Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in French, in English or both.
Бесы. Роман Федора Достоевского
| Бесы. Роман Федора Достоевского | Demons, by Fyodor Dostoevsky |
| < < < | > > > |
| ЧАСТЬ ВТОРАЯ | Part 2 |
| Глава III | Chapter III |
| – Я давно хотел прервать с вами, Даша… пока… это время. Я вас не мог принять нынче ночью, несмотря на вашу записку. Я хотел вам сам написать, но я писать не умею, – прибавил он с досадой, даже как будто с гадливостью. | “I’ve long meant to break off with you, Dasha … for a while … for the present. I couldn’t see you last night, in spite of your note. I meant to write to you myself, but I don’t know how to write,” he added with vexation, almost as though with disgust. |
| – Я сама думала, что надо прервать. Варвара Петровна слишком подозревает о наших сношениях. | “I thought myself that we must break it off. Varvara Petrovna is too suspicious of our relations.” |
| – Ну и пусть ее. | “Well, let her be.” |
| – Не надо, чтоб она беспокоилась. Итак, теперь до конца? | “She mustn’t be worried. So now we part till the end comes.” |
| – Вы всё еще непременно ждете конца? | “You still insist on expecting the end?” |
| – Да, я уверена. | “Yes, I’m sure of it.” |
| – На свете ничего не кончается. | “But nothing in the world ever has an end.” |
| – Тут будет конец. Тогда кликните меня, я приду. Теперь прощайте. | “This will have an end. Then call me. I’ll come. Now, good-bye.” |
| – А какой будет конец? – усмехнулся Николай Всеволодович. | “And what sort of end will it be?” smiled Nikolay Vsyevolodovitch. |
| – Вы не ранены и… не пролили крови? – спросила она, не отвечая на вопрос о конце. | “You’re not wounded, and … have not shed blood?” she asked, not answering his question. |
| – Было глупо; я не убил никого, не беспокойтесь. Впрочем вы обо всем услышите сегодня же ото всех. Я нездоров немного. | “It was stupid. I didn’t kill anyone. Don’t be uneasy. However, you’ll hear all about it to-day from every one. I’m not quite well.” |
| – Я уйду. Объявления о браке сегодня не будет? – прибавила она с нерешимостью. | “I’m going. The announcement of the marriage won’t be to-day?” she added irresolutely. |
| – Сегодня не будет; завтра не будет; после завтра, не знаю, может быть все помрем и тем лучше. Оставьте меня, оставьте меня, наконец. | “It won’t be to-day, and it won’t be to-morrow. I can’t say about the day after to-morrow. Perhaps we shall all be dead, and so much the better. Leave me alone, leave me alone, do.” |
| – Вы не погубите другую… безумную? | “You won’t ruin that other … mad girl?” |
| – Безумных не погублю, ни той, ни другой, но разумную, кажется, погублю: я так подл и гадок, Даша, что, кажется, вас в самом деле кликну “в последний конец”, как вы говорите, а вы, несмотря на ваш разум, придете. Зачем вы сами себя губите? | “I won’t ruin either of the mad creatures. It seems to be the sane I’m ruining. I’m so vile and loathsome, Dasha, that I might really send for you, ‘at the latter end,’ as you say. And in spite of your sanity you’ll come. Why will you be your own ruin?” |
| – Я знаю, что в конце концов с вами останусь одна я и… жду того. | “I know that at the end I shall be the only one left you, and … I’m waiting for that.” |
| – А если я в конце концов вас не кликну и убегу от вас? | “And what if I don’t send for you after all, but run away from you?” |
| – Этого быть не может, вы кликнете. | “That can’t be. You will send for me.” |
| – Тут много ко мне презрения. | “There’s a great deal of contempt for me in that.” |
| – Вы знаете, что не одного презрения. | “You know that there’s not only contempt.” |
| – Стало быть, презренье всё-таки есть? | “Then there is contempt, anyway?” |
| – Я не так выразилась. Бог свидетель, я чрезвычайно желала бы, чтобы вы никогда во мне не нуждались. | “I used the wrong word. God is my witness, it’s my greatest wish that you may never have need of me.” |
| – Одна фраза стоит другой. Я тоже желал бы вас не губить. | “One phrase is as good as another. I should also have wished not to have ruined you.” |
| – Никогда, ничем вы меня не можете погубить, и сами это знаете лучше всех, – быстро и с твердостью проговорила Дарья Павловна. – Если не к вам, то я пойду в сестры милосердия, в сиделки, ходить за больными, или в книгоноши, Евангелие продавать. Я так решила. Я не могу быть ничьею женой; я не могу жить и в таких домах, как этот. Я не того хочу… Вы всё знаете. | “You can never, anyhow, be my ruin; and you know that yourself, better than anyone,” Darya Pavlovna said, rapidly and resolutely. “If I don’t come to you I shall be a sister of mercy, a nurse, shall wait upon the sick, or go selling the gospel. I’ve made up my mind to that. I cannot be anyone’s wife. I can’t live in a house like this, either. That’s not what I want.… You know all that.” |
| – Нет, я никогда не мог узнать, чего вы хотите; мне кажется, что вы интересуетесь мною как иные устарелые сиделки интересуются почему-либо одним каким-нибудь больным сравнительно пред прочими, или еще лучше как иные богомольные старушонки, шатающиеся по похоронам, предпочитают иные трупики попригляднее пред другими. Что вы на меня так странно смотрите? | “No, I never could tell what you want. It seems to me that you’re interested in me, as some veteran nurses get specially interested in some particular invalid in comparison with the others, or still more, like some pious old women who frequent funerals and find one corpse more attractive than another. Why do you look at me so strangely?” |
| – Вы очень больны? – с участием спросила она, как-то особенно в него вглядываясь. – Боже! И этот человек хочет обойтись без меня! | “Are you very ill?” she asked sympathetically, looking at him in a peculiar way. “Good heavens! And this man wants to do without me!” |
| – Слушайте, Даша, я теперь всё вижу привидения. Один бесенок предлагал мне вчера на мосту зарезать Лебядкина и Марью Тимофевну, чтобы порешить с моим законным браком, и концы чтобы в воду. Задатку просил три целковых, но дал ясно знать, что вся операция стоить будет не меньше как полторы тысячи. Вот это так рассчетливый бес! Бухгалтер! Ха, ха! | “Listen, Dasha, now I’m always seeing phantoms. One devil offered me yesterday, on the bridge, to murder Lebyadkin and Marya Timofyevna, to settle the marriage difficulty, and to cover up all traces. He asked me to give him three roubles on account, but gave me to understand that the whole operation wouldn’t cost less than fifteen hundred. Wasn’t he a calculating devil! A regular shopkeeper. Ha ha!” |
| – Но вы твердо уверены, что это было привидение? | “But you’re fully convinced that it was an hallucination?” |
| – О, нет, совсем уж не привидение! Это просто был Федька-Каторжный, разбойник, бежавший из каторги. Но дело не в том; как вы думаете, что я сделал? Я отдал ему все мои деньги из портмоне, и он теперь совершенно уверен, что я ему выдал задаток!.. | “Oh, no; not a bit an hallucination! It was simply Fedka the convict, the robber who escaped from prison. But that’s not the point. What do you suppose I did! I gave him all I had, everything in my purse, and now he’s sure I’ve given him that on account!” Akirill.com |
| – Вы встретили его ночью, и он сделал вам такое предложение? Да неужто вы не видите, что вы кругом оплетены их сетью! | “You met him at night, and he made such a suggestion? Surely you must see that you’re being caught in their nets on every side!” |
| – Ну пусть их. А знаете, у вас вертится один вопрос, я по глазам вашим вижу, – прибавил он с злобною и раздражительною улыбкой. | “Well, let them be. But you’ve got some question at the tip of your tongue, you know. I see it by your eyes,” he added with a resentful and irritable smile. |
| Даша испугалась. | Dasha was frightened. |
| – Вопроса вовсе нет и сомнений вовсе нет никаких, молчите лучше! – вскричала она тревожно, как бы отмахиваясь от вопроса. | “I’ve no question at all, and no doubt whatever; you’d better be quiet!” she cried in dismay, as though waving off his question. |
| – То-есть вы уверены, что я не пойду к Федьке в лавочку? | “Then you’re convinced that I won’t go to Fedka’s little shop?” |
| – О, боже! – всплеснула она руками, – за что вы меня так мучаете? | “Oh, God!” she cried, clasping her hands. “Why do you torture me like this?” |
| – Ну, простите мне мою глупую шутку. Должно быть, я перенимаю от них дурные манеры. Знаете, мне со вчерашней ночи ужасно хочется смеяться, всё смеяться, беспрерывно, долго, много. Я точно заряжен смехом… Чу! Мать приехала; я узнаю по стуку, когда карета ее останавливается у крыльца. | “Oh, forgive me my stupid joke. I must be picking up bad manners from them. Do you know, ever since last night I feel awfully inclined to laugh, to go on laughing continually forever so long. It’s as though I must explode with laughter. It’s like an illness.… Oh! my mother’s coming in. I always know by the rumble when her carriage has stopped at the entrance.” |
| Даша схватила его руку. | Dasha seized his hand. |
| – Да сохранит вас бог от вашего демона и… позовите, позовите меня скорей! | “God save you from your demon, and … call me, call me quickly!” |
| – О, какой мой демон! Это просто маленький, гаденький, золотушный бесенок с насморком, из неудавшихся. А ведь вы, Даша, опять не смеете говорить чего-то? | “Oh! a fine demon! It’s simply a little nasty, scrofulous imp, with a cold in his head, one of the unsuccessful ones. But you have something you don’t dare to say again, Dasha?” |
| Она поглядела на него с болью и укором и повернулась к дверям. | She looked at him with pain and reproach, and turned towards the door. |
| – Слушайте! – вскричал он ей вслед, с злобною, искривленною улыбкой. – Если… ну там, одним словом, если… понимаете, ну, если бы даже и в лавочку, и потом я бы вас кликнул, -пришли бы вы после-то лавочки? | “Listen,” he called after her, with a malignant and distorted smile. “If … Yes, if, in one word, if … you understand, even if I did go to that little shop, and if I called you after that—would you come then?” |
| Она вышла не оборачиваясь и не отвечая, закрыв руками лицо. | She went out, hiding her face in her hands, and neither turning nor answering. |
| – Придет и после лавочки! – прошептал он подумав, и брезгливое презрение выразилось в лице его. – Сиделка! Гм!.. А впрочем мне, может, того-то и надо. | “She will come even after the shop,” he whispered, thinking a moment, and an expression of scornful disdain came into his face. “A nurse! H’m!… but perhaps that’s what I want.” |
| ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. | CHAPTER IV |
| Все в ожидании. | ALL IN EXPECTATION |
| I. | I |
