаевич, накануне лишь узнавший о ходе дела, при таких неслыханных предложениях открыл было рот от удивления и хотел тут же настаивать на примирении, но заметив, что Артемий Павлович, предугадавший его намерения, почти затресся на своем стуле, смолчал и не произнес ничего. Если бы не слово, данное товарищу, он ушел бы немедленно; остался же в единственной надежде помочь хоть чем-нибудь при самом исходе дела. Кириллов передал вызов; все условия встречи, обозначенные Ставрогиным, были приняты тотчас же буквально, без малейшего возражения. Сделана была только одна прибавка, впрочем очень жестокая, именно: если с первых выстрелов не произойдет ничего решительного, то сходиться в другой раз; если не кончится ничем и в другой, сходиться в третий. Кириллов нахмурился, поторговался насчет третьего раза, но не выторговав ничего, согласился, с тем однако ж что “три раза можно, а четыре никак нельзя”. В этом уступили. Таким образом в два часа пополудни и состоялась встреча в Брыкове, то-есть в подгорной маленькой рощице между Скворешниками с одной стороны и фабрикой Шпигулиных с другой. Вчерашний дождь перестал совсем, но было мокро, сыро и ветрено. Низкие мутные разорванные облака быстро неслись по холодному небу; деревья густо и перекатно шумели вершинами и скрипели на корнях своих; очень было грустное утро.THE NEXT DAY, at two o’clock in the afternoon, the duel took place as arranged. Things were hastened forward by Gaganov’s obstinate desire to fight at all costs. He did not understand his adversary’s conduct, and was in a fury. For a whole month he had been insulting him with impunity, and had so far been unable to make him lose patience. What he wanted was a challenge on the part of Nikolay Vsyevolodovitch, as he had not himself any direct pretext for challenging him. His secret motive for it, that is, his almost morbid hatred of Stavrogin for the insult to his family four years before, he was for some reason ashamed to confess. And indeed he regarded this himself as an impossible pretext for a challenge, especially in view of the humble apology offered by Nikolay Stavrogin twice already. He privately made up his mind that Stavrogin was a shameless coward; and could not understand how he could have accepted Shatov’s blow. So he made up his mind at last to send him the extraordinarily rude letter that had finally roused Nikolay Vsyevolodovitch himself to propose a meeting. Having dispatched this letter the day before, he awaited a challenge with feverish impatience, and while morbidly reckoning the chances at one moment with hope and at the next with despair, he got ready for any emergency by securing a second, to wit, Mavriky Nikolaevitch Drozdov, who was a friend of his, an old schoolfellow, a man for whom he had a great respect. So when Kirillov came next morning at nine o’clock with his message he found things in readiness. All the apologies and unheard-of condescension of Nikolay Vsyevolodovitch were at once, at the first word, rejected with extraordinary exasperation. Mavriky Nikolaevitch, who had only been made acquainted with the position of affairs the evening before, opened his mouth with surprise at such incredible concessions, and would have urged a reconciliation, but seeing that Gaganov, guessing his intention, was almost trembling in his chair, refrained, and said nothing. If it had not been for the promise given to his old schoolfellow he would have retired immediately; he only remained in the hope of being some help on the scene of action. Kirillov repeated the challenge. All the conditions of the encounter made by Stavrogin were accepted on the spot, without the faintest objection. Only one addition was made, and that a ferocious one. If the first shots had no decisive effect, they were to fire again, and if the second encounter were inconclusive, it was to be followed by a third. Kirillov frowned, objected to the third encounter, but gaining nothing by his efforts agreed on the condition, however, that three should be the limit, and that “a fourth encounter was out of the question.” This was conceded. Accordingly at two o’clock in the afternoon the meeting took place at Brykov, that is, in a little copse in the outskirts of the town, lying between Skvoreshniki and the Shpigulin factory. The rain of the previous night was over, but it was damp, grey, and windy. Low, ragged, dingy clouds moved rapidly across the cold sky. The tree-tops roared with a deep droning sound, and creaked on their roots; it was a melancholy morning.