| Впечатление, произведенное во всем нашем обществе быстро огласившеюся историей поединка, было особенно замечательно тем единодушием, с которым все поспешили заявить себя безусловно за Николая Всеволодовича. Многие из бывших врагов его решительно объявили себя его друзьями. Главною причиной такого неожиданного переворота в общественном мнении было несколько слов, необыкновенно метко высказанных вслух одною особой, доселе не высказывавшеюся, и разом придавших событию значение, чрезвычайно заинтересовавшее наше крупное большинство. Случилось это так: как раз на другой же день после события, у супруги предводителя дворянства нашей губернии, в тот день именинницы, собрался весь город. Присутствовала или вернее первенствовала и Юлия Михайловна, прибывшая с Лизаветой Николаевной, сиявшею красотой и особенною веселостью, что многим из наших дам, на этот раз, тотчас же показалось особенно подозрительным. Кстати сказать: в помолвке ее с Маврикием Николаевичем не могло уже быть никакого сомнения. На шутливый вопрос одного отставного, но важного генерала, о котором речь ниже, Лизавета Николаевна сама прямо в тот вечер ответила, что она невеста. И что же? Ни одна решительно из наших дам этой помолвке не хотела верить. Все упорно продолжали предполагать какой-то роман, какую-то роковую семейную тайну, совершившуюся в Швейцарии, и почему-то с непременным участием Юлии Михайловны. Трудно сказать, почему так упорно держались все эти слухи, или так-сказать даже мечты, и почему именно так непременно приплетали тут Юлию Михайловну. Только что она вошла, все обратились к ней со странными взглядами, преисполненными ожиданий. Надо заметить, что по недавности события и по некоторым обстоятельствам, сопровождавшим его, на вечере о нем говорили еще с некоторою осторожностию, не вслух. К тому же ничего еще не знали о распоряжениях власти. Оба дуэлиста, сколько известно, обеспокоены не были. Все знали, например, что Артемий Павлович рано утром отправился к себе в Духово, без всякой помехи. Между тем все, разумеется, жаждали, чтобы кто-нибудь заговорил вслух первый и тем отворил бы дверь общественному нетерпению. Именно надеялись на вышеупомянутого генерала и не ошиблись. | The impression made on the whole neighbourhood by the story of the duel, which was rapidly noised abroad, was particularly remarkable from the unanimity with which every one hastened to take up the cudgels for Nikolay Vsyevolodovitch. Many of his former enemies declared themselves his friends. The chief reason for this change of front in public opinion was chiefly due to one person, who had hitherto not expressed her opinion, but who now very distinctly uttered a few words, which at once gave the event a significance exceedingly interesting to the vast majority. This was how it happened. On the day after the duel, all the town was assembled at the Marshal of Nobility’s in honour of his wife’s nameday. Yulia Mihailovna was present, or, rather, presided, accompanied by Lizaveta Nikolaevna, radiant with beauty and peculiar gaiety, which struck many of our ladies at once as particularly suspicious at this time. And I may mention, by the way, her engagement to Mavriky Nikolaevitch was by now an established fact. To a playful question from a retired general of much consequence, of whom we shall have more to say later, Lizaveta Nikolaevna frankly replied that evening that she was engaged. And only imagine, not one of our ladies would believe in her engagement. They all persisted in assuming a romance of some sort, some fatal family secret, something that had happened in Switzerland, and for some reason imagined that Yulia Mihailovna must have had some hand in it. It was difficult to understand why these rumours, or rather fancies, persisted so obstinately, and why Yulia Mihailovna was so positively connected with it. As soon as she came in, all turned to her with strange looks, brimful of expectation. It must be observed that owing to the freshness of the event, and certain circumstances accompanying it, at the party people talked of it with some circumspection, in undertones. Besides, nothing yet was known of the line taken by the authorities. As far as was known, neither of the combatants had been troubled by the police. Every one knew, for instance, that Gaganov had set off home early in the morning to Duhovo, without being hindered. Meanwhile, of course, all were eager for someone to be the first to speak of it aloud, and so to open the door to the general impatience. They rested their hopes on the general above-mentioned, and they were not disappointed. Akirill.com |
| Этот генерал, один из самых осанистых членов нашего клуба, помещик не очень богатый, но с бесподобнейшим образом мыслей, старомодный волокита за барышнями, чрезвычайно любил между прочим в больших собраниях заговаривать вслух, с генеральскою вескостью, именно о том, о чем все еще говорили осторожным шепотом. В этом состояла его, как бы так-сказать, специальная роль в нашем обществе. При этом он особенно растягивал и сладко выговаривал слова, вероятно заимствовав эту привычку у путешествующих за границей русских, или у тех прежде богатых русских помещиков, которые наиболее разорились после крестьянской реформы. Степан Трофимович даже заметил однажды, что чем более помещик разорился, тем слаще он подсюсюкивает и растягивает слова. Он и сам впрочем сладко растягивал и подсюсюкивал, но не замечал этого за собой. | This general, a landowner, though not a wealthy one, was one of the most imposing members of our club, and a man of an absolutely unique turn of mind. He flirted in the old-fashioned way with the young ladies, and was particularly fond, in large assemblies, of speaking aloud with all the weightiness of a general, on subjects to which others were alluding in discreet whispers. This was, so to say, his special rôle in local society. He drawled, too, and spoke with peculiar suavity, probably having picked up the habit from Russians travelling abroad, or from those wealthy landowners of former days who had suffered most from the emancipation. Stepan Trofimovitch had observed that the more completely a landowner was ruined, the more suavely he lisped and drawled his words. He did, as a fact, lisp and drawl himself, but was not aware of it in himself. |
| Генерал заговорил как человек компетентный. Кроме того, что с Артемием Павловичем он состоял как-то в дальней родне, хотя в ссоре и даже в тяжбе, он сверх того, когда-то, сам имел два поединка и даже за один из них сослан был на Кавказ в рядовые. Кто-то упомянул о Варваре Петровне, начавшей уже второй день выезжать “после болезни”, и не собственно о ней, а о превосходном подборе ее каретной серой четверни, собственного Ставрогинского завода. Генерал вдруг заметил, что он встретил сегодня “молодого Ставрогина” верхом… Все тотчас смолкли. Генерал почмокал губами и вдруг провозгласил, вертя между пальцами золотую, жалованную табатерку: | The general spoke like a person of authority. He was, besides, a distant relation of Gaganov’s, though he was on bad terms with him, and even engaged in litigation with him. He had, moreover, in the past, fought two duels himself, and had even been degraded to the ranks and sent to the Caucasus on account of one of them. Some mention was made of Varvara Petrovna’s having driven out that day and the day before, after being kept indoors “by illness,” though the allusion was not to her, but to the marvellous matching of her four grey horses of the Stavrogins’ own breeding. The general suddenly observed that he had met “young Stavrogin” that day, on horseback.… Every one was instantly silent. The general munched his lips, and suddenly proclaimed, twisting in his fingers his presentation gold snuff-box. |
| – Сожалею, что меня не было тут несколько лет назад… то-есть я был в Карлсбаде… Гм. Меня очень интересует этот молодой человек, о котором я так много застал тогда всяких слухов. Гм. А что, правда, что он помешан? Тогда кто-то говорил. Вдруг слышу, что его оскорбляет здесь какой-то студент, в присутствии кузин, и он полез от него под стол; а вчера слышу от Степана Высоцкого, что Ставрогин дрался с этим… Гагановым. И единственно с галантною целью подставить свой лоб человеку взбесившемуся; чтобы только от него отвязаться. Гм. Это в нравах гвардии двадцатых годов. Бывает он здесь у кого-нибудь? | “I’m sorry I wasn’t here some years ago … I mean when I was at Carlsbad … H’m! I’m very much interested in that young man about whom I heard so many rumours at that time. H’m! And, I say, is it true that he’s mad? Some one told me so then. Suddenly I’m told that he has been insulted by some student here, in the presence of his cousins, and he slipped under the table to get away from him. And yesterday I heard from Stepan Vysotsky that Stavrogin had been fighting with Gaganov. And simply with the gallant object of offering himself as a target to an infuriated man, just to get rid of him. H’m! Quite in the style of the guards of the twenties. Is there any house where he visits here?” |
| Генерал замолчал, как бы ожидая ответа. Дверь общественному нетерпению была отперта. | The general paused as though expecting an answer. A way had been opened for the public impatience to express itself. |
| – Чего же проще?-возвысила вдруг голос Юлия Михайловна, раздраженная тем, что все вдруг точно по команде обратили на нее свои взгляды. – Разве возможно удивление, что Ставрогин дрался с Гагановым и не отвечал студенту? Не мог же он вызвать на поединок бывшего крепостного своего человека! Akirill.com | “What could be simpler?” cried Yulia Mihailovna, raising her voice, irritated that all present had turned their eyes upon her, as though at a word of command. “Can one wonder that Stavrogin fought Gaganov and took no notice of the student? He couldn’t challenge a man who used to be his serf!” |
| Слова знаменательные! Простая и ясная мысль, но никому однако не приходившая до сих пор в голову. Слова, имевшие необыкновенные последствия. Всё скандальное и сплетническое, всё мелкое и анекдотическое разом отодвинуто было на задний план; выдвигалось другое значение. Объявлялось лицо новое, в котором все ошиблись, лицо почти с идеальною строгостью понятий. Оскорбленный на смерть студентом, то-есть человеком образованным и уже не крепостным, он презирает обиду, потому что оскорбитель – бывший крепостной его человек. В обществе шум и сплетни; легкомысленное общество с презрением смотрит на человека, битого по лицу; он презирает мнением общества, не доросшего до настоящих понятий, а между тем о них толкующего. | A noteworthy saying! A clear and simple notion, yet it had entered nobody’s head till that moment. It was a saying that had extraordinary consequences. All scandal and gossip, all the petty tittle-tattle was thrown into the background, another significance had been detected. A new character was revealed whom all had misjudged; a character, almost ideally severe in his standards. Mortally insulted by a student, that is, an educated man, no longer a serf, he despised the affront because his assailant had once been his serf. Society had gossiped and slandered him; shallow-minded people had looked with contempt on a man who had been struck in the face. He had despised a public opinion, which had not risen to the level of the highest standards, though it discussed them. |
| – А между тем мы с вами, Иван Александрович, сидим и толкуем о правых понятиях-с, – с благородным азартом самообличения замечает один клубный старичек другому. | “And, meantime, you and I, Ivan Alexandrovitch, sit and discuss the correct standards,” one old club member observed to another, with a warm and generous glow of self-reproach. |
| – Да-с, Петр Михайлович, да-с, – с наслаждением поддакивает другой; – вот и говорите про молодежь. | “Yes, Pyotr Mihailovitch, yes,” the other chimed in with zest, “talk of the younger generation!” |
| – Тут не молодежь, Иван Александрович, – замечает подвернувшийся третий, – тут не о молодежи вопрос; тут звезда-с; а не какой-нибудь один из молодежи; вот как понимать это надо. | “It’s not a question of the younger generation,” observed a third, putting in his spoke, “it’s nothing to do with the younger generation; he’s a star, not one of the younger generation; that’s the way to look at it.” |
| – А нам того и надобно; оскудели в людях. | “And it’s just that sort we need; they’re rare people.” |
| Тут главное состояло в том, что “новый человек”, кроме того что оказался “несомненным дворянином”, был вдобавок и богатейшим землевладельцем губернии, а стало быть не мог не явиться подмогой и деятелем. Я впрочем упоминал и прежде вскользь о настроении наших землевладельцев. | The chief point in all this was that the “new man,” besides showing himself an unmistakable nobleman, was the wealthiest landowner in the province, and was, therefore, bound to be a leading man who could be of assistance. I’ve already alluded in passing to the attitude of the landowners of our province. |
| Входили даже в азарт: | People were enthusiastic: |
| – Он мало того что не вызвал студента, он взял руки назад, заметьте это, заметьте это особенно, ваше превосходительство, – выставлял один. | “He didn’t merely refrain from challenging the student. He put his hands behind him, note that particularly, your excellency,” somebody pointed out. |
| – И в новый суд его не потащил-с, – подбавлял другой. | “And he didn’t haul him up before the new law-courts, either,” added another. |
| – Несмотря на то, что в новом суде ему за дворянскую личную обиду пятнадцать рублей присудили бы-с, хе, хе, хе! | “In spite of the fact that for a personal insult to a nobleman he’d have got fifteen roubles damages! He he he!” |
| – Нет, это я вам скажу тайну новых судов, – приходил в исступление третий: – если кто своровал или смошенничал, явно пойман и уличен – беги скорей домой, пока время, и убей свою мать. Мигом, во всем оправдают, и дамы с эстрады будут махать батистовыми платочками; несомненная истина! | “No, I’ll tell you a secret about the new courts,” cried a third, in a frenzy of excitement, “if anyone’s caught robbing or swindling and convicted, he’d better run home while there’s yet time, and murder his mother. He’ll be acquitted of everything at once, and ladies will wave their batiste handkerchiefs from the platform. It’s the absolute truth!” |
| – Истина, истина! | “It’s the truth. It’s the truth!” |
| Нельзя было и без анекдотов. Вспомнили о связях Николая Всеволодовича с графом К. Строгие, уединенные мнения графа К. насчет последних реформ были известны. Известна была и его замечательная деятельность, несколько приостановленная в самое последнее время. И вот вдруг стало всем несомненно, что Николай Всеволодович помолвлен с одною из дочерей графа К., хотя ничто не подавало точного повода к такому слуху. А что касается до каких-то чудесных швейцарских приключений и Лизаветы Николаевны, то даже дамы перестали о них упоминать. Упомянем кстати, что Дроздовы как раз к этому времени успели сделать все доселе упущенные ими визиты. Лизавету Николаевну уже несомненно все нашли самою обыкновенною девушкой, “франтящею” своими больными нервами. Обморок ее в день приезда Николая Всеволодовича объяснили теперь просто испугом, при безобразном поступке студента. Даже усиливали прозаичность того самого, чему прежде так стремились придать какой-то фантастический колорит; а об какой-то хромоножке забыли окончательно; стыдились и помнить. “Да хоть бы и сто хромоножек, – кто молод не был!” Ставили на вид почтительность Николая Всеволодовича к матери, подыскивали ему разные добродетели, с благодушием говорили об его учености, приобретенной в четыре года по немецким университетам. Поступок Артемия Павловича окончательно объявили бестактным: “своя своих не познаша”; за Юлией же Михайловной окончательно признали высшую проницательность. | The inevitable anecdotes followed: Nikolay Vsyevolodovitch’s friendly relations with Count K. were recalled. Count K.’s stern and independent attitude to recent reforms was well known, as well as his remarkable public activity, though that had somewhat fallen off of late. And now, suddenly, every one was positive that Nikolay Vsyevolodovitch was betrothed to one of the count’s daughters, though nothing had given grounds for such a supposition. And as for some wonderful adventures in Switzerland with Lizaveta Nikolaevna, even the ladies quite dropped all reference to it. I must mention, by the way, that the Drozdovs had by this time succeeded in paying all the visits they had omitted at first. Every one now confidently considered Lizaveta Nikolaevna a most ordinary girl, who paraded her delicate nerves. Her fainting on the day of Nikolay Vsyevolodovitch’s arrival was explained now as due to her terror at the student’s outrageous behaviour. They even increased the prosaicness of that to which before they had striven to give such a fantastic colour. As for a lame woman who had been talked of, she was forgotten completely. They were ashamed to remember her. “And if there had been a hundred lame girls—we’ve all been young once!” Nikolay Vsyevolodovitch’s respectfulness to his mother was enlarged upon. Various virtues were discovered in him. People talked with approbation of the learning he had acquired in the four years he had spent in German universities. Gaganov’s conduct was declared utterly tactless: “not knowing friend from foe.” Yulia Mihailovna’s keen insight was unhesitatingly admitted. |
| Таким образом, когда наконец появился сам Николай Всеволодович, все встретили его с самою наивною серьезностью, во всех глазах на него устремленных читались самые нетерпеливые ожидания. Николай Всеволодович тотчас же заключился в самое строгое молчание, чем, разумеется, удовлетворил всех гораздо более, чем если бы наговорил с три короба. Одним словом, всё ему удавалось, он был в моде. В обществе губернском, если кто раз появился, то уж спрятаться никак нельзя. Николай Всеволодович стал попрежнему исполнять все губернские порядки до утонченности. Веселым его не находили: “человек претерпел, человек не то что другие; есть о чем и задуматься”. Даже гордость и та брезгливая неприступность, за которую так ненавидели его у нас четыре года назад, теперь уважались и нравились. | So by the time Nikolay Vsyevolodovitch made his appearance among them he was received by every one with naïve solemnity. In all eyes fastened upon him could be read eager anticipation. Nikolay Vsyevolodovitch at once wrapped himself in the most austere silence, which, of course, gratified every one much more than if he had talked till doomsday. In a word, he was a success, he was the fashion. If once one has figured in provincial society, there’s no retreating into the background. Nikolay Vsyevolodovitch began to fulfil all his social duties in the province punctiliously as before. He was not found cheerful company: “a man who has seen suffering; a man not like other people; he has something to be melancholy about.” Even the pride and disdainful aloofness for which he had been so detested four years before was now liked and respected. |
| Всех более торжествовала Варвара Петровна. Не могу сказать, очень ли тужила она о разрушившихся мечтах насчет Лизаветы Николаевны. Тут помогла, конечно, и фамильная гордость. Странно одно: Варвара Петровна в высшей степени вдруг уверовала, что Nicolas действительно “выбрал” у графа К., но, и что страннее всего, уверовала по слухам, пришедшим к ней, как и ко всем, по ветру; сама же боялась прямо спросить Николая Всеволодовича. Раза два-три однако не утерпела и весело исподтишка попрекнула его, что он с нею не так откровенен; Николай Всеволодович улыбался и продолжал молчать. Молчание принимаемо было за знак согласия. И что же: при всем этом она никогда не забывала о хромоножке. Мысль о ней лежала на ее сердце камнем, кошмаром, мучила ее странными привидениями и гаданиями, и всё это совместно и одновременно с мечтами о дочерях графа К. Но об этом еще речь впереди. Разумеется, в обществе к Варваре Петровне стали вновь относиться с чрезвычайным и предупредительным почтением, но она мало им пользовалась и выезжала чрезвычайно редко. | Varvara Petrovna was triumphant. I don’t know whether she grieved much over the shattering of her dreams concerning Lizaveta Nikolaevna. Family pride, of course, helped her to get over it. One thing was strange: Varvara Petrovna was suddenly convinced that Nikolay Vsyevolodovitch really had “made his choice” at Count K.’s. And what was strangest of all, she was led to believe it by rumours which reached her on no better authority than other people. She was afraid to ask Nikolay Vsyevolodovitch a direct question. Two or three times, however, she could not refrain from slyly and good-humouredly reproaching him for not being open with her. Nikolay Vsyevolodovitch smiled and remained silent. The silence was taken as a sign of assent. And yet, all the time she never forgot the cripple. The thought of her lay like a stone on her heart, a nightmare, she was tortured by strange misgivings and surmises, and all this at the same time as she dreamed of Count K.’s daughters. But of this we shall speak later. Varvara Petrovna began again, of course, to be treated with extreme deference and respect in society, but she took little advantage of it and went out rarely. |
| Она сделала, однако, торжественный визит губернаторше. Разумеется, никто более ее не был пленен и очарован вышеприведенными знаменательными словами Юлии Михайловны на вечере у предводительши: они много сняли тоски с ее сердца и разом разрешили многое из того, что так мучило ее с того несчастного воскресенья. “Я не понимала эту женщину!” изрекла она и прямо, с свойственною ей стремительностью, объявила Юлии Михайловне, что приехала ее благодарить. Юлия Михайловна была польщена, но выдержала себя независимо. Она в ту пору уже очень начала себе чувствовать цену, даже может быть немного и слишком. Она объявила, например, среди разговора, что никогда ничего и не слыхивала о деятельности и учености Степана Трофимовича. | She did, however, pay a visit of ceremony to the governor’s wife. Of course, no one had been more charmed and delighted by Yulia Mihailovna’s words spoken at the marshal’s soirée than she. They lifted a load of care off her heart, and had at once relieved much of the distress she had been suffering since that luckless Sunday. “I misunderstood that woman,” she declared, and with her characteristic impulsiveness she frankly told Yulia Mihailovna that she had come to thank her. Yulia Mihailovna was flattered, but she behaved with dignity. She was beginning about this time to be very conscious of her own importance, too much so, in fact. She announced, for example, in the course of conversation, that she had never heard of Stepan Trofimovitch as a leading man or a savant. |
| – Я, конечно, принимаю и ласкаю молодого Верховенского. Он безрассуден, но он еще молод; впрочем с солидными знаниями. Но всё же это не какой-нибудь отставной бывший критик. | “I know young Verhovensky, of course, and make much of him. He’s imprudent, but then he’s young; he’s thoroughly well-informed, though. |
| Варвара Петровна тотчас же поспешила заметить, что Степан Трофимович вовсе никогда не был критиком, а напротив всю жизнь прожил в ее доме. Знаменит же обстоятельствами первоначальной своей карьеры, “слишком известными всему свету”, а в самое последнее время, своими трудами по испанской истории; хочет тоже писать о положении теперешних немецких университетов и, кажется, еще что-то о дрезденской Мадонне. Одним словом, Варвара Петровна не захотела уступить Юлии Михайловне Степана Трофимовича. | He’s not an out-of-date, old-fashioned critic, anyway.” Varvara Petrovna hastened to observe that Stepan Trofimovitch had never been a critic, but had, on the contrary, spent all his life in her house. He was renowned through circumstances of his early career, “only too well known to the whole world,” and of late for his researches in Spanish history. Now he intended to write also on the position of modern German universities, and, she believed, something about the Dresden Madonna too. In short, Varvara Petrovna refused to surrender Stepan Trofimovitch to the tender mercies of Yulia Mihailovna. |
| – О дрезденской Мадонне? Это о Сикстинской? Chere Варвара Петровна, я просидела два часа пред этою картиной и ушла разочарованная. Я ничего не поняла и была в большом удивлении. Кармазинов тоже говорит, что трудно понять. Теперь все ничего не находят, и русские и англичане. Всю эту славу старики прокричали. | “The Dresden Madonna? You mean the Sistine Madonna? Chère Varvara Petrovna, I spent two hours sitting before that picture and came away utterly disillusioned. I could make nothing of it and was in complete amazement. Karmazinov, too, says it’s hard to understand it. They all see nothing in it now, Russians and English alike. All its fame is just the talk of the last generation.” |
| – Новая мода, значит? | “Fashions are changed then?” |