Гаганов с Маврикием Николаевичем прибыли на место в щегольском шарабане парой, которым правил Артемий Павлович; при них находился слуга. Почти в ту же минуту явились и Николай Всеволодович с Кирилловым, но не в экипаже, а верхами и тоже в сопровождении верхового слуги. Кириллов, никогда не садившийся на коня, держался в седле смело и прямо, прихватывая правою рукой тяжелый ящик с пистолетами, который не хотел доверить слуге, а левою, по неуменью, беспрерывно крутя и дергая поводья, отчего лошадь мотала головой и обнаруживала желание стать на дыбы, что впрочем нисколько не пугало всадника. Мнительный, быстро и глубоко оскорблявшийся Гаганов почел прибытие верховых за новое себе оскорбление, в том смысле, что враги слишком, стало быть, надеялись на успех, коли не предполагали даже нужды в экипаже на случай отвоза раненого. Он вышел из своего шарабана весь желтый от злости и почувствовал, что у него дрожат руки, о чем и сообщил Маврикию Николаевичу. На поклон Николая Всеволодовича не ответил совсем и отвернулся. Секунданты бросили жребий: вышло пистолетам Кириллова. Барьер отмерили, противников расставили, экипаж и лошадей с лакеями отослали шагов на триста назад. Оружие было заряжено и вручено противникам.Mavriky Nikolaevitch and Gaganov arrived on the spot in a smart char-à-banc with a pair of horses driven by the latter. They were accompanied by a groom. Nikolay Vsyevolodovitch and Kirillov arrived almost at the same instant. They were not driving, they were on horseback, and were also followed by a mounted servant. Kirillov, who had never mounted a horse before, sat up boldly, erect in the saddle, grasping in his right hand the heavy box of pistols which he would not entrust to the servant. In his inexperience he was continually with his left hand tugging at the reins, which made the horse toss his head and show an inclination to rear. This, however, seemed to cause his rider no uneasiness. Gaganov, who was morbidly suspicious and always ready to be deeply offended, considered their coming on horseback as a fresh insult to himself, inasmuch as it showed that his opponents were too confident of success, since they had not even thought it necessary to have a carriage in case of being wounded and disabled. He got out of his char-à-banc, yellow with anger, and felt that his hands were trembling, as he told Mavriky Nikolaevitch. He made no response at all to Nikolay Vsyevolodovitch’s bow, and turned away. The seconds cast lots. The lot fell on Kirillov’s pistols. They measured out the barrier and placed the combatants. The servants with the carriage and horses were moved back three hundred paces. The weapons were loaded and handed to the combatants.
Жаль, что надо вести рассказ быстрее и некогда описывать, но нельзя и совсем без отметок. Маврикий Николаевич был грустен и озабочен. Зато Кириллов был совершенно спокоен и безразличен, очень точен в подробностях принятой на себя обязанности, но без малейшей суетливости и почти без любопытства к роковому и столь близкому исходу дела. Николай Всеволодович был бледнее обыкновенного, одет довольно легко, в пальто и белой пуховой шляпе. Он казался очень усталым, изредка хмурился и нисколько не находил нужным скрывать свое неприятное расположение духа. Но Артемий Павлович был в сию минуту всех замечательнее, так что никак нельзя не сказать об нем нескольких слов совсем особенно.I’m sorry that I have to tell my story more quickly and have no time for descriptions. But I can’t refrain from some comments. Mavriky Nikolaevitch was melancholy and preoccupied. Kirillov, on the other hand, was perfectly calm and unconcerned, very exact over the details of the duties he had undertaken, but without the slightest fussiness or even curiosity as to the issue of the fateful contest that was so near at hand. Nikolay Vsyevolodovitch was paler than usual. He was rather lightly dressed in an overcoat and a white beaver hat. He seemed very tired, he frowned from time to time, and seemed to feel it superfluous to conceal his ill-humour. But Gaganov was at this moment more worthy of mention than anyone, so that it is quite impossible not to say a few words about him in particular.
II.
Нам не случилось до сих пор упомянуть о его наружности. Это был человек большого роста, белый, сытый, как говорит простонародье, почти жирный, с белокурыми жидкими волосами, лет тридцати трех и пожалуй даже с красивыми чертами лица. Он вышел в отставку полковником, и если бы дослужился до генерала, то в генеральском чине был бы еще внушительнее и очень может быть, что вышел бы хорошим боевым генералом.I have hitherto not had occasion to describe his appearance. He was a tall man of thirty-three, and well fed, as the common folk express it, almost fat, with lank flaxen hair, and with features which might be called handsome. He had retired from the service with the rank of colonel, and if he had served till he reached the rank of general he would have been even more impressive in that position, and would very likely have become an excellent fighting general.