| – А я так думаю, что не надо пренебрегать и нашею молодежью. Кричат, что они коммунисты, а по-моему надо щадить их и дорожить ими. Я читаю теперь всё – все газеты, коммуны, естественные науки, – всё получаю, потому что надо же, наконец, знать, где живешь и с кем имеешь дело. Нельзя же всю жизнь прожить на верхах своей фантазии. Я сделала вывод и приняла за правило ласкать молодежь и тем самым удерживать ее на краю. Поверьте, Варвара Петровна, что только мы, общество, благотворным влиянием и именно лаской можем удержать их у бездны, в которую толкает их нетерпимость всех этих старикашек. Впрочем, я рада, что узнала от вас о Степане Трофимовиче. Вы подаете мне мысль: он может быть полезен на нашем литературном чтении. Я, знаете, устраиваю целый день увеселений, по подписке, в пользу бедных гувернанток из нашей губернии. Они рассеяны по России; их насчитывают до шести из одного нашего уезда; кроме того две телеграфистки, две учатся в академии, остальные желали бы, но не имеют средств. Жребий русской женщины ужасен, Варвара Петровна! Из этого делают теперь университетский вопрос, и даже было заседание государственного совета. В нашей странной России можно делать всё, что угодно. А потому опять-таки лишь одною лаской и непосредственным теплым участием всего общества мы могли бы направить это великое общее дело на истинный путь. О, боже, много ли у нас светлых личностей! Конечно есть, но они рассеяны. Сомкнемтесь же и будем сильнее. Одним словом, у меня будет сначала литературное утро, потом легкий завтрак, потом перерыв, и в тот же день вечером бал. Мы хотели начать вечер живыми картинами, но, кажется, много издержек, и потому, для публики, будут одна или две кадрили в масках и в характерных костюмах, изображающих известные литературные направления. Эту шутливую мысль предложил Кармазинов? он много мне помогает. Знаете, он прочтет у нас свою последнюю вещь, еще никому неизвестную. Он бросает перо и более писать не будет; эта последняя статья есть его прощание с публикой. Прелестная вещица под названием: “Merci”. Название французское, но он находит это шутливее и даже тоньше. Я тоже, даже я и присоветовала. Я думаю, Степан Трофимович мог бы тоже прочесть, если покороче и… не так чтоб очень ученое. Кажется, Петр Степанович и еще кто-то что-то такое прочтут. Петр Степанович к вам забежит и сообщит программу; или лучше позвольте мне самой завезти к вам. | “What I think is that one mustn’t despise our younger generation either. They cry out that they’re communists, but what I say is that we must appreciate them and mustn’t be hard on them. I read everything now—the papers, communism, the natural sciences—I get everything because, after all, one must know where one’s living and with whom one has to do. One mustn’t spend one’s whole life on the heights of one’s own fancy. I’ve come to the conclusion, and adopted it as a principle, that one must be kind to the young people and so keep them from the brink. Believe me, Varvara Petrovna, that none but we who make up good society can by our kindness and good influence keep them from the abyss towards which they are brought by the intolerance of all these old men. I am glad though to learn from you about Stepan Trofimovitch. You suggest an idea to me: he may be useful at our literary matinée, you know I’m arranging for a whole day of festivities, a subscription entertainment for the benefit of the poor governesses of our province. They are scattered about Russia; in our district alone we can reckon up six of them. Besides that, there are two girls in the telegraph office, two are being trained in the academy, the rest would like to be but have not the means. The Russian woman’s fate is a terrible one, Varvara Petrovna! It’s out of that they’re making the university question now, and there’s even been a meeting of the Imperial Council about it. In this strange Russia of ours one can do anything one likes; and that, again, is why it’s only by the kindness and the direct warm sympathy of all the better classes that we can direct this great common cause in the true path. Oh, heavens, have we many noble personalities among us! There are some, of course, but they are scattered far and wide. Let us unite and we shall be stronger. In one word, I shall first have a literary matinée, then a light luncheon, then an interval, and in the evening a ball. We meant to begin the evening by living pictures, but it would involve a great deal of expense, and so, to please the public, there will be one or two quadrilles in masks and fancy dresses, representing well-known literary schools. This humorous idea was suggested by Karmazinov. He has been a great help to me. Do you know he’s going to read us the last thing he’s written, which no one has seen yet. He is laying down the pen, and will write no more. This last essay is his farewell to the public. It’s a charming little thing called ‘Merci.’ The title is French; he thinks that more amusing and even subtler. I do, too. In fact I advised it. I think Stepan Trofimovitch might read us something too, if it were quite short and … not so very learned. I believe Pyotr Stepanovitch and some one else too will read something. Pyotr Stepanovitch shall run round to you and tell you the programme. Better still, let me bring it to you myself.” |
| – А вы позвольте и мне подписаться на вашем листе. Я передам Степану Трофимовичу и сама буду просить его. | “Allow me to put my name down in your subscription list too. I’ll tell Stepan Trofimovitch and will beg him to consent.” |
| Варвара Петровна воротилась домой окончательно привороженная; она стояла горой за Юлию Михайловну и почему-то уже совсем рассердилась на Степана Трофимовича; а тот бедный и не знал ничего, сидя дома. | Varvara Petrovna returned home completely fascinated. She was ready to stand up for Yulia Mihailovna through thick and thin, and for some reason was already quite put out with Stepan Trofimovitch, while he, poor man, sat at home, all unconscious. |
| – Я влюблена в нее, я не понимаю, как я могла так ошибаться в этой женщине, – говорила она Николаю Всеволодовичу и забежавшему к вечеру Петру Степановичу. | “I’m in love with her. I can’t understand how I could be so mistaken in that woman,” she said to Nikolay Vsyevolodovitch and Pyotr Stepanovitch, who dropped in that evening. |
| – А всё-таки вам надо помириться и со стариком, – доложил Петр Степанович; – он в отчаянии. Вы его совсем сослали на кухню. Вчера он встретил вашу коляску, поклонился, а вы отвернулись. Знаете, мы его выдвинем; у меня на него кой-какие расчеты, и он еще может быть полезен. | “But you must make peace with the old man all the same,” Pyotr Stepanovitch submitted. “He’s in despair. You’ve quite sent him to Coventry. Yesterday he met your carriage and bowed, and you turned away. We’ll trot him out, you know; I’m reckoning on him for something, and he may still be useful.” |
| – О, он будет читать. | “Oh, he’ll read something.” |
| – Я не про одно это. А я и сам хотел к нему сегодня забежать. Так сообщить ему? | “I don’t mean only that. And I was meaning to drop in on him to-day. So shall I tell him?” |
| – Если хотите. Не знаю, впрочем, как вы это устроите, – проговорила она в нерешимости. – Я была намерена сама объясниться с ним и хотела назначить день и место. – Она сильно нахмурилась. | “If you like. I don’t know, though, how you’ll arrange it,” she said irresolutely. “I was meaning to have a talk with him myself, and wanted to fix the time and place.” She frowned. |
| – Ну, уж назначать день не стоит. Я просто передам. | “Oh, it’s not worth while fixing a time. I’ll simply give him the message.” |
| – Пожалуй передайте. Впрочем прибавьте, что я непременно назначу ему день. Непременно прибавьте. | “Very well, do. Add that I certainly will fix a time to see him though. Be sure to say that too.” |
| Петр Степанович побежал ухмыляясь. Вообще, сколько припомню, он в это время был как-то особенно зол и даже позволял себе чрезвычайно нетерпеливые выходки чуть не со всеми. Странно, что ему как-то все прощали. Вообще установилось мнение, что смотреть на него надо как-то особенно. Замечу, что он с чрезвычайною злобой отнесся к поединку Николая Всеволодовича. Его это застало врасплох; он даже позеленел, когда ему рассказали. Тут может быть страдало его самолюбие: он узнал на другой лишь день, когда всем было известно. | Pyotr Stepanovitch ran off, grinning. He was, in fact, to the best of my recollection, particularly spiteful all this time, and ventured upon extremely impatient sallies with almost every one. Strange to say, every one, somehow, forgave him. It was generally accepted that he was not to be looked at from the ordinary standpoint. I may remark that he took up an extremely resentful attitude about Nikolay Vsyevolodovitch’s duel. It took him unawares. He turned positively green when he was told of it. Perhaps his vanity was wounded: he only heard of it next day when every one knew of it. |
| – А ведь вы не имели права драться, – шепнул он Ставрогину на пятый уже день, случайно встретясь с ним в клубе. Замечательно, что в эти пять дней они нигде не встречались, хотя к Варваре Петровне Петр Степанович забегал почти ежедневно. | “You had no right to fight, you know,” he whispered to Stavrogin, five days later, when he chanced to meet him at the club. It was remarkable that they had not once met during those five days, though Pyotr Stepanovitch had dropped in at Varvara Petrovna’s almost every day. |
| Николай Всеволодович молча поглядел на него с рассеянным видом, как бы не понимая в чем дело, и прошел не останавливаясь. Он проходил чрез большую залу клуба в буфет. | Nikolay Vsyevolodovitch looked at him in silence with an absent-minded air, as though not understanding what was the matter, and he went on without stopping. He was crossing the big hall of the club on his way to the refreshment room. |
| – Вы и к Шатову заходили… вы Марью Тимофеевну хотите опубликовать, – бежал он за ним и как-то в рассеянности ухватился за его плечо. | “You’ve been to see Shatov too.… You mean to make it known about Marya Timofyevna,” Pyotr Stepanovitch muttered, running after him, and, as though not thinking of what he was doing he clutched at his shoulder. |
| Николай Всеволодович вдруг стряс с себя его руку и быстро к нему оборотился, грозно нахмурившись. Петр Степанович поглядел на него, улыбаясь странною, длинною улыбкой. Всё продолжалось одно мгновение. Николай Всеволодович прошел далее. | Nikolay Vsyevolodovitch shook his hand off and turned round quickly to him with a menacing scowl. Pyotr Stepanovitch looked at him with a strange, prolonged smile. It all lasted only one moment. Nikolay Vsyevolodovitch walked on. |
| II. | II. |
| К старику он забежал тотчас же от Варвары Петровны, и если так поспешил, то единственно из злобы, чтоб отмстить за одну прежнюю обиду, о которой я доселе не имел понятия. Дело в том, что в последнее их свидание, именно на прошлой неделе в четверг, Степан Трофимович, сам впрочем начавший спор, кончил тем, что выгнал Петра Степановича палкой. Факт этот он от меня тогда утаил; но теперь, только что вбежал Петр Степанович, с свою всегдашнею усмешкой, столь наивно высокомерною, и с неприятно любопытным, шныряющим по углам взглядом, как тотчас же Степан Трофимович сделал мне тайный знак, чтоб я не оставлял комнату. Таким образом и обнаружились предо мною их настоящие отношения, ибо на этот раз прослушал весь разговор. | He went to the “old man” straight from Varvara Petrovna’s, and he was in such haste simply from spite, that he might revenge himself for an insult of which I had no idea at that time. The fact is that at their last interview on the Thursday of the previous week, Stepan Trofimovitch, though the dispute was one of his own beginning, had ended by turning Pyotr Stepanovitch out with his stick. He concealed the incident from me at the time. But now, as soon as Pyotr Stepanovitch ran in with his everlasting grin, which was so naïvely condescending, and his unpleasantly inquisitive eyes peering into every corner, Stepan Trofimovitch at once made a signal aside to me, not to leave the room. This was how their real relations came to be exposed before me, for on this occasion I heard their whole conversation. |
| Степан Трофимович сидел, протянувшись на кушетке. С того четверга он похудел и пожелтел. Петр Степанович с самым фамильярным видом уселся подле него, бесцеремонно поджав под себя ноги, и занял на кушетке гораздо более места, чем сколько требовало уважение к отцу. Степан Трофимович молча и с достоинством посторонился. | Stepan Trofimovitch was sitting stretched out on a lounge. He had grown thin and sallow since that Thursday. Pyotr Stepanovitch seated himself beside him with a most familiar air, unceremoniously tucking his legs up under him, and taking up more room on the lounge than deference to his father should have allowed. Stepan Trofimovitch moved aside, in silence, and with dignity. |
| На столе лежала раскрытая книга. Это был роман Что делать. Увы, я должен признаться в одном странном малодушии нашего друга: мечта о том, что ему следует выйти из уединения и задать последнюю битву, всё более и более одерживала верх в его соблазненном воображении. Я догадался, что он достал и изучает роман единственно с тою целью, чтобы в случае несомненного столкновения с “визжавшими” знать заранее их приемы и аргументы по самому их “катехизису” и таким образом приготовившись, торжественно их всех опровергнуть в ее глазах. О, как мучила его эта книга! Он бросал иногда ее в отчаянии и, вскочив с места, шагал по комнате почти в исступлении: | On the table lay an open book. It was the novel, “What’s to be done?” Alas, I must confess one strange weakness in my friend; the fantasy that he ought to come forth from his solitude and fight a last battle was getting more and more hold upon his deluded imagination. I guessed that he had got the novel and was studying it solely in order that when the inevitable conflict with the “shriekers” came about he might know their methods and arguments beforehand, from their very “catechism,” and in that way be prepared to confute them all triumphantly, before her eyes. Oh, how that book tortured him! He sometimes flung it aside in despair, and leaping up, paced about the room almost in a frenzy. |
| – Я согласен, что основная идея автора верна, – говорил он мне в лихорадке, – но ведь тем ужаснее! Та же наша идея, именно наша; мы, мы первые насадили ее, возрастили, приготовили, – да и что бы они могли сказать сами нового, после нас! Но, боже, как всё это выражено, искажено, исковеркано! – восклицал он, стуча пальцами по книге. – К таким ли выводам мы устремлялись? Кто может узнать тут первоначальную мысль? | “I agree that the author’s fundamental idea is a true one,” he said to me feverishly, “but that only makes it more awful. It’s just our idea, exactly ours; we first sowed the seed, nurtured it, prepared the way, and, indeed, what could they say new, after us? But, heavens! How it’s all expressed, distorted, mutilated!” he exclaimed, tapping the book with his fingers. “Were these the conclusions we were striving for? Who can understand the original idea in this?” |
| – Просвещаешься? – ухмыльнулся Петр Степанович, взяв книгу со стола и прочтя заглавие. – Давно пора. Я тебе и получше принесу, если хочешь. | “Improving your mind?” sniggered Pyotr Stepanovitch, taking the book from the table and reading the title. “It’s high time. I’ll bring you better, if you like.” |
| Степан Трофимович снова и с достоинством промолчал. Я сидел в углу на диване. | Stepan Trofimovitch again preserved a dignified silence. I was sitting on a sofa in the corner. |
| Петр Степанович быстро объяснил причину своего прибытия. Разумеется, Степан Трофимович был поражен не в меру и слушал в испуге, смешанном с чрезвычайным негодованием. | Pyotr Stepanovitch quickly explained the reason of his coming. Of course, Stepan Trofimovitch was absolutely staggered, and he listened in alarm, which was mixed with extreme indignation. |
| – И эта Юлия Михайловна рассчитывает, что я приду к ней читать! | “And that Yulia Mihailovna counts on my coming to read for her!” |
| – To-есть они ведь вовсе в тебе не так нуждаются. Напротив, это чтобы тебя обласкать и тем подлизаться к Варваре Петровне. Но уж само собою ты не посмеешь отказаться читать. Да и самому-то, я думаю, хочется, – ухмыльнулся он; – у вас у всех, у старичья, адская амбиция. Но послушай однако, надо, чтобы не так скучно. У тебя там что, испанская история что ли? Ты мне дня за три дай просмотреть, а то ведь усыпишь пожалуй. | “Well, they’re by no means in such need of you. On the contrary, it’s by way of an attention to you, so as to make up to Varvara Petrovna. But, of course, you won’t dare to refuse, and I expect you want to yourself,” he added with a grin. “You old fogies are all so devilishly ambitious. But, I say though, you must look out that it’s not too boring. What have you got? Spanish history, or what is it? You’d better let me look at it three days beforehand, or else you’ll put us to sleep perhaps.” |
| Торопливая и слишком обнаженная грубость этих колкостей была явно преднамеренная. Делался вид, что со Степаном Трофимовичем как будто и нельзя говорить другим более тонким языком и понятиями. Степан Трофимович твердо продолжал не замечать оскорблений. Но сообщаемые события производили на него всё более и более потрясающее впечатление. | The hurried and too barefaced coarseness of these thrusts was obviously premeditated. He affected to behave as though it were impossible to talk to Stepan Trofimovitch in different and more delicate language. Stepan Trofimovitch resolutely persisted in ignoring his insults, but what his son told him made a more and more overwhelming impression upon him. |
| – И она сама, сама велела передать это мне через… вас? – спросил он бледнея. | “And she, she herself sent me this message through you?” he asked, turning pale. |
| – То-есть, видишь ли, она хочет назначить тебе день и место для взаимного объяснения; остатки вашего сентиментальничанья. Ты с нею двадцать лет кокетничал и приучил ее к самым смешным приемам. Но не беспокойся, теперь уж совсем не то; она сама поминутно говорит, что теперь только начала “презирать”. Я ей прямо растолковал, что вся эта ваша дружба – есть одно только взаимное излияние помой. Она мне много, брат, рассказала; фу, какую лакейскую должность исполнял ты всё время. Даже я краснел за тебя. | “Well, you see, she means to fix a time and place for a mutual explanation, the relics of your sentimentalising. You’ve been coquetting with her for twenty years and have trained her to the most ridiculous habits. But don’t trouble yourself, it’s quite different now. She keeps saying herself that she’s only beginning now to ‘have her eyes opened.’ I told her in so many words that all this friendship of yours is nothing but a mutual pouring forth of sloppiness. She told me lots, my boy. Foo! what a flunkey’s place you’ve been filling all this time. I positively blushed for you.” |
| – Я исполнял лакейскую должность? – не выдержал Степан Трофимович. | “I filling a flunkey’s place?” cried Stepan Trofimovitch, unable to restrain himself. |
| – Хуже, ты был приживальщиком, то-есть лакеем добровольным. Лень трудиться, а на денежки-то у нас аппетит. Всё это и она теперь понимает; по крайней мере ужас что про тебя рассказала. Ну, брат, как я хохотал над твоими письмами к ней; совестно и гадко. Но ведь вы так развращены, так развращены! В милостыне есть нечто навсегда развращающее – ты явный пример! | “Worse, you’ve been a parasite, that is, a voluntary flunkey too lazy to work, while you’ve an appetite for money. She, too, understands all that now. It’s awful the things she’s been telling me about you, anyway. I did laugh, my boy, over your letters to her; shameful and disgusting. But you’re all so depraved, so depraved! There’s always something depraving in charity—you’re a good example of it!” |
| – Она тебе показывала мои письма! | “She showed you my letters!” |
| – Все. То-есть конечно где же их прочитать? Фу, сколько ты исписал бумаги, я думаю, там более двух тысяч писем… А знаешь, старик, я думаю, у вас было одно мгновение, когда она готова была бы за тебя выйти? Глупейшим ты образом упустил! Я конечно говорю с твоей точки зрения, но всё-таки ж лучше, чем теперь, когда чуть не сосватали на “чужих грехах”, как шута для потехи, за деньги. | “All; though, of course, one couldn’t read them all. Foo, what a lot of paper you’ve covered! I believe there are more than two thousand letters there. And do you know, old chap, I believe there was one moment when she’d have been ready to marry you. You let slip your chance in the silliest way. Of course, I’m speaking from your point of view, though, anyway, it would have been better than now when you’ve almost been married to ‘cover another man’s sins,’ like a buffoon, for a jest, for money.” |
| – За деньги! Она, она говорит, что за деньги! – болезненно возопил Степан Трофимович. | “For money! She, she says it was for money!” Stepan Trofimovitch wailed in anguish. |
| – А то как же? Да что ты, я же тебя и защищал. Ведь это единственный твой путь оправдания. Она сама поняла, что тебе денег надо было, как и всякому, и что ты с этой точки пожалуй и прав. Я ей доказал как дважды два, что вы жили на взаимных выгодах: она капиталисткой, а ты при ней сентиментальным шутом. Впрочем за деньги она не сердится, хоть ты ее и доил как козу. Ее только злоба берет, что она тебе двадцать лет верила, что ты ее так облапошил на благородстве и заставил так долго лгать. В том, что сама лгала, она никогда не сознается, но за это-то тебе и достанется вдвое. Не понимаю, как ты не догадался, что тебе придется когда-нибудь рассчитаться. Ведь был же у тебя хоть какой-нибудь ум. Я вчера посоветовал ей отдать тебя в богадельню, успокойся, в приличную, обидно не будет; она, кажется, так и сделает. Помнишь последнее письмо твое ко мне в Х-скую губернию, три недели назад? | “What else, then? But, of course, I stood up for you. That’s your only line of defence, you know. She sees for herself that you needed money like every one else, and that from that point of view maybe you were right. I proved to her as clear as twice two makes four that it was a mutual bargain. She was a capitalist and you were a sentimental buffoon in her service. She’s not angry about the money, though you have milked her like a goat. She’s only in a rage at having believed in you for twenty years, at your having so taken her in over these noble sentiments, and made her tell lies for so long. She never will admit that she told lies of herself, but you’ll catch it the more for that. I can’t make out how it was you didn’t see that you’d have to have a day of reckoning. For after all you had some sense. I advised her yesterday to put you in an almshouse, a genteel one, don’t disturb yourself; there’ll be nothing humiliating; I believe that’s what she’ll do. Do you remember your last letter to me, three weeks ago?” |
| – Неужели ты ей показал? – в ужасе вскочил Степан Трофимович. | “Can you have shown her that?” cried Stepan Trofimovitch, leaping up in horror. |
| – Ну еще же бы нет! Первым делом. То самое, в котором ты уведомлял, что она тебя эксплуатирует, – завидуя твоему таланту, ну и там об “чужих грехах”. Ну, брат, кстати, какое однако у тебя самолюбие! Я так хохотал. Вообще твои письма прескучные; у тебя ужасный слог. Я их часто совсем не читал, а одно так и теперь валяется у меня не распечатанным; я тебе завтра пришлю. Но это, это последнее твое письмо – это верх совершенства! Как я хохотал, как хохотал! | “Rather! First thing. The one in which you told me she was exploiting you, envious of your talent; oh, yes, and that about ‘other men’s sins.’ You have got a conceit though, my boy! How I did laugh. As a rule your letters are very tedious. You write a horrible style. I often don’t read them at all, and I’ve one lying about to this day, unopened. I’ll send it to you to-morrow. But that one, that last letter of yours was the tiptop of perfection! How I did laugh! Oh, how I laughed!” |