Нельзя пропустить, для характеристики лица, что главным поводом к его отставке послужила столь долго и мучительно преследовавшая его мысль о сраме фамилии, после обиды, нанесенной отцу его, в клубе, четыре года тому назад, Николаем Ставрогиным. Он считал по совести бесчестным продолжать службу и уверен был про себя, что марает собою полк и товарищей, хотя никто из них и не знал о происшествии. Правда, он и прежде хотел выйти однажды из службы, давно уже, задолго до обиды и совсем по другому поводу, но до сих пор колебался. Как ни странно написать, но этот первоначальный повод или лучше сказать позыв к выходу в отставку был манифест 19-го февраля об освобождении крестьян. Артемий Павлович, богатейший помещик нашей губернии, даже не так много и потерявший после манифеста, мало того, сам способный убедиться в гуманности меры и почти понять экономические выгоды реформы, вдруг почувствовал себя, с появления манифеста, как бы лично обиженным. Это было что-то бессознательное, в роде какого-то чувства, но тем сильнее, чем безотчетнее. До смерти отца своего он впрочем не решался предпринять что-нибудь решительное; но в Петербурге стал известен “благородным” образом своих мыслей многим замечательным лицам, с которыми усердно поддерживал связи. Это был человек, уходящий в себя, закрывающийся. Еще черта: он принадлежал к тем странным, но еще уцелевшим на Руси дворянам, которые чрезвычайно дорожат древностью и чистотой своего дворянского рода и слишком серьезно этим интересуются. Вместе с этим он терпеть не мог русской истории, да и вообще весь русский обычай считал отчасти свинством. Еще в детстве его, в той специальной военной школе для более знатных и богатых воспитанников, в которой он имел честь начать и кончить свое образование, укоренились в нем некоторые поэтические воззрения: ему понравились замки, средневековая жизнь, вся оперная часть ее, рыцарство; он чуть не плакал уже тогда от стыда, что русского боярина времен Московского царства царь мог наказывать телесно, и краснел от сравнений. Этот тугой, чрезвычайно строгий человек, замечательно хорошо знавший свою службу и исполнявший свои обязанности, в душе своей был мечтателем. Утверждали, что он мог бы говорить в собраниях и что имеет дар слова; но однако он все свои тридцать три года промолчал про себя. Даже в той важной петербургской среде, в которой он вращался в последнее время, держал себя необыкновенно надменно. Встреча в Петербурге с воротившимся из-за границы Николаем Всеволодовичем чуть не свела его с ума. В настоящий момент, стоя на барьере, он находился в страшном беспокойстве. Ему всё казалось, что еще как-нибудь не состоится дело, малейшее промедление бросало его в трепет. Болезненное впечатление выразилось в его лице, когда Кириллов, вместо того, чтобы подать знак для битвы, начал вдруг говорить, правда, для проформы, о чем сам заявил во всеуслышание:I must add, as characteristic of the man, that the chief cause of his leaving the army was the thought of the family disgrace which had haunted him so painfully since the insult paid to his father by Nikolay Vsyevolodovitch four years before at the club. He conscientiously considered it dishonourable to remain in the service, and was inwardly persuaded that he was contaminating the regiment and his companions, although they knew nothing of the incident. It’s true that he had once before been disposed to leave the army long before the insult to his father, and on quite other grounds, but he had hesitated. Strange as it is to write, the original design, or rather desire, to leave the army was due to the proclamation of the 19th of February of the emancipation of the serfs. Gaganov, who was one of the richest landowners in the province, and who had not lost very much by the emancipation, and was, moreover, quite capable of understanding the humanity of the reform and its economic advantages, suddenly felt himself personally insulted by the proclamation. It was something unconscious, a feeling; but was all the stronger for being unrecognised. He could not bring himself, however, to take any decisive step till his father’s death. But he began to be well known for his “gentlemanly” ideas to many persons of high position in Petersburg, with whom he strenuously kept up connections. He was secretive and self-contained. Another characteristic: he belonged to that strange section of the nobility, still surviving in Russia, who set an extreme value on their pure and ancient lineage, and take it too seriously. At the same time he could not endure Russian history, and, indeed, looked upon Russian customs in general as more or less piggish. Even in his childhood, in the special military school for the sons of particularly wealthy and distinguished families in which he had the privilege of being educated, from first to last certain poetic notions were deeply rooted in his mind. He loved castles, chivalry; all the theatrical part of it. He was ready to cry with shame that in the days of the Moscow Tsars the sovereign had the right to inflict corporal punishment on the Russian boyars, and blushed at the contrast. This stiff and extremely severe man, who had a remarkable knowledge of military science and performed his duties admirably, was at heart a dreamer. It was said that he could speak at meetings and had the gift of language, but at no time during the thirty-three years of his life had he spoken. Even in the distinguished circles in Petersburg, in which he had moved of late, he behaved with extraordinary haughtiness. His meeting in Petersburg with Nikolay Vsyevolodovitch, who had just returned from abroad, almost sent him out of his mind. At the present moment, standing at the barrier, he was terribly uneasy. He kept imagining that the duel would somehow not come off; the least delay threw him into a tremor. There was an expression of anguish in his face when Kirillov, instead of giving the signal for them to fire, began suddenly speaking, only for form, indeed, as he himself explained aloud.
– Я только для проформы; теперь, когда уже пистолеты в руках и надо командовать, не угодно ли в последний раз помириться? Обязанность секунданта.“Simply as a formality, now that you have the pistols in your hands, and I must give the signal, I ask you for the last time, will you not be reconciled? It’s the duty of a second.”
Как нарочно Маврикий Николаевич, до сих пор молчавший, но с самого вчерашнего дня страдавший про себя за свою уступчивость и потворство, вдруг подхватил мысль Кириллова и тоже заговорил:As though to spite him, Mavriky Nikolaevitch, who had till then kept silence, although he had been reproaching himself all day for his compliance and acquiescence, suddenly caught up Kirillov’s thought and began to speak:
– Я совершенно присоединяюсь к словам господина Кириллова… эта мысль, что нельзя мириться на барьере – есть предрассудок, годный для французов… Да я и не понимаю обиды, воля ваша, я давно хотел сказать… потому что ведь предлагаются всякие извинения, не так ли?“I entirely agree with Mr. Kirillov’s words.… This idea that reconciliation is impossible at the barrier is a prejudice, only suitable for Frenchmen. Besides, with your leave, I don’t understand what the offence is. I’ve been wanting to say so for a long time … because every apology is offered, isn’t it?”
Он весь покраснел. Редко случалось ему говорить так много и с таким волнением.He flushed all over. He had rarely spoken so much, and with such excitement.
– Я опять подтверждаю мое предложение представить всевозможные извинения, – с чрезвычайною поспешностию подхватил Николай Всеволодович.“I repeat again my offer to make every possible apology,” Nikolay Vsyevolodovitch interposed hurriedly.
– Разве это возможно? – неистово вскричал Гаганов, обращаясь к Маврикию Николаевичу и в исступлении топнув ногой; – объясните вы этому человеку, если вы секундант, а не враг мой, Маврикий Николаевич (он ткнул пистолетом в сторону Николая Всеволодовича), – что такие уступки только усиление обиды! Он не находит возможным от меня обидеться!.. Он позора не находит уйти от меня с барьера! За кого же он принимает меня после этого, в ваших глазах… а вы еще мой секундант! Вы только меня раздражаете, чтоб я не попал. – Он топнул опять ногой, слюня брызгала с его губ.“This is impossible,” shouted Gaganov furiously, addressing Mavriky Nikolaevitch, and stamping with rage. “Explain to this man,” he pointed with his pistol at Nikolay Vsyevolodovitch, “if you’re my second and not my enemy, Mavriky Nikolaevitch, that such overtures only aggravate the insult. He feels it impossible to be insulted by me!… He feels it no disgrace to walk away from me at the barrier! What does he take me for, after that, do you think?… And you, you, my second, too! You’re simply irritating me that I may miss.” He stamped again. There were flecks of foam on his lips.
– Переговоры кончены. Прошу слушать команду! всей силы вскричал Кириллов. – Раз! Два! Три!“Negotiations are over. I beg you to listen to the signal!” Kirillov shouted at the top of his voice. “One! Two! Three!”