| – Изверг, изверг! – возопил Степан Трофимович. | “Monster, monster!” wailed Stepan Trofimovitch. |
| – Фу, чорт, да с тобой нельзя разговаривать. Послушай, ты опять обижаешься, как в прошлый четверг? | “Foo, damn it all, there’s no talking to you. I say, you’re getting huffy again as you were last Thursday.” |
| Степан Трофимович грозно выпрямился: | Stepan Trofimovitch drew himself up, menacingly. |
| – Как ты смеешь говорить со мной таким языком? | “How dare you speak to me in such language?” |
| – Каким это языком? Простым и ясным? | “What language? It’s simple and clear.” |
| – Но скажи же мне наконец, изверг, сын ли ты мой или нет? | “Tell me, you monster, are you my son or not?” |
| – Об этом тебе лучше знать. Конечно всякий отец склонен в этом случае к ослеплению… | “You know that best. To be sure all fathers are disposed to be blind in such cases.” |
| – Молчи, молчи! – весь затрясся Степан Трофимович. | “Silence! Silence!” cried Stepan Trofimovitch, shaking all over. |
| – Видишь ли, ты кричишь и бранишься, как и в прошлый четверг, ты свою палку хотел поднять, а ведь я документ-то тогда отыскал. Из любопытства весь вечер в чемодане прошарил. Правда, ничего нет точного, можешь утешиться. Это только записка моей матери к тому полячку. Но судя по ее характеру… | “You see you’re screaming and swearing at me as you did last Thursday. You tried to lift your stick against me, but you know, I found that document. I was rummaging all the evening in my trunk from curiosity. It’s true there’s nothing definite, you can take that comfort. It’s only a letter of my mother’s to that Pole. But to judge from her character …” |
| – Еще слово, и я надаю тебе пощечин. | “Another word and I’ll box your ears.” |
| – Вот люди! – обратился вдруг ко мне Петр Степанович. – Видите, это здесь у нас уже с прошлого четверга. Я рад, что нынче по крайней мере вы здесь и рассудите. Сначала факт: он упрекает, что я говорю так о матери, но не он ли меня натолкнул на то же самое? В Петербурге, когда я был еще гимназистом, не он ли будил меня по два раза в ночь, обнимал меня и плакал как баба, и как вы думаете, что рассказывал мне по ночам-то? Вот те же скоромные анекдоты про мою мать! От него я от первого и услыхал. | “What a set of people!” said Pyotr Stepanovitch, suddenly addressing himself to me. “You see, this is how we’ve been ever since last Thursday. I’m glad you’re here this time, anyway, and can judge between us. To begin with, a fact: he reproaches me for speaking like this of my mother, but didn’t he egg me on to it? In Petersburg before I left the High School, didn’t he wake me twice in the night, to embrace me, and cry like a woman, and what do you suppose he talked to me about at night? Why, the same modest anecdotes about my mother! It was from him I first heard them.” |
| – О, я тогда это в высшем смысле! О, ты не понял меня. Ничего, ничего ты не понял. | “Oh, I meant that in a higher sense! Oh, you didn’t understand me! You understood nothing, nothing.” |
| – Но всё-таки у тебя подлее, чем у меня, ведь подлее, признайся. Ведь видишь ли, если хочешь, мне всё равно. Я с твоей точки. С моей точки зрения, не беспокойся: я мать не виню; ты так ты, поляк так поляк, мне всё равно. Я не виноват, что у вас в Берлине вышло так глупо. Да и могло ли у вас выйти что-нибудь умней. Ну не смешные ли вы люди после всего! И не всё ли тебе равно, твой ли я сын или нет? Послушайте, – обратился он ко мне опять, – он рубля на меня не истратил всю жизнь, до шестнадцати лет меня не знал совсем, потом здесь ограбил, а теперь кричит, что болел обо мне сердцем всю жизнь, и ломается предо мной как актер. Да ведь я же не Варвара Петровна, помилуй! | “But, anyway, it was meaner in you than in me, meaner, acknowledge that. You see, it’s nothing to me if you like. I’m speaking from your point of view. Don’t worry about my point of view. I don’t blame my mother; if it’s you, then it’s you, if it’s a Pole, then it’s a Pole, it’s all the same to me. I’m not to blame because you and she managed so stupidly in Berlin. As though you could have managed things better. Aren’t you an absurd set, after that? And does it matter to you whether I’m your son or not? Listen,” he went on, turning to me again, “he’s never spent a penny on me all his life; till I was sixteen he didn’t know me at all; afterwards he robbed me here, and now he cries out that his heart has been aching over me all his life, and carries on before me like an actor. I’m not Varvara Petrovna, mind you.” |
| Он встал и взял шляпу. | He got up and took his hat. |
| – Проклинаю тебя отсель моим именем! – протянул над ним руку Степан Трофимович весь бледный как смерть. | “I curse you henceforth!” Stepan Trofimovitch, as pale as death, stretched out his hand above him. |
| – Эк ведь в какую глупость человек въедет! – даже удивился Петр Степанович; – ну прощай, старина, никогда не приду к тебе больше. Статью доставь раньше, не забудь, и постарайся, если можешь, без вздоров: факты, факты и факты, а главное короче. Прощай. | “Ach, what folly a man will descend to!” cried Pyotr Stepanovitch, actually surprised. “Well, good-bye, old fellow, I shall never come and see you again. Send me the article beforehand, don’t forget, and try and let it be free from nonsense. Facts, facts, facts. And above all, let it be short. Good-bye.” |
| III. | III. |
| Впрочем тут влияли и посторонние поводы. У Петра Степановича действительно были некоторые замыслы на родителя. По-моему, он рассчитывал довести старика до отчаяния и тем натолкнуть его на какой-нибудь явный скандал, в известном роде. Это нужно было ему для целей дальнейших, посторонних, о которых еще речь впереди. Подобных разных расчетов и предначертаний в ту пору накопилось у него чрезвычайное множество, – конечно почти всё фантастических. Был у него в виду и другой мученик, кроме Степана Трофимовича. Вообще мучеников было у него не мало, как оказалось впоследствии, но на этого он особенно рассчитывал, и это был сам господин фон-Лембке. | Outside influences, too, had come into play in the matter, however. Pyotr Stepanovitch certainly had some designs on his parent. In my opinion he calculated upon reducing the old man to despair, and so to driving him to some open scandal of a certain sort. This was to serve some remote and quite other object of his own, of which I shall speak hereafter. All sorts of plans and calculations of this kind were swarming in masses in his mind at that time, and almost all, of course, of a fantastic character. He had designs on another victim besides Stepan Trofimovitch. In fact, as appeared afterwards, his victims were not few in number, but this one he reckoned upon particularly, and it was Mr. von Lembke himself. |
| Андрей Антонович фон-Лембке принадлежал к тому фаворизованному (природой) племени, которого в России числится по календарю несколько сот тысяч и которое, может, и само не знает, что составляет в ней всею своею массой один строго организованный союз. И уж, разумеется, союз не предумышленный и не выдуманный, а существующий в целом племени сам по себе, без слов и без договору, как нечто нравственно-обязательное, и состоящий во взаимной поддержке всех членов этого племени одного другим всегда, везде и при каких бы то ни было обстоятельствах. Андрей Антонович имел честь воспитываться в одном из тех высших русских учебных заведений, которые наполняются юношеством из более одаренных связями или богатством семейств. Воспитанники этого заведения, почти тотчас же по окончании курса, назначались к занятию довольно значительных должностей по одному отделу государственной службы. Андрей Антонович имел одного дядю инженер-подполковника, а другого булочника; но в высшую школу протерся и встретил в ней довольно подобных соплеменников. Был он товарищ веселый; учился довольно тупо, но его все полюбили. И когда, уже в высших классах, многие из юношей, преимущественно русских, научились толковать о весьма высоких современных вопросах, и с таким видом, что вот только дождаться выпуска, и они порешат все дела, – Андрей Антонович всё еще продолжал заниматься самыми невинными школьничествами. Он всех смешил, правда, выходками весьма нехитрыми, разве лишь циническими, но поставил это себе целью. То как-нибудь удивительно высморкается, когда преподаватель на лекции обратится к нему с вопросом, – чем рассмешит и товарищей и преподавателя; то в дортуаре изобразит из себя какую-нибудь циническую живую картину, при всеобщих рукоплесканиях; то сыграет, единственно на своем носу (и довольно искусно), увертюру из Фра-Диаволо. Отличался тоже умышленным неряшеством, находя это почему-то остроумным. В самый последний год он стал пописывать русские стишки. Свой собственный племенной язык знал он весьма неграмматически, как и многие в России этого племени. Эта наклонность к стишкам свела его с одним мрачным и как бы забитым чем-то товарищем, сыном какого-то бедного генерала, из русских, и который считался в заведении великим будущим литератором. Тот отнесся к нему покровительственно. Но случилось так, что по выходе из заведения, уже года три спустя, этот мрачный товарищ, бросивший свое служебное поприще для русской литературы и вследствие того уже щеголявший в разорванных сапогах и стучавший зубами от холода, в летнем пальто в глубокую осень, встретил вдруг случайно у Аничкова моста своего бывшего protegée “Лембку”, как все впрочем называли того в училище. И что же? Он даже не узнал его с первого взгляда и остановился в удивлении. Пред ним стоял безукоризненно одетый молодой человек, с удивительно отделанными бакенбардами рыжеватого отлива, с пенсне, в лакированных сапогах, в самых свежих перчатках, в широком шармеровском пальто и с портфелем подмышкой. Лембке обласкал товарища, сказал ему адрес и позвал к себе когда-нибудь вечерком. Оказалось тоже, что он уже не “Лембка”, а фон-Лембке. Товарищ к нему однако отправился, может быть единственно из злобы. На лестнице, довольно некрасивой и совсем уже не парадной, но устланной красным сукном, его встретил и опросил швейцар. Звонко прозвенел наверх колокол. Но вместо богатств, которые посетитель ожидал встретить, он нашел своего “Лембку” в боковой очень маленькой комнатке, имевшей темный и ветхий вид, разгороженной на двое большою темнозеленою занавесью, меблированной хоть и мягкою, но очень ветхою темнозеленою мебелью, с темнозелеными сторами на узких и высоких окнах. Фон-Лембке помещался у какого-то очень дальнего родственника, протежировавшего его генерала. Он встретил гостя приветливо, был серьезен и изящно вежлив. Поговорили и о литературе, но в приличных пределах. Лакей в белом галстуке принес жидковатого чаю, с маленьким, кругленьким сухим печеньем. Товарищ из злобы попросил зельтерской воды. Ему подали, но с некоторыми задержками, при чем Лембке как бы сконфузился, призывая лишний раз лакея и ему приказывая. Впрочем сам предложил, не хочет ли гость чего закусить, и видимо был доволен, когда тот отказался и наконец ушел. Просто-за-просто Лембке начинал свою карьеру, а у единоплеменного, но важного генерала приживал. | Andrey Antonovitch von Lembke belonged to that race, so favoured by nature, which is reckoned by hundreds of thousands at the Russian census, and is perhaps unconscious that it forms throughout its whole mass a strictly organised union. And this union, of course, is not planned and premeditated, but exists spontaneously in the whole race, without words or agreements as a moral obligation consisting in mutual support given by all members of the race to one another, at all times and places, and under all circumstances. Andrey Antonovitch had the honour of being educated in one of those more exalted Russian educational institutions which are filled with the youth from families well provided with wealth or connections. Almost immediately on finishing their studies the pupils were appointed to rather important posts in one of the government departments. Andrey Antonovitch had one uncle a colonel of engineers, and another a