Со словом три противники направились друг на друга, Гаганов тотчас же поднял пистолет и на пятом или шестом шаге выстрелил. На секунду приостановился и, уверившись, что дал промах, быстро подошел к барьеру. Подошел и Николай Всеволодович, поднял пистолет, но как-то очень высоко и выстрелил совсем почти не целясь. Затем вынул платок и замотал в него мизинец правой руки. Тут только увидели, что Артемий Павлович не совсем промахнулся, но пуля его только скользнула по пальцу, по суставной мякоти, не тронув кости; вышла ничтожная царапина. Кириллов тотчас же заявил, что дуэль, если противники не удовлетворены, продолжается.At the word “Three” the combatants took aim at one another. Gaganov at once raised his pistol, and at the fifth or sixth step he fired. For a second he stood still, and, making sure that he had missed, advanced to the barrier. Nikolay Vsyevolodovitch advanced too, raising his pistol, but somehow holding it very high, and fired, almost without taking aim. Then he took out his handkerchief and bound it round the little finger of his right hand. Only then they saw that Gaganov had not missed him completely, but the bullet had only grazed the fleshy part of his finger without touching the bone; it was only a slight scratch. Kirillov at once announced that the duel would go on, unless the combatants were satisfied.
– Я заявляю, – прохрипел Гаганов (у него пересохло горло), опять обращаясь к Маврикию Николаевичу, – что этот человек (он ткнул опять в сторону Ставрогина) выстрелил нарочно на воздух… умышленно… Это опять обида! Он хочет сделать дуэль невозможною!“I declare,” said Gaganov hoarsely (his throat felt parched), again addressing Mavriky Nikolaevitch, “that this man,” again he pointed in Stavrogin’s direction, “fired in the air on purpose … intentionally.… This is an insult again.… He wants to make the duel impossible!”
– Я имею право стрелять как хочу, лишь бы происходило по правилам, – твердо заявил Николай Всеволодович.“I have the right to fire as I like so long as I keep the rules,” Nikolay Vsyevolodovitch asserted resolutely.
– Нет, не имеет! Растолкуйте ему, растолкуйте! – кричал Гаганов.“No, he hasn’t! Explain it to him! Explain it!” cried Gaganov.
– Я совершенно присоединяюсь к мнению Николая Всеволодовича, – возгласил Кириллов.“I’m in complete agreement with Nikolay Vsyevolodovitch,” proclaimed Kirillov.
– Для чего он щадит меня? – бесновался Гаганов не слушая. – Я презираю его пощаду… Я плюю… Я…“Why does he spare me?” Gaganov raged, not hearing him. “I despise his mercy.… I spit on it.… I …”
– Даю слово, что я вовсе не хотел вас оскорблять, – с нетерпением, проговорил Николай Всеволодович, – я выстрелил вверх потому, что не хочу более никого убивать, вас ли, другого ли, лично до вас не касается. Правда, себя я не считаю обиженным, и мне жаль, что вас это сердит. Но не позволю никому вмешиваться в мое право.“I give you my word that I did not intend to insult you,” cried Nikolay Vsyevolodovitch impatiently. “I shot high because I don’t want to kill anyone else, either you or anyone else. It’s nothing to do with you personally. It’s true that I don’t consider myself insulted, and I’m sorry that angers you. But I don’t allow any one to interfere with my rights.”
– Если он так боится крови, то спросите, зачем меня вызывал? – вопил Гаганов, всё обращаясь к Маврикию Николаевичу.“If he’s so afraid of bloodshed, ask him why he challenged me,” yelled Gaganov, still addressing Mavriky Nikolaevitch.
– Как же вас было не вызвать? – ввязался Кириллов, – вы ничего не хотели слушать, как же от вас отвязаться!“How could he help challenging you?” said Kirillov, intervening. “You wouldn’t listen to anything. How was one to get rid of you?”
– Замечу только одно, – произнес Маврикий Николаевич, с усилием и со страданием обсуждавший дело: – если противник заранее объявляет, что стрелять будет вверх, то поединок действительно продолжаться не может… по причинам деликатным и… ясным…“I’ll only mention one thing,” observed Mavriky Nikolaevitch, pondering the matter with painful effort. “If a combatant declares beforehand that he will fire in the air the duel certainly cannot go on … for obvious and … delicate reasons.”
– Я вовсе не объявлял, что каждый раз буду вверх стрелять! – вскричал Ставрогин, уже совсем теряя терпение. – Вы вовсе не знаете, что у меня на уме и как я опять сейчас выстрелю… я ничем не стесняю дуэли.“I haven’t declared that I’ll fire in the air every time,” cried Stavrogin, losing all patience. “You don’t know what’s in my mind or how I intend to fire again.… I’m not restricting the duel at all.”
– Коли так, встреча может продолжаться, – обратился Маврикий Николаевич к Гаганову.“In that case the encounter can go on,” said Mavriky Nikolaevitch to Gaganov.
– Господа, займите ваши места! – скомандовал Кириллов.Gentlemen, take your places,” Kirillov commanded.
Опять сошлись, опять промах у Гаганова и опять выстрел вверх у Ставрогина. Про эти выстрелы вверх можно было бы и поспорить: Николай Всеволодович мог прямо утверждать, что он стреляет как следует, если бы сам не сознался в умышленном промахе. Он наводил пистолет не прямо в небо или в дерево, а всё-таки как бы метил в противника, хотя впрочем брал на аршин поверх его шляпы. В этот второй раз прицел был даже еще ниже, еще правдоподобнее; но уже Гаганова нельзя было разуверить.Again they advanced, again Gaganov missed and Stavrogin fired into the air. There might have been a dispute as to his firing into the air. Nikolay Vsyevolodovitch might have flatly declared that he’d fired properly, if he had not admitted that he had missed intentionally. He did not aim straight at the sky or at the trees, but seemed to aim at his adversary, though as he pointed the pistol the bullet flew a yard above his hat. The second time the shot was even lower, even less like an intentional miss. Nothing would have convinced Gaganov now.
– Опять! – проскрежетал он зубами; – всё равно! Я вызван и пользуюсь правом. Я хочу стрелять в третий раз… во что бы ни стало.“Again!” he muttered, grinding his teeth. “No matter! I’ve been challenged and I’ll make use of my rights. I’ll fire a third time … whatever happens.”
– Имеете полное право, – отрубил Кириллов. Маврикий Николаевич не сказал ничего. Расставили в третий раз, скомандовали; в этот раз Гаганов дошел до самого барьера, и с барьера, с двенадцати шагов, стал прицеливаться. Руки его слишком дрожали для правильного выстрела. Ставрогин стоял с пистолетом, опущенным вниз, и неподвижно ожидал его выстрела.“You have full right to do so,” Kirillov rapped out. Mavriky Nikolaevitch said nothing. The opponents were placed a third time, the signal was given. This time Gaganov went right up to the barrier, and began from there taking aim, at a distance of twelve paces. His hand was trembling too much to take good aim. Stavrogin stood with his pistol lowered and awaited his shot without moving.
– Слишком долго, слишком долго прицел! – стремительно прокричал Кириллов; – стреляйте! стре-ляй-те! – Но выстрел раздался, и на этот раз белая пуховая шляпа слетела с Николая Всеволодовича. Выстрел был довольно меток, тулья шляпы была пробита очень низко; четверть вершка ниже, и всё бы было кончено. Кириллов подхватил и подал шляпу Николаю Всеволодовичу.“Too long; you’ve been aiming too long!” Kirillov shouted impetuously. “Fire! Fire!”
But the shot rang out, and this time Stavrogin’s white beaver hat flew off. The aim had been fairly correct. The crown of the hat was pierced very low down; a quarter of an inch lower and all would have been over. Kirillov picked up the hat and handed it to Nikolay Vsyevolodovitch.
– Стреляйте, не держите противника! – прокричал в чрезвычайном волнении Маврикий Николаевич, видя, что Ставрогин как бы забыл о выстреле, рассматривая с Кирилловым шляпу. Ставрогин вздрогнул, поглядел на Гаганова, отвернулся и уже безо всякой на этот раз деликатности выстрелил в сторону, в рощу. Дуэль кончилась. Гаганов стоял как придавленный. Маврикий Николаевич подошел к нему и стал что-то говорить, но тот как будто не понимал. Кириллов уходя снял шляпу и кивнул Маврикию Николаевичу головой; но Ставрогин забыл прежнюю вежливость; сделав выстрел в рощу, он даже и не повернулся к барьеру, сунул свой пистолет Кириллову и поспешно направился к лошадям. Лицо его выражало злобу, он молчал. Молчал и Кириллов. Сели на лошадей и поскакали в галоп.“Fire; don’t detain your adversary!” cried Mavriky Nikolaevitch in extreme agitation, seeing that Stavrogin seemed to have forgotten to fire, and was examining the hat with Kirillov. Stavrogin started, looked at Gaganov, turned round and this time, without the slightest regard for punctilio, fired to one side, into the copse. The duel was over. Gaganov stood as though overwhelmed. Mavriky Nikolaevitch went up and began saying something to him, but he did not seem to understand. Kirillov took off his hat as he went away, and nodded to Mavriky Nikolaevitch. But Stavrogin forgot his former politeness. When he had shot into the copse he did not even turn towards the barrier. He handed his pistol to Kirillov and hastened towards the horses. His face looked angry; he did not speak. Kirillov, too, was silent. They got on their horses and set off at a gallop.