baker. But he managed to get into this aristocratic school, and met many of his fellow-countrymen in a similar position. He was a good-humoured companion, was rather stupid at his studies, but always popular. And when many of his companions in the upper forms—chiefly Russians—had already learnt to discuss the loftiest modern questions, and looked as though they were only waiting to leave school to settle the affairs of the universe, Andrey Antonovitch was still absorbed in the most innocent schoolboy interests. He amused them all, it is true, by his pranks, which were of a very simple character, at the most a little coarse, but he made it his object to be funny. At one time he would blow his nose in a wonderful way when the professor addressed a question to him, thereby making his schoolfellows and the professor laugh. Another time, in the dormitory, he would act some indecent living picture, to the general applause, or he would play the overture to “Fra Diavolo” with his nose rather skilfully. He was distinguished, too, by intentional untidiness, thinking this, for some reason, witty. In his very last year at school he began writing Russian poetry. Of his native language he had only an ungrammatical knowledge, like many of his race in Russia. This turn for versifying drew him to a gloomy and depressed schoolfellow, the son of a poor Russian general, who was considered in the school to be a great future light in literature. The latter patronised him. But it happened that three years after leaving school this melancholy schoolfellow, who had flung up his official career for the sake of Russian literature, and was consequently going about in torn boots, with his teeth chattering with cold, wearing a light summer overcoat in the late autumn, met, one day on the Anitchin bridge, his former protégé, “Lembka,” as he always used to be called at school. And, what do you suppose? He did not at first recognise him, and stood still in surprise. Before him stood an irreproachably dressed young man with wonderfully well-kept whiskers of a reddish hue, with pince-nez, with patent-leather boots, and the freshest of gloves, in a full overcoat from Sharmer’s, and with a portfolio under his arm. Lembke was cordial to his old schoolfellow, gave him his address, and begged him to come and see him some evening. It appeared, too, that he was by now not “Lembka” but “Von Lembke.” The schoolfellow came to see him, however, simply from malice perhaps. On the staircase, which was covered with red felt and was rather ugly and by no means smart, he was met and questioned by the house-porter. A bell rang loudly upstairs. But instead of the wealth which the visitor expected, he found Lembke in a very little side-room, which had a dark and dilapidated appearance, partitioned into two by a large dark green curtain, and furnished with very old though comfortable furniture, with dark green blinds on high narrow windows. Von Lembke lodged in the house of a very distant relation, a general who was his patron. He met his visitor cordially, was serious and exquisitely polite. They talked of literature, too, but kept within the bounds of decorum. A manservant in a white tie brought them some weak tea and little dry, round biscuits. The schoolfellow, from spite, asked for some seltzer water. It was given him, but after some delays, and Lembke was somewhat embarrassed at having to summon the footman a second time and give him orders. But of himself he asked his visitor whether he would like some supper, and was obviously relieved when he refused and went away. In short, Lembke was making his career, and was living in dependence on his fellow-countryman, the influential general. |
| Он в то время вздыхал по пятой дочке генерала, и ему, кажется, отвечали взаимностью. Но Амалию всё-таки выдали, когда пришло время, за одного старого заводчика немца, старого товарища старому генералу. Андрей Антонович не очень плакал, а склеил из бумаги театр. Поднимался занавес, выходили актеры, делали жесты руками; в ложах сидела публика, оркестр по машинке водил смычками по скрипкам, капельмейстер махал палочкой, а в партере кавалеры и офицеры хлопали в ладоши. Всё было сделано из бумаги, всё выдумано и сработано самим фон-Лембке; он просидел над театром полгода. Генерал устроил нарочно интимный вечерок, театр вынесли на показ, все пять генеральских дочек с новобрачною Амалией, ее заводчик и многие барышни и барыни со своими немцами внимательно рассматривали и хвалили театр; затем танцовали. Лембке был очень доволен и скоро утешился. | He was at that time sighing for the general’s fifth daughter, and it seemed to him that his feeling was reciprocated. But Amalia was none the less married in due time to an elderly factory-owner, a German, and an old comrade of the general’s. Andrey Antonovitch did not shed many tears, but made a paper theatre. The curtain drew up, the actors came in, and gesticulated with their arms. There were spectators in the boxes, the orchestra moved their bows across their fiddles by machinery, the conductor waved his baton, and in the stalls officers and dandies clapped their hands. It was all made of cardboard, it was all thought out and executed by Lembke himself. He spent six months over this theatre. The general arranged a friendly party on purpose. The theatre was exhibited, all the general’s five daughters, including the newly married Amalia with her factory-owner, numerous fraus and frauleins with their men folk, attentively examined and admired the theatre, after which they danced. Lembke was much gratified and was quickly consoled. |
| Прошли годы, и карьера его устроилась. Он всё служил по видным местам и всё под начальством единоплеменников, и дослужился наконец до весьма значительного, сравнительно с его летами, чина. Давно уже он желал жениться и давно уже осторожно высматривал. Втихомолку от начальства послал было повесть в редакцию одного журнала, но ее не напечатали. Зато склеил целый поезд железной дороги, и опять вышла преудачная вещица: публика выходила из вокзала, с чемоданами и саками, с детьми и собачками, и входила в вагоны. Кондукторы и служителя расхаживали, звенел колокольчик, давался сигнал, и поезд трогался в путь. Над этою хитрою штукой он просидел целый год. Но всё-таки надо было жениться. Круг знакомств его был довольно обширен, всё больше в немецком мире; но он вращался и в русских сферах, разумеется, по начальству. Наконец, когда уже стукнуло ему тридцать восемь лет, он получил и наследство. Умер его дядя, булочник, и оставил ему тринадцать тысяч по завещанию. Дело стало за местом. Господин фон-Лембке, несмотря на довольно высокий пошиб своей служебной сферы, был человек очень скромный. Он очень бы удовольствовался каким-нибудь самостоятельным казенным местечком, с зависящим от его распоряжений приемом казенных дров, или чем-нибудь сладеньким в этом роде, и так бы на всю жизнь. Но тут, вместо какой-нибудь ожидаемой Минны или Эрнестины, подвернулась вдруг Юлия Михайловна. Карьера его разом поднялась степенью виднее. Скромный и аккуратный фон-Лембке почувствовал, что и он может быть самолюбивым. | The years passed by and his career was secured. He always obtained good posts and always under chiefs of his own race; and he worked his way up at last to a very fine position for a man of his age. He had, for a long time, been wishing to marry and looking about him carefully. Without the knowledge of his superiors he had sent a novel to the editor of a magazine, but it had not been accepted. On the other hand, he cut out a complete toy railway, and again his creation was most successful. Passengers came on to the platform with bags and portmanteaux, with dogs and children, and got into the carriages. The guards and porters moved away, the bell was rung, the signal was given, and the train started off. He was a whole year busy over this clever contrivance. But he had to get married all the same. The circle of his acquaintance was fairly wide, chiefly in the world of his compatriots, but his duties brought him into Russian spheres also, of course. Finally, when he was in his thirty-ninth year, he came in for a legacy. His uncle the baker died, and left him thirteen thousand roubles in his will. The one thing needful was a suitable post. In spite of the rather elevated style of his surroundings in the service, Mr. von Lembke was a very modest man. He would have been perfectly satisfied with some independent little government post, with the right to as much government timber as he liked, or something snug of that sort, and he would have been content all his life long. But now, instead of the Minna or Ernestine he had expected, Yulia Mihailovna suddenly appeared on the scene. His career was instantly raised to a more elevated plane. The modest and precise man felt that he too was capable of ambition. |
| У Юлии Михайловны, по старому счету, было двести душ, и кроме того с ней являлась большая протекция. С другой стороны, фон-Лембке был красив, а ей уже за сорок. Замечательно, что он мало-по-малу влюбился в нее и в самом деле, по мере того как всё более и более ощущал себя женихом. В день свадьбы утром послал ей стихи. Ей всё это очень нравилось, даже стихи: сорок лет не шутка. В скорости он получил известный чин и известный орден, а затем назначен был в нашу губернию. | Yulia Mihailovna had a fortune of two hundred serfs, to reckon in the old style, and she had besides powerful friends. On the other hand Lembke was handsome, and she was already over forty. It is remarkable that he fell genuinely in love with her by degrees as he became more used to being betrothed to her. On the morning of his wedding day he sent her a poem. She liked all this very much, even the poem; it’s no joke to be forty. He was very quickly raised to a certain grade and received a certain order of distinction, and then was appointed governor of our province. |
| Собираясь к нам, Юлия Михайловна старательно поработала над супругом. По ее мнению, он был не без способностей, умел войти и показаться, умел глубокомысленно выслушать и промолчать, схватил несколько весьма приличных осанок, даже мог сказать речь, даже имел некоторые обрывки и кончики мыслей, схватил лоск новейшего необходимого либерализма. Но всё-таки ее беспокоило, что он как-то уж очень мало восприимчив, и после долгого, вечного искания карьеры, решительно начинал ощущать потребность покоя. Ей хотелось перелить в него свое честолюбие, а он вдруг начал клеить кирку: пастор выходил говорить проповедь, молящиеся слушали, набожно сложив пред собою руки, одна дама утирала платочком слезы, один старичок сморкался; под конец звенел органчик, который нарочно был заказан и уже выписан из Швейцарии, несмотря на издержки. Юлия Михайловна даже с каким-то испугом отобрала всю работу, только лишь узнала о ней, и заперла к себе в ящик; взамен того позволила ему писать роман, но потихоньку. С тех пор прямо стала рассчитывать только на одну себя. Беда в том, что тут было порядочное легкомыслие и мало мерки. Судьба слишком уже долго продержала ее в старых девах. Идея за идеей замелькали теперь в ее честолюбивом и несколько раздраженном уме. Она питала замыслы, она решительно хотела управлять губернией, мечтала быть сейчас же окруженною, выбрала направление. Фон-Лембке даже несколько испугался, хотя скоро догадался, с своим чиновничьим тактом, что собственно губернаторства пугаться ему вовсе нечего. Первые два, три месяца, протекли даже весьма удовлетворительно. Но тут подвернулся Петр Степанович и стало происходить нечто странное. | Before coming to us Yulia Mihailovna worked hard at moulding her husband. In her opinion he was not without abilities, he knew how to make an entrance and to appear to advantage, he understood how to listen and be silent with profundity, had acquired a quite distinguished deportment, could make a speech, indeed had even some odds and ends of thought, and had caught the necessary gloss of modern liberalism. What worried her, however, was that he was not very open to new ideas, and after the long, everlasting plodding for a career, was unmistakably beginning to feel the need of repose. She tried to infect him with her own ambition, and he suddenly began making a toy church: the pastor came out to preach the sermon, the congregation listened with their hands before them, one lady was drying her tears with her handkerchief, one old gentleman was blowing his nose; finally the organ pealed forth. It had been ordered from Switzerland, and made expressly in spite of all expense. Yulia Mihailovna, in positive alarm, carried off the whole structure as soon as she knew about it, and locked it up in a box in her own room. To make up for it she allowed him to write a novel on condition of its being kept secret. From that time she began to reckon only upon herself. Unhappily there was a good deal of shallowness and lack of judgment in her attitude. Destiny had kept her too long an old maid. Now one idea after another fluttered through her ambitious and rather over-excited brain. She cherished designs, she positively desired to rule the province, dreamed of becoming at once the centre of a circle, adopted political sympathies. Von Lembke was actually a little alarmed, though, with his official tact, he quickly divined that he had no need at all to be uneasy about the government of the province itself. The first two or three months passed indeed very satisfactorily. But now Pyotr Stepanovitch had turned up, and something queer began to happen. |
| Дело в том, что молодой Верховенский с первого шагу обнаружил решительную непочтительность к Андрею Антоновичу и взял над ним какие-то странные права, а Юлия Михайловна, всегда столь ревнивая к значению своего супруга, вовсе не хотела этого замечать; по крайней мере, не придавала важности. Молодой человек стал ее фаворитом, ел, пил и почти спал в доме. Фон-Лембке стал защищаться, называл его при людях “молодым человеком”, покровительственно трепал по плечу, но этим ничего не внушил: Петр Степанович всё как будто смеялся ему в глаза, даже разговаривая повидимому серьезно, а при людях говорил ему самые неожиданные вещи. Однажды возвратясь домой, он нашел молодого человека у себя в кабинете, спящим на диване без приглашения. Тот объяснил, что зашел, но, не застав дома, “кстати выспался”. Фон-Лембке был обижен и снова пожаловался супруге: осмеяв его раздражительность, та колко заметила, что он сам видно не умеет стать на настоящую ногу; по крайней мере с ней “этот мальчик” никогда не позволяет себе фамильярностей, а впрочем “он наивен и свеж, хотя и вне рамок общества”. Фон-Лембке надулся. В тот раз она их помирила. Петр Степанович не то чтобы попросил извинения, а отделался какою-то грубою шуткой, которую в другой раз можно было бы принять за новое оскорбление, но в настоящем случае приняли за раскаяние. Слабое место состояло в том, что Андрей Антонович дал маху с самого начала, а именно сообщил ему свой роман. Вообразив в нем пылкого молодого человек с поэзией и давно уже мечтая о слушателе, он еще в первые дни знакомства прочел ему однажды вечером две главы. Тот выслушал, не скрывая скуки, невежливо зевал, ни разу не похвалил, но уходя выпросил себе рукопись, чтобы дома на досуге составить мнение, а Андрей Антонович отдал. С тех пор он рукописи не возвращал, хотя и забегал ежедневно, а на вопрос отвечал только смехом; под конец объявил, что потерял ее тогда же на улице. Узнав о том, Юлия Михайловна рассердилась на своего супруга ужасно. | The fact was that young Verhovensky, from the first step, had displayed a flagrant lack of respect for Andrey Antonovitch, and had assumed a strange right to dictate to him; while Yulia Mihailovna, who had always till then been so jealous of her husband’s dignity, absolutely refused to notice it; or, at any rate, attached no consequence to it. The young man became a favourite, ate, drank, and almost slept in the house. Von Lembke tried to defend himself, called him “young man” before other people, and slapped him patronisingly on the shoulder, but made no impression. Pyotr Stepanovitch always seemed to be laughing in his face even when he appeared on the surface to be talking seriously to him, and he would say the most startling things to him before company. Returning home one day he found the young man had installed himself in his study and was asleep on the sofa there, uninvited. He explained that he had come in, and finding no one at home had “had a good sleep.” Von Lembke was offended and again complained to his wife. Laughing at his irritability she observed tartly that he evidently did not know how to keep up his own dignity; and that with her, anyway, “the boy” had never permitted himself any undue familiarity, “he was naïve and fresh indeed, though not regardful of the conventions of society.” Von Lembke sulked. This time she made peace between them. Pyotr Stepanovitch did not go so far as to apologise, but got out of it with a coarse jest, which might at another time have been taken for a fresh offence, but was accepted on this occasion as a token of repentance. The weak spot in Andrey Antonovitch’s position was that he had blundered in the first instance by divulging the secret of his novel to him. Imagining him to be an ardent young man of poetic feeling and having long dreamed of securing a listener, he had, during the early days of their acquaintance, on one occasion read aloud two chapters to him. The young man had listened without disguising his boredom, had rudely yawned, had vouchsafed no word of praise; but on leaving had asked for the manuscript that he might form an opinion of it at his leisure, and Andrey Antonovitch had given it him. He had not returned the manuscript since, though he dropped in every day, and had turned off all inquiries with a laugh. Afterwards he declared that he had lost it in the street. At the time Yulia Mihailovna was terribly angry with her husband when she heard of it. |
| – Уж не сообщил ли ты ему и о кирке? – всполохнулась она чуть не в испуге. | “Perhaps you told him about the church too?” she burst out almost in dismay. |
| Фон-Лембке решительно начал задумываться, а задумываться ему было вредно и запрещено докторами. Кроме того, что оказывалось много хлопот по губернии, о чем скажем ниже, – тут была особая материя, даже страдало сердце, а не то что одно начальническое самолюбие. Вступая в брак, Андрей Антонович ни за что бы не предположил возможности семейных раздоров и столкновений в будущем. Так всю жизнь воображал он, мечтая о Минне и Эрнестине. Он почувствовал, что не в состоянии переносить семейных громов. Юлия Михайловна объяснилась с ним наконец откровенно. | Von Lembke unmistakably began to brood, and brooding was bad for him, and had been forbidden by the doctors. Apart from the fact that there were signs of trouble in the province, of which we will speak later, he had private reasons for brooding, his heart was wounded, not merely his official dignity. When Andrey Antonovitch had entered upon married life, he had never conceived the possibility of conjugal strife, or dissension in the future. It was inconsistent with the dreams he had cherished all his life of his Minna or Ernestine. He felt that he was unequal to enduring domestic storms. Yulia Mihailovna had an open explanation with him at last. |
| – Сердиться ты на это не можешь, – сказала она, – уже потому, что ты втрое его рассудительнее и неизмеримо выше на общественной лестнице. В этом мальчике еще много остатков прежних вольнодумных замашек, а по-моему, просто шалость; но вдруг нельзя, а надо постепенно. Надо дорожить нашею молодежью; я действую лаской и удерживаю их на краю. | “You can’t be angry at this,” she said, “if only because you’ve still as much sense as he has, and are immeasurably higher in the social scale. The boy still preserves many traces of his old free-thinking habits; I believe it’s simply mischief; but one can do nothing suddenly, in a hurry; you must do things by degrees. We must make much of our young people; I treat them with affection and hold them back from the brink.” |
| – Но он чорт знает что говорит, – возражал фон-Лембке. – Я не могу относиться толерантно, когда он при людях и в моем присутствии утверждает, что правительство нарочно опаивает народ водкой, чтоб его абрютировать и тем удержать от восстания. Представь мою роль, когда я принужден при всех это слушать. | “But he says such dreadful things,” Von Lembke objected. “I can’t behave tolerantly when he maintains in my presence and before other people that the government purposely drenches the people with vodka in order to brutalise them, and so keep them from revolution. Fancy my position when I’m forced to listen to that before every one.” |
| Говоря это, фон-Лембке припомнил недавний разговор свой с Петром Степановичем. С невинною целию обезоружить его либерализмом, он показал ему свою собственную интимную коллекцию всевозможных прокламаций, русских и из-за границы, которую он тщательно собирал с пятьдесят девятого года, не то что как любитель, а просто из полезного любопытства. Петр Степанович, угадав его цель, грубо выразился, что в одной строчке иных прокламаций более смысла, чем в целой какой-нибудь канцелярии, “не исключая, пожалуй, и вашей”. | As he said this, Von Lembke recalled a conversation he had recently had with Pyotr Stepanovitch. With the innocent object of displaying his Liberal tendencies he had shown him his own private collection of every possible kind of manifesto, Russian and foreign, which he had carefully collected since the year 1859, not simply from a love of collecting but from a laudable interest in them. Pyotr Stepanovitch, seeing his object, expressed the opinion that there was more sense in one line of some manifestoes than in a whole government department, “not even excluding yours, maybe.” |
| Лембке покоробило. | Lembke winced. |
| – Но это у нас рано, слишком рано, – произнес он почти просительно, указывая на прокламации. | “But this is premature among us, premature,” he pronounced almost imploringly, pointing to the manifestoes. |
| – Нет, не рано; вот вы же боитесь, стало быть не рано. | “No, it’s not premature; you see you’re afraid, so it’s not premature.” |
| – Но однако же тут, например, приглашение к разрушению церквей. | “But here, for instance, is an incitement to destroy churches.” |
| – Отчего же и нет? Ведь вы же умный человек и, конечно, сами не веруете, а слишком хорошо понимаете, что вера вам нужна, чтобы народ абрютировать. Правда честнее лжи. | “And why not? You’re a sensible man, and of course you don’t believe in it yourself, but you know perfectly well that you need religion to brutalise the people. Truth is honester than falsehood.…” |
| – Согласен, согласен, я с вами совершенно согласен, но это у нас рано, рано… – морщился фон-Лембке. | “I agree, I agree, I quite agree with you, but it is premature, premature in this country …” said Von Lembke, frowning. |
| – Так какой же вы после этого чиновник правительства, если сами согласны ломать церкви и идти с дрекольем на Петербург, а всю разницу ставите только в сроке? | “And how can you be an official of the government after that, when you agree to demolishing churches, and marching on Petersburg armed with staves, and make it all simply a question of date?” |
| Так грубо пойманный Лембке был сильно пикирован. | Lembke was greatly put out at being so crudely caught. |
| < < < | > > > |
| Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com | Texte bilingue établi par Akirill.com, déposé sur le site Akirill.com le 19 mai 2022. Chacun des livres (anglais ou français) peut être repris séparément et réutilisé a des fins personnelles et non commerciales. Ils sont libres de droits d’auteur. Toute utilisation des deux livres côte à côte doit mentionner leur origine https://www.Akirill.com |
Demons, by Fyodor Dostoevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 