III.III.
– Что вы молчите? – нетерпеливо окликнул он Кириллова уже неподалеку от дому.“Why don’t you speak?” he called impatiently to Kirillov, when they were not far from home.
– Что вам надо? – ответил тот, чуть не съерзнув с лошади, вскочившей на дыбы.“What do you want?” replied the latter, almost slipping off his horse, which was rearing.
Ставрогин сдержал себя.Stavrogin restrained himself.
– Я не хотел обидеть этого… дурака, а обидел опять, – проговорил он тихо.I didn’t mean to insult that … fool, and I’ve insulted him again,” he said quietly.
– Да, вы обидели опять, – отрубил Кириллов; – и притом он не дурак.“Yes, you’ve insulted him again,” Kirillov jerked out, “and besides, he’s not a fool.”
– Я сделал однако всё, что мог.“I’ve done all I can, anyway.”
– Нет.“No.”
– Что же надо было сделать?“What ought I to have done?”
– Не вызывать.“Not have challenged him.”
– Еще снести битье по лицу?“Accept another blow in the face?”
– Да, снести и битье.“Yes, accept another.”
– Я начинаю ничего не понимать! – злобно проговорил Ставрогин, – почему все ждут от меня чего-то, чего от других не ждут? К чему мне переносить то, чего никто не переносит, и напрашиваться на бремена, которых никто не может снести?“I can’t understand anything now,” said Stavrogin wrathfully. “Why does every one expect of me something not expected from anyone else? Why am I to put up with what no one else puts up with, and undertake burdens no one else can bear?”
– Я думал, вы сами ищете бремени.“I thought you were seeking a burden yourself.”
– Я ищу бремени?“I seek a burden?”
– Да.“Yes.”
– Вы… это видели?“You’ve … seen that?”
– Да.“Yes.”
– Это так заметно?“Is it so noticeable?”
– Да.“Yes.”
Помолчали с минуту. Ставрогин имел очень озабоченный вид, был почти поражен.There was silence for a moment. Stavrogin had a very preoccupied face. He was almost impressed.
– Я потому не стрелял, что не хотел убивать, и больше ничего не было, уверяю вас, – сказал он торопливо и тревожно, как бы оправдываясь.“I didn’t aim because I didn’t want to kill anyone. There was nothing more in it, I assure you,” he said hurriedly, and with agitation, as though justifying himself.
– Не надо было обижать.“You ought not to have offended him.”
– Как же надо было сделать?“What ought I to have done then?”
– Надо было убить.“You ought to have killed him.”
– Вам жаль, что я его не убил?“Are you sorry I didn’t kill him?”
– Мне ничего не жаль. Я думал, вы хотели убить в самом деле. Не знаете, чего ищете.“I’m not sorry for anything. I thought you really meant to kill him. You don’t know what you’re seeking.”
– Ищу бремени, – засмеялся Ставрогин.“I seek a burden,” laughed Stavrogin.
– Не хотели сами крови, зачем ему давали убивать?“If you didn’t want blood yourself, why did you give him a chance to kill you?”
– Если б я не вызвал его, он бы убил меня так, без дуэли.“If I hadn’t challenged him, he’d have killed me simply, without a duel.”
– Не ваше дело. Может, и не убил бы.“That’s not your affair. Perhaps he wouldn’t have killed you.”
– А только прибил?“Only have beaten me?”
– Не ваше дело. Несите бремя. А то нет заслуги.“That’s not your business. Bear your burden. Or else there’s no merit.”
– Наплевать на вашу заслугу, я ни у кого не ищу ее!“Hang your merit. I don’t seek anyone’s approbation.”
– Я думал ищете, – ужасно хладнокровно заключил Кириллов.“I thought you were seeking it,” Kirillov commented with terrible unconcern.
Въехали во двор дома.They rode into the courtyard of the house.
– Хотите ко мне? – предложил Николай Всеволодович.“Do you care to come in?” said Nikolay Vsyevolodovitch.
– Нет, я дома, прощайте. – Он встал с лошади и взял свой ящик подмышку.“No; I’m going home. Good-bye.” He got off the horse and took his box of pistols under his arm.
– По крайней мере, вы-то на меня не сердитесь? – протянул ему руку Ставрогин.“Anyway, you’re not angry with me?” said Stavrogin, holding out his hand to him.
– Нисколько! – воротился Кириллов, чтобы пожать руку; – если мне легко бремя, потому что от природы, то может быть вам труднее бремя, потому что такая природа. Очень нечего стыдиться, а только немного.“Not in the least,” said Kirillov, turning round to shake hands with him. “If my burden’s light it’s because it’s from nature; perhaps your burden’s heavier because that’s your nature. There’s no need to be much ashamed; only a little.”
– Я знаю, что я ничтожный характер, но я не лезу и в сильные.“I know I’m a worthless character, and I don’t pretend to be a strong one.”
– И не лезьте; вы не сильный человек. Приходите пить чай.“You’d better not; you’re not a strong person. Come and have tea.”
Николай Всеволодович вошел к себе сильно смущенный.Nikolay Vsyevolodovitch went into the house, greatly perturbed.
IV.IV.
Он тотчас же узнал от Алексея Егоровича, что Варвара Петровна, весьма довольная выездом Николая Всеволодовича – первым выездом после восьми дней болезни – верхом на прогулку, велела заложить карету и отправилась одна, “по примеру прежних дней, подышать чистым воздухом, ибо восемь дней как уже забыли, что означает дышать чистым воздухом”.He learned at once from Alexey Yegorytch that Varvara Petrovna had been very glad to hear that Nikolay Vsyevolodovitch had gone out for a ride—the first time he had left the house after eight days’ illness. She had ordered the carriage, and had driven out alone for a breath of fresh air “according to the habit of the past, as she had forgotten for the last eight days what it meant to breathe fresh air.”
– Одна поехала или с Дарьей Павловной? – быстрым вопросом перебил старика Николай Всеволодович и крепка нахмурился, услышав, что Дарья Павловна “отказались по нездоровью сопутствовать и находятся теперь в своих комнатах”.“Alone, or with Darya Pavlovna?” Nikolay Vsyevolodovitch interrupted the old man with a rapid question, and he scowled when he heard that Darya Pavlovna “had declined to go abroad on account of indisposition and was in her rooms.”
– Слушай, старик, -проговорил он, как бы вдруг решаясь, – стереги ее сегодня весь день и если заметишь, что она идет ко мне, тотчас же останови и передай ей, что несколько дней, по крайней мере, я ее принять не могу… что я так ее сам прошу… а когда придет время, сам позову, – слышишь?“Listen, old man,” he said, as though suddenly making up his mind. “Keep watch over her all to-day, and if you notice her coming to me, stop her at once, and tell her that I can’t see her for a few days at least … that I ask her not to come myself.… I’ll let her know myself, when the time comes. Do you hear?”
– Передам-с, – проговорил Алексей Егорович с тоской в голосе, опустив глаза вниз.“I’ll tell her, sir,” said Alexey Yegorytch, with distress in his voice, dropping his eyes.
– Не раньше однако же, как если ясно увидишь, что она ко мне идет сама.“Not till you see clearly she’s meaning to come and see me of herself, though.”
– Не извольте беспокоиться, ошибки не будет. Через меня до сих пор и происходили посещения; всегда к содействию моему обращались.“Don’t be afraid, sir, there shall be no mistake. Your interviews have all passed through me, hitherto. You’ve always turned to me for help.”
– Знаю. Однако же не раньше, как если сама пойдет. Принеси мне чаю, если можешь скорее.“I know. Not till she comes of herself, anyway. Bring me some tea, if you can, at once.”
Только что старик вышел, как почти в ту же минуту отворилась та же дверь и на пороге показалась Дарья Павловна. Взгляд ее был спокоен, но лицо бледное.The old man had hardly gone out, when almost at the same instant the door reopened, and Darya Pavlovna appeared in the doorway. Her eyes were tranquil, though her face was pale.
– Откуда вы? – воскликнул Ставрогин.“Where have you come from?” exclaimed Stavrogin.
– Я стояла тут же и ждала, когда он выйдет, чтобы к вам войти. Я слышала, о чем вы ему наказывали, а когда он сейчас вышел, я спряталась направо за выступ, и он меня не заметил.“I was standing there, and waiting for him to go out, to come in to you. I heard the order you gave him, and when he came out just now I hid round the corner, on the right, and he didn’t notice me.”
< < <> > >
Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.
Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles