Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Бесы. Роман Федора Достоевского
| Бесы. Роман Федора Достоевского | Demons, by Fyodor Dostoevsky |
| < < < | > > > |
| ЧАСТЬ ВТОРАЯ | Part 2 |
| Глава IV | Chapter IV |
| – Это не то, не то, – увлекался он, всё более и более раздражаясь в своем самолюбии; – вы, как молодой человек,. и главное, незнакомый с нашими целями, заблуждаетесь. Видите, милейший Петр Степанович, вы называете нас чиновниками от правительства? Так. Самостоятельными чиновниками? Так. Но позвольте, как мы действуем? На нас ответственность, а в результате мы так же служим общему делу как и вы. Мы только сдерживаем то, что вы расшатываете, и то, что без нас расползлось бы в разные стороны. Мы вам не враги, отнюдь нет, мы вам говорим: идите вперед, прогрессируйте, даже расшатывайте, то-есть всё старое, подлежащее переделке; но мы вас когда надо и сдержим в необходимых пределах и тем вас же спасем от самих себя, потому что без нас вы бы только расколыхали Россию, лишив ее приличного вида, а наша задача в том и состоит, чтобы заботиться о приличном виде. Проникнитесь, что мы и вы взаимно друг другу необходимы. В Англии виги и тории тоже взаимно друг другу необходимы. Что же: мы тории, а вы виги, я именно так понимаю. | “It’s not so, not so at all,” he cried, carried away and more and more mortified in his amour-propre. “You’re young, and know nothing of our aims, and that’s why you’re mistaken. You see, my dear Pyotr Stepanovitch, you call us officials of the government, don’t you? Independent officials, don’t you? But let me ask you, how are we acting? Ours is the responsibility, but in the long run we serve the cause of progress just as you do. We only hold together what you are unsettling, and what, but for us, would go to pieces in all directions. We are not your enemies, not a bit of it. We say to you, go forward, progress, you may even unsettle things, that is, things that are antiquated and in need of reform. But we will keep you, when need be, within necessary limits, and so save you from yourselves, for without us you would set Russia tottering, robbing her of all external decency, while our task is to preserve external decency. Understand that we are mutually essential to one another. In England the Whigs and Tories are in the same way mutually essential to one another. Well, you’re Whigs and we’re Tories. That’s how I look at it.” |
| Андрей Антонович вошел даже в пафос. Он любил поговорить умно и либерально еще с самого Петербурга, а тут, главное, никто не подслушивал. Петр Степанович молчал и держал себя как-то не по-обычному серьезно. Это еще более подзадорило оратора. | Andrey Antonovitch rose to positive eloquence. He had been fond of talking in a Liberal and intellectual style even in Petersburg, and the great thing here was that there was no one to play the spy on him. Pyotr Stepanovitch was silent, and maintained an unusually grave air. This excited the orator more than ever. |
| – Знаете ли, что я, “хозяин губернии”, – продолжал он, расхаживая по кабинету, – знаете ли, что я по множеству обязанностей не могу исполнить ни одной, а с другой стороны могу так же верно сказать, что мне здесь нечего делать. Вся тайна в том, что тут всё зависит от взглядов правительства. Пусть правительство основывает там хоть республику, ну там из политики или для усмирения страстей, а с другой стороны, параллельно, пусть усилит губернаторскую власть, и мы, губернаторы, поглотим республику; да что республику: всё, что хотите, поглотим; я по крайней мере чувствую, что готов… Одним словом, пусть правительство провозгласит мне по телеграфу activité dévorante и я даю activité dévorante. Я здесь прямо в глаза сказал: “Милостивые государи, для уравновешения и процветания всех губернских учреждений необходимо одно: усиление губернаторской власти”. Видите, надо, чтобы все эти учреждения – земские ли, судебные ли – жили так сказать двойственною жизнью, то-есть надобно, чтоб они были (я согласен, что это необходимо), ну, а с другой стороны, надо, чтоб их и не было. Всё судя по взгляду правительства. Выйдет такой стих, что вдруг учреждения окажутся необходимыми, и они тотчас же у меня явятся налицо. Пройдет необходимость, и их никто у меня не отыщет. Вот как я понимаю activité dévorante, а ее не будет без усиления губернаторской власти. Мы с вами глаз на глаз говорим. Я, знаете, уже заявил в Петербурге о необходимости особого часового у дверей губернаторского дома. Жду ответа. | “Do you know that I, the ‘person responsible for the province,’” he went on, walking about the study, “do you know I have so many duties I can’t perform one of them, and, on the other hand, I can say just as truly that there’s nothing for me to do here. The whole secret of it is, that everything depends upon the views of the government. Suppose the government were ever to found a republic, from policy, or to pacify public excitement, and at the same time to increase the power of the governors, then we governors would swallow up the republic; and not the republic only. Anything you like we’ll swallow up. I, at least, feel that I am ready. In one word, if the government dictates to me by telegram, activité dévorante, I’ll supply activité dévorante. I’ve told them here straight in their faces: ‘Dear sirs, to maintain the equilibrium and to develop all the provincial institutions one thing is essential; the increase of the power of the governor.’ You see it’s necessary that all these institutions, the zemstvos, the law-courts, should have a two-fold existence, that is, on the one hand, it’s necessary they should exist (I agree that it is necessary), on the other hand, it’s necessary that they shouldn’t. It’s all according to the views of the government. If the mood takes them so that institutions seem suddenly necessary, I shall have them at once in readiness. The necessity passes and no one will find them under my rule. That’s what I understand by activité dévorante, and you can’t have it without an increase of the governor’s power. We’re talking tête-à-tête. You know I’ve already laid before the government in Petersburg the necessity of a special sentinel before the governor’s house. I’m awaiting an answer.” |
| – Вам надо двух, – проговорил Петр Степанович. | “You ought to have two,” Pyotr Stepanovitch commented. |
| – Для чего двух? – остановился пред ним фон-Лембке. | “Why two?” said Von Lembke, stopping short before him. |
| – Пожалуй одного-то мало, чтобы вас уважали. Вам надо непременно двух. | “One’s not enough to create respect for you. You certainly ought to have two.” |
| Андрей Антонович скривил лицо. | Andrey Antonovitch made a wry face. |
| – Вы… вы бог знает что позволяете себе, Петр Степанович. Пользуясь моей добротой, вы говорите колкости и разыгрываете какого-то bourru bienfaisant… | “You … there’s no limit to the liberties you take, Pyotr Stepanovitch. You take advantage of my good-nature, you say cutting things, and play the part of a bourru bienfaisant.…” |
| – Ну это как хотите, – пробормотал Петр Степанович, – а всё-таки вы нам прокладываете дорогу и приготовляете наш успех. | “Well, that’s as you please,” muttered Pyotr Stepanovitch; “anyway you pave the way for us and prepare for our success.” |
| – То-есть кому же нам и какой успех? – в удивлении уставился на него фон-Лембке, но ответа не получил. | “Now, who are ‘we,’ and what success?” said Von Lembke, staring at him in surprise. But he got no answer. |
| Юлия Михайловна, выслушав отчет о разговоре, была очень недовольна. | Yulia Mihailovna, receiving a report of the conversation, was greatly displeased. |
| – Но не могу же я, – защищался фон-Лембке, – третировать начальнически твоего фаворита, да еще когда глаз на глаз… Я мог проговориться… от доброго сердца. | “But I can’t exercise my official authority upon your favourite,” Andrey Antonovitch protested in self-defence, “especially when we’re tête-à-tête.… I may say too much … in the goodness of my heart.” Akirill.com |
| – От слишком уж доброго. Я не знала, что у тебя коллекция прокламаций, сделай одолжение, покажи. | “From too much goodness of heart. I didn’t know you’d got a collection of manifestoes. Be so good as to show them to me.” |
| – Но… но он их выпросил к себе на один день. | “But … he asked to have them for one day.” |
| – И вы опять дали! – рассердилась Юлия Михайловна; – что за бестактность! | “And you’ve let him have them, again!” cried Yulia Mihailovna getting angry. “How tactless!” |
| – Я сейчас пошлю к нему взять. | “I’ll send someone to him at once to get them.” |
| – Он не отдаст. | “He won’t give them up.” |
| – Я потребую! – вскипел фон-Лембке и вскочил даже с места. – Кто он, чтобы так его опасаться, и кто я, чтобы не сметь ничего сделать? | “I’ll insist on it,” cried Von Lembke, boiling over, and he jumped up from his seat. “Who’s he that we should be so afraid of him, and who am I that I shouldn’t dare to do any thing?” |
| – Садитесь и успокойтесь, – остановила Юлия Михайловна, – я отвечу на ваш первый вопрос: он отлично мне зарекомендован, он со способностями и говорит иногда чрезвычайно умные вещи. Кармазинов уверял меня, что он имеет связи почти везде и чрезвычайное влияние на столичную молодежь. А если я через него привлеку их всех и сгруппирую около себя, то я отвлеку их от погибели, указав новую дорогу их честолюбию. Он предан мне всем сердцем и во всем меня слушается. | “Sit down and calm yourself,” said Yulia Mihailovna, checking him. “I will answer your first question. He came to me with the highest recommendations. He’s talented, and sometimes says extremely clever things. Karmazinov tells me that he has connections almost everywhere, and extraordinary influence over the younger generation in Petersburg and Moscow. And if through him I can attract them all and group them round myself, I shall be saving them from perdition by guiding them into a new outlet for their ambitions. He’s devoted to me with his whole heart and is guided by me in everything.” |
| – Но ведь пока их ласкать, они могут… чорт знает что сделать. Конечно, это идея… – смутно защищался фон-Лембке, – но… но вот я слышу в -ском уезде появились какие-то прокламации. | “But while they’re being petted … the devil knows what they may not do. Of course, it’s an idea …” said Von Lembke, vaguely defending himself, “but … but here I’ve heard that manifestoes of some sort have been found in X district.” |
| – Но ведь этот слух был еще летом, – прокламации, фальшивые ассигнации, мало ли что, однако до сих пор не доставили ни одной. Кто вам сказал? | “But there was a rumour of that in the summer—manifestoes, false bank-notes, and all the rest of it, but they haven’t found one of them so far. Who told you?” |
| – Я от фон-Блюмера слышал. | “I heard it from Von Blum.” |
| – Ах, избавьте меня от вашего Блюмера и никогда не смейте о нем упоминать! | “Ah, don’t talk to me of your Blum. Don’t ever dare mention him again!” |
| Юлия Михайловна вскипела и даже с минуту не могла говорить. Фон-Блюмер был чиновником при губернаторской канцелярии, которого она особенно ненавидела. Об этом ниже. | Yulia Mihailovna flew into a rage, and for a moment could not speak. Von Blum was a clerk in the governor’s office whom she particularly hated. Of that later. |
| – Пожалуста не беспокойся о Верховенском, – заключила она разговор, – если б он участвовал в каких-нибудь шалостях, то не стал бы так говорить, как он с тобою и со всеми здесь говорит. Фразеры неопасны и даже я так скажу, случись что-нибудь, я же первая чрез него и узнаю. Он фанатически, фанатически предан мне. | “Please don’t worry yourself about Verhovensky,” she said in conclusion. “If he had taken part in any mischief he wouldn’t talk as he does to you, and every one else here. Talkers are not dangerous, and I will even go so far as to say that if anything were to happen I should be the first to hear of it through him. He’s quite fanatically devoted to me.” |
| Замечу, предупреждая события, что если бы не самомнение и честолюбие Юлии Михайловны, то пожалуй и не было бы всего того, что успели натворить у нас эти дурные людишки. Тут она во многом ответственна! | I will observe, anticipating events that, had it not been for Yulia Mihailovna’s obstinacy and self-conceit, probably nothing of all the mischief these wretched people succeeded in bringing about amongst us would have happened. She was responsible for a great deal. |
| ГЛАВА ПЯТАЯ. | CHAPTER V |
| Пред праздником. | ON THE EVE OF THE FETE |
| I. | I. |
| День праздника, задуманного Юлией Михайловной по подписке в пользу гувернанток нашей губернии, уже несколько раз назначали вперед и откладывали. Около нее вертелись бессменно Петр Степанович, состоявший на побегушках маленький чиновник Лямшин, в оно время посещавший Степана Трофимовича и вдруг попавший в милость в губернаторском доме за игру на фортепиано; отчасти Липутин, которого Юлия Михайловна прочила в редакторы будущей независимой губернской газеты; несколько дам и девиц и наконец даже Кармазинов, который хоть и не вертелся, но вслух и с довольным видом объявил, что приятно изумит всех, когда начнется кадриль литературы. Подписчиков и жертвователей объявилось чрезвычайное множество, всё избранное городское общество; но допускались и самые неизбранные, если только являлись с деньгами. Юлия Михайловна заметила, что иногда даже должно допустить смешение сословий, “иначе кто ж их просветит?” Образовался негласный домашний комитет, на котором порешено было, что праздник будет демократический. Чрезмерная подписка манила на расходы; хотели сделать что-то чудесное – вот почему и откладывалось. Всё еще не решались, где устроить вечерний бал: в огромном ли доме предводительши, который та уступала для этого дня, или у Варвары Петровны в Скворешниках? В Скворешники было бы далеконько, но многие из комитета настаивали, что там будет “вольнее”. Самой Варваре Петровне слишком хотелось бы, чтобы назначили у нее. Трудно решить, почему эта гордая женщина почти заискивала у Юлии Михайловны. Ей вероятно нравилось, что та в свою очередь почти принижается пред Николаем Всеволодовичем и любезничает с ним как ни с кем. Повторю еще раз: Петр Степанович всё время и постоянно, шепотом, продолжал укоренять в губернаторском доме одну пущенную еще прежде идею, что Николай Всеволодович человек, имеющий самые таинственные связи в самом таинственном мире, и что наверно здесь с каким-нибудь поручением. Akirill.com | The date of the fête which Yulia Mihailovna was getting up for the benefit of the governesses of our province had been several times fixed and put off. She had invariably bustling round her Pyotr Stepanovitch and a little clerk, Lyamshin, who used at one time to visit Stepan Trofimovitch, and had suddenly found favour in the governor’s house for the way he played the piano and now was of use running errands. Liputin was there a good deal too, and Yulia Mihailovna destined him to be the editor of a new independent provincial paper. There were also several ladies, married and single, and lastly, even Karmazinov who, though he could not be said to bustle, announced aloud with a complacent air that he would agreeably astonish every one when the literary quadrille began. An extraordinary multitude of donors and subscribers had turned up, all the select society of the town; but even the unselect were admitted, if only they produced the cash. Yulia Mihailovna observed that sometimes it was a positive duty to allow the mixing of classes, “for otherwise who is to enlighten them?” A private drawing-room committee was formed, at which it was decided that the fête was to be of a democratic character. The enormous list of subscriptions tempted them to lavish expenditure. They wanted to do something on a marvellous scale—that’s why it was put off. They were still undecided where the ball was to take place, whether in the immense house belonging to the marshal’s wife, which she was willing to give up to them for the day, or at Varvara Petrovna’s mansion at Skvoreshniki. It was rather a distance to Skvoreshniki, but many of the committee were of opinion that it would be “freer” there. Varvara Petrovna would dearly have liked it to have been in her house. It’s difficult to understand why this proud woman seemed almost making up to Yulia Mihailovna. Probably what pleased her was that the latter in her turn seemed almost fawning upon Nikolay Vsyevolodovitch and was more gracious to him than to anyone. I repeat again that Pyotr Stepanovitch was always, in continual whispers, strengthening in the governor’s household an idea he had insinuated there already, that Nikolay Vsyevolodovitch was a man who had very mysterious connections with very mysterious circles, and that he had certainly come here with some commission from them. |
| Странное было тогда здесь настроение умов. Особенно в дамском обществе обозначилось какое-то легкомыслие и нельзя сказать чтобы мало-по-малу. Как бы по ветру было пущено несколько чрезвычайно развязных понятий. Наступило что-то развеселое, легкое, не скажу чтобы всегда приятное. В моде был некоторый беспорядок умов. Потом, когда всё кончилось, обвиняли Юлию Михайловну, ее круг и влияние; но вряд ли всё произошло от одной только Юлии Михайловны. Напротив, очень многие сначала взапуски хвалили новую губернаторшу, за то, что умеет соединить общество и что стало вдруг веселее. Произошло даже несколько скандальных случаев, в которых вовсе уж была не виновата Юлия Михайловна; но все тогда только хохотали и тешились, а останавливать было некому. Устояла, правда, в стороне довольно значительная кучка лиц, с своим собственным взглядом на течение тогдашних дел; но и эти еще тогда не ворчали; даже улыбались. | People here seemed in a strange state of mind at the time. Among the ladies especially a sort of frivolity was conspicuous, and it could not be said to be a gradual growth. Certain very free-and-easy notions seemed to be in the air. There was a sort of dissipated gaiety and levity, and I can’t say it was always quite pleasant. A lax way of thinking was the fashion. Afterwards when it was all over, people blamed Yulia Mihailovna, her circle, her attitude. But it can hardly have been altogether due to Yulia Mihailovna. On the contrary; at first many people vied with one another in praising the new governor’s wife for her success in bringing local society together, and for making things more lively. Several scandalous incidents took place, for which Yulia Mihailovna was in no way responsible, but at the time people were amused and did nothing but laugh, and there was no one to check them. A rather large group of people, it is true, held themselves aloof, and had views of their own on the course of events. But even these made no complaint at the time; they smiled, in fact. |
| Я помню, образовался тогда как-то сам собою довольно обширный кружок, центр которого пожалуй и вправду что находился в гостиной Юлии Михайловны. В этом интимном кружке, толпившемся около нее, конечно между молодежью, позволялось и даже вошло в правило делать разные шалости – действительно иногда довольно развязные. В кружке было несколько даже очень милых дам. Молодежь устраивала пикники, вечеринки, иногда разъезжали по городу целою кавалькадой, в экипажах и верхами. Искали приключений, даже нарочно подсочиняли и составляли их сами, единственно для веселого анекдота. Город наш третировали они как какой-нибудь город Глупов. Их звали насмешниками или надсмешниками, потому что они мало чем брезгали. Случилось, например, что жена одного местного поручика, очень еще молоденькая брюнеточка, хотя и испитая от дурного содержания у мужа, на одной вечеринке, по легкомыслию, села играть в ералаш по большой, в надежде выиграть себе на мантилью, и вместо выигрыша проиграла пятнадцать рублей. Боясь мужа и не имея чем заплатить, она, припомнив прежнюю смелость, решилась потихоньку попросить взаймы, тут же на вечеринке, у сына нашего городского головы, прескверного мальчишки, истаскавшегося не по летам. Тот не только ей отказал, но еще пошел, хохоча вслух, сказать мужу. Поручик, действительно бедовавший на одном только жалованьи, приведя домой супругу, натешился над нею досыта, несмотря на вопли, крики и просьбы на коленях о прощении. Эта возмутительная история возбудила везде в городе только смех, и хотя бедная поручица и не принадлежала к тому обществу, которое окружало Юлию Михайловну, но одна из дам этой “кавалькады”, эксцентричная и бойкая личность, знавшая как-то поручицу, заехала к ней и просто-за-просто увезла ее к себе в гости. Тут ее тотчас же захватили наши шалуны, заласкали, задарили и продержали дня четыре, не возвращая мужу. Она жила у бойкой дамы и по целым дням разъезжала с нею и со всем разрезвившимся обществом в прогулках по городу, участвовала в увеселениях, в танцах. Ее всё подбивали тащить мужа в суд, завести историю. Уверяли, что все поддержат ее, пойдут свидетельствовать. Муж молчал, не осмеливаясь бороться. Бедняжка смекнула наконец, что закопалась в беду, и еле живая от страха убежала на четвертый день в сумерки от своих покровителей к своему поручику. Неизвестно в точности, что произошла между супругами; но две ставни низенького деревянного домика, в котором поручик нанимал квартиру, не отпирались две недели. Юлия Михайловна посердилась на шалунов, когда обо всем узнала, и была очень недовольна поступком бойкой дамы, хотя та представляла ей же поручицу в первый день ее похищения. Впрочем об этом скоро забыли. | I remember that a fairly large circle came into existence, as it were, spontaneously, the centre of which perhaps was really to be found in Yulia Mihailovna’s drawing-room. In this intimate circle which surrounded her, among the younger members of it, of course, it was considered admissible to play all sorts of pranks, sometimes rather free-and-easy ones, and, in fact, such conduct became a principle among them. In this circle there were even some very charming ladies. The young people arranged picnics, and even parties, and sometimes went about the town in a regular cavalcade, in carriages and on horseback. They sought out adventures, even got them up themselves, simply for the sake of having an amusing story to tell. They treated our town as though it were a sort of Glupov. People called them the jeerers or sneerers, because they did not stick at anything. It happened, for instance, that the wife of a local lieutenant, a little brunette, very young though she looked worn out from her husband’s ill-treatment, at an evening party thoughtlessly sat down to play whist for high stakes in the fervent hope of winning enough to buy herself a mantle, and instead of winning, lost fifteen roubles. Being afraid of her husband, and having no means of paying, she plucked up the courage of former days and ventured on the sly to ask for a loan, on the spot, at the party, from the son of our mayor, a very nasty youth, precociously vicious. The latter not only refused it, but went laughing aloud to tell her husband. The lieutenant, who certainly was poor, with nothing but his salary, took his wife home and avenged himself upon her to his heart’s content in spite of her shrieks, wails, and entreaties on her knees for forgiveness. This revolting story excited nothing but mirth all over the town, and though the poor wife did not belong to Yulia Mihailovna’s circle, one of the ladies of the “cavalcade,” an eccentric and adventurous character who happened to know her, drove round, and simply carried her off to her own house. Here she was at once taken up by our madcaps, made much of, loaded with presents, and kept for four days without being sent back to her husband. She stayed at the adventurous lady’s all day long, drove about with her and all the sportive company in expeditions about the town, and took part in dances and merry-making. They kept egging her on to haul her husband before the court and to make a scandal. They declared that they would all support her and would come and bear witness. The husband kept quiet, not daring to oppose them. The poor thing realised at last that she had got into a hopeless position and, more dead than alive with fright, on the fourth day she ran off in the dusk from her protectors to her lieutenant. It’s not definitely known what took place between husband and wife, but two shutters of the low-pitched little house in which the lieutenant lodged were not opened for a fortnight. Yulia Mihailovna was angry with the mischief-makers when she heard about it all, and was greatly displeased with the conduct of the adventurous lady, though the latter had presented the lieutenant’s wife to her on the day she carried her off. However, this was soon forgotten. Akirill.com |
| В другой раз, у одного мелкого чиновника, почтенного с виду семьянина, заезжий из другого уезда молодой человек, тоже мелкий чиновник, высватал дочку, семнадцатилетнюю девочку, красотку, известную в городе всем. Но вдруг узнали, что в первую ночь брака молодой супруг поступил с красоткой весьма невежливо, мстя ей за свою поруганную честь. Лямшин, почти бывший свидетелем дела, потому что на свадьбе запьянствовал и остался в доме ночевать, чуть свет утром обежал всех с веселым известием. Мигом образовалась компания человек в десять, все до одного верхами, иные на наемных казацких лошадях? как например Петр Степанович и Липутин, который, несмотря на свою седину, участвовал тогда почти во всех скандальных похождениях нашей ветреной молодежи. Когда молодые показались на улице, на дрожках парой, делая визиты, узаконенные нашим обычаем непременно на другой же день после венца, несмотря ни на какие случайности, – вся эта кавалькада окружила дрожки с веселым смехом и сопровождала их целое утро по городу. Правда, в дома не входили, а ждали на конях у ворот; от особенных оскорблений жениху и невесте удержались, но всё-таки произвели скандал. Весь город заговорил. Разумеется, все хохотали. Но тут рассердился фон-Лембке и имел с Юлией Михайловной опять оживленную сцену. Та тоже рассердилась чрезвычайно и вознамерилась было отказать шалунам от дому. Но на другой же день всем простила, вследствие увещаний Петра Степановича и нескольких слов Кармазинова. Тот нашел “шутку” довольно остроумною. | Another time a petty clerk, a respectable head of a family, married his daughter, a beautiful girl of seventeen, known to every one in the town, to another petty clerk, a young man who came from a different district. But suddenly it was learned that the young husband had treated the beauty very roughly on the wedding night, chastising her for what he regarded as a stain on his honour. Lyamshin, who was almost a witness of the affair, because he got drunk at the wedding and so stayed the night, as soon as day dawned, ran round with the diverting intelligence. Instantly a party of a dozen was made up, all of them on horseback, some on hired Cossack horses, Pyotr Stepanovitch, for instance, and Liputin, who, in spite of his grey hairs, took part in almost every scandalous adventure of our reckless youngsters. When the young couple appeared in the street in a droshky with a pair of horses to make the calls which are obligatory in our town on the day after a wedding, in spite of anything that may happen, the whole cavalcade, with merry laughter, surrounded the droshky and followed them about the town all the morning. They did not, it’s true, go into the house, but waited for them outside, on horseback. They refrained from marked insult to the bride or bridegroom, but still they caused a scandal. The whole town began talking of it. Every one laughed, of course. But at this Von Lembke was angry, and again had a lively scene with Yulia Mihailovna. She, too, was extremely angry, and formed the intention of turning the scapegraces out of her house. But next day she forgave them all after persuasions from Pyotr Stepanovitch and some words from Karmazinov, who considered the affair rather amusing. |
| – Это в здешних нравах, – сказал он, – по крайней мере характерно и… смело; и, смотрите, все смеются, а негодуете одна вы. | “It’s in harmony with the traditions of the place,” he said. “Anyway it’s characteristic and … bold; and look, every one’s laughing, you’re the only person indignant.” |
| Но были шалости уже нестерпимые, с известным оттенком. В городе появилась книгоноша, продававшая евангелие, почтенная женщина, хотя и из мещанского звания. О ней заговорили, потому что о книгоношах только что появились любопытные отзывы в столичных газетах. Опять тот же плут Лямшин, с помощью одного семинариста, праздношатавшегося в ожидании учительского места в школе, подложил потихоньку книгоноше в мешок, будто бы покупая у нее книги, целую пачку соблазнительных мерзких фотографий из-за границы, нарочно пожертвованных для сего случая, как узнали потом, одним весьма почтенным старичком, фамилию которого опускаю, с важным орденом на шее и любившим, по его выражению, “здоровый смех и веселую шутку”. Когда бедная женщина стала вынимать святые книги у нас в Гостином Ряду, то посыпались и фотографии. Поднялся смех, ропот; толпа стеснилась, стали ругаться, дошло бы и до побоев, если бы не подоспела полиция. Книгоношу заперли в каталашку, и только вечером, стараниями Маврикия Николаевича, с негодованием узнавшего интимные подробности этой гадкой истории, освободили и выпроводили из города. Тут уж Юлия Михайловна решительно прогнала было Лямшина, но в тот же вечер наши целою компанией привели его к ней, с известием, что он выдумал новую особенную штучку на фортепьяно, и уговорили ее лишь выслушать. Штучка на самом деле оказалась забавною, под смешным названием: “Франко-прусская война”. Начиналась она грозными звуками Марсельезы: | But there were pranks of a certain character that were absolutely past endurance. A respectable woman of the artisan class, who went about selling gospels, came into the town. People talked about her, because some interesting references to these gospel women had just appeared in the Petersburg papers. Again the same buffoon, Lyamshin, with the help of a divinity student, who was taking a holiday while waiting for a post in the school, succeeded, on the pretence of buying books from the gospel woman, in thrusting into her bag a whole bundle of indecent and obscene photographs from abroad, sacrificed expressly for the purpose, as we learned afterwards, by a highly respectable old gentleman (I will omit his name) with an order on his breast, who, to use his own words, loved “a healthy laugh and a merry jest.” When the poor woman went to take out the holy books in the bazaar, the photographs were scattered about the place. There were roars of laughter and murmurs of indignation. A crowd collected, began abusing her, and would have come to blows if the police had not arrived in the nick of time. The gospel woman was taken to the lock-up, and only in the evening, thanks to the efforts of Mavriky Nikolaevitch, who had learned with indignation the secret details of this loathsome affair, she was released and escorted out of the town. At this point Yulia Mihailovna would certainly have forbidden Lyamshin her house, but that very evening the whole circle brought him to her with the intelligence that he had just composed a new piece for the piano, and persuaded her at least to hear it. The piece turned out to be really amusing, and bore the comic title of “The Franco-Prussian War.” It began with the menacing strains of the “Marseillaise”: |
| “Qu’un sang impur abreuve nos sillons!” | “Qu’un sang impur abreuve nos sillons.” |
| Слышался напыщенный вызов, упоение будущими победами. Но вдруг, вместе с мастерски варьированными тактами гимна, где-то сбоку, внизу, в уголку, но очень близко, послышались гаденькие звуки Mein lieber Augustin. Марсельеза не замечает их, Марсельеза на высшей точке упоения своим величием; но Augustin укрепляется, Augustin всё нахальнее, и вот такты Augustin как-то неожиданно начинают совпадать с тактами Марсельезы. Та начинает как бы сердиться; она замечает наконец Augustin, она хочет сбросить ее, отогнать как навязчивую ничтожную муху, но Mein lieber Augustin уцепилась крепко; она весела и самоуверенна; она радостна и нахальна; и Марсельеза как-то вдруг ужасно глупеет: она уже не скрывает, что раздражена и обижена; это вопли негодования, это слезы и клятвы с простертыми к провидению руками: | There is heard the pompous challenge, the intoxication of future victories. But suddenly mingling with the masterly variations on the national hymn, somewhere from some corner quite close, on one side come the vulgar strains of “Mein lieber Augustin.” The “Marseillaise” goes on unconscious of them. The “Marseillaise” is at the climax of its intoxication with its own grandeur; but Augustin gains strength; Augustin grows more and more insolent, and suddenly the melody of Augustin begins to blend with the melody of the “Marseillaise.” The latter begins, as it were, to get angry; becoming aware of Augustin at last she tries to fling him off, to brush him aside like a tiresome insignificant fly. But “Mein lieber Augustin” holds his ground firmly, he is cheerful and self-confident, he is gleeful and impudent, and the “Marseillaise” seems suddenly to become terribly stupid. She can no longer conceal her anger and mortification; it is a wail of indignation, tears, and curses, with hands outstretched to Providence. |
| Pas un pouce de notre terrain, pas une pierre de nos forteresses! | “Pas un pouce de notre terrain; pas une de nos forteresses.” |
| Но она уже принуждена петь с Mein lieber Augustin в один такт. Ее звуки как-то глупейшим образом переходят в Augustin, она склоняется, погасает. Изредка лишь, прорывом, послышится опять: “qu’un sang impur…”, но тотчас же преобидно перескочит в гаденький вальс. Она смиряется совершенно: это Жюль Фавр, рыдающий на груди Бисмарка и отдающий всё, всё… Но тут уже свирепеет и Augustin: слышатся сиплые звуки, чувствуется безмерно выпитое пиво, бешенство самохвальства, требования миллиардов, тонких сигар, шампанского и заложников; Augustin переходит в неистовый рев… Франко-прусская война оканчивается. Наши аплодируют, Юлия Михайловна улыбается и говорит: “ну как его прогнать?” Мир заключен. У мерзавца действительно был талантик. Степан Трофимович уверял меня однажды, что самые высокие художественные таланты могут быть ужаснейшими мерзавцами и что одно другому не мешает. Был потом слух, что Лямшин украл эту пиеску у одного талантливого и скромного молодого человека, знакомого ему проезжего, который так и остался в неизвестности; но это в сторону. Этот негодяй, который несколько лет вертелся пред Степаном Трофимовичем, представляя на его вечеринках, по востребованию, разных жидков, исповедь глухой бабы или родины ребенка, теперь уморительно карикатурил иногда у Юлии Михайловны между прочим и самого Степана Трофимовича, под названием: “Либерал сороковых годов”. Все покатывались со смеху, так что под конец его решительно нельзя было прогнать: слишком нужным стал человеком. К тому же он раболепно заискивал у Петра Степановича, который в свою очередь приобрел к тому времени уже до странности сильное влияние на Юлию Михайловну… | But she is forced to sing in time with “Mein lieber Augustin.” Her melody passes in a sort of foolish way into Augustin; she yields and dies away. And only by snatches there is heard again: “Qu’un sang impur …” But at once it passes very offensively into the vulgar waltz. She submits altogether. It is Jules Favre sobbing on Bismarck’s bosom and surrendering every thing.… But at this point Augustin too grows fierce; hoarse sounds are heard; there is a suggestion of countless gallons of beer, of a frenzy of self-glorification, demands for millions, for fine cigars, champagne, and hostages. Augustin passes into a wild yell.… “The Franco-Prussian War” is over. Our circle applauded, Yulia Mihailovna smiled, and said, “Now, how is one to turn him out?” Peace was made. The rascal really had talent. Stepan Trofimovitch assured me on one occasion that the very highest artistic talents may exist in the most abominable blackguards, and that the one thing does not interfere with the other. There was a rumour afterwards that Lyamshin had stolen this burlesque from a talented and modest young man of his acquaintance, whose name remained unknown. But this is beside the mark. This worthless fellow who had hung about Stepan Trofimovitch for years, who used at his evening parties, when invited, to mimic Jews of various types, a deaf peasant woman making her confession, or the birth of a child, now at Yulia Mihailovna’s caricatured Stepan Trofimovitch himself in a killing way, under the title of “A Liberal of the Forties.” Everybody shook with laughter, so that in the end it was quite impossible to turn him out: he had become too necessary a person. Besides he fawned upon Pyotr Stepanovitch in a slavish way, and he, in his turn, had obtained by this time a strange and unaccountable influence over Yulia Mihailovna. |
| Я не заговорил бы об этом мерзавце особливо и не стоил бы он того, чтобы на нем останавливаться; но тут произошла одна возмущающая история, в которой он, как уверяют, тоже участвовал, а истории этой я никак не могу обойти в моей хронике. | I wouldn’t have talked about this scoundrel, and, indeed, he would not be worth dwelling upon, but there was another revolting story, so people declare, in which he had a hand, and this story I cannot omit from my record. |
| В одно утро пронеслась по всему городу весть об одном безобразном и возмутительном кощунстве. При входе на нашу огромную рыночную площадь находится ветхая церковь Рождества Богородицы, составляющая замечательную древность в нашем древнем городе. У врат ограды издавна помещалась большая икона богоматери, вделанная за решеткой в стену. И вот икона была в одну ночь ограблена, стекло киота выбито, решетка изломана и из венца и ризы было вынуто несколько камней и жемчужин, не знаю очень ли драгоценных. Но главное в том, что кроме кражи совершено было бессмысленное, глумительное кощунство: за разбитым стеклом иконы нашли, говорят, утром живую мышь. Положительно известно теперь, четыре месяца спустя, что преступление совершено было каторжным Федькой, но почему-то прибавляют тут и участие Лямшина. Тогда никто не говорил о Лямшине и совсем не подозревали его, а теперь все утверждают, что это он впустил тогда мышь. Помню, всё наше начальство немного потерялось. Народ толпился у места преступления с утра. Постоянно стояла толпа, хоть и не бог знает какая, но всё-таки человек во сто. Одни приходили, другие уходили. Подходившие крестились, прикладывались к иконе; стали подавать, и явилось церковное блюдо, а у блюда монах, и только к трем часам пополудни начальство догадалось, что можно народу приказать и не останавливаться толпой, а, помолившись, приложившись и пожертвовав, проходить мимо. На фон-Лембке этот несчастный случай произвел самое мрачное впечатление. Юлия Михайловна, как передавали мне, выразилась потом, что с этого зловещего утра она стала замечать в своем супруге то странное уныние, которое не прекращалось у него потом вплоть до самого выезда, два месяца тому назад, по болезни, из нашего города, и, кажется, сопровождает его теперь и в Швейцарии, где он продолжает отдыхать после краткого своего поприща в нашей губернии. | One morning the news of a hideous and revolting sacrilege was all over the town. At the entrance to our immense marketplace there stands the ancient church of Our Lady’s Nativity, which was a remarkable antiquity in our ancient town. At the gates of the precincts there is a large ikon of the Mother of God fixed behind a grating in the wall. And behold, one night the ikon had been robbed, the glass of the case was broken, the grating was smashed and several stones and pearls (I don’t know whether they were very precious ones) had been removed from the crown and the setting. But what was worse, besides the theft a senseless, scoffing sacrilege had been perpetrated. Behind the broken glass of the ikon they found in the morning, so it was said, a live mouse. Now, four months since, it has been established beyond doubt that the crime was committed by the convict Fedka, but for some reason it is added that Lyamshin took part in it. At the time no one spoke of Lyamshin or had any suspicion of him. But now every one says it was he who put the mouse there. I remember all our responsible officials were rather staggered. A crowd thronged round the scene of the crime from early morning. There was a crowd continually before it, not a very huge one, but always about a hundred people, some coming and some going. As they approached they crossed themselves and bowed down to the ikon. They began to give offerings, and a church dish made its appearance, and with the dish a monk. But it was only about three o’clock in the afternoon it occurred to the authorities that it was possible to prohibit the crowds standing about, and to command them when they had prayed, bowed down and left their offerings, to pass on. Upon Von Lembke this unfortunate incident made the gloomiest impression. As I was told, Yulia Mihailovna said afterwards it was from this ill-omened morning that she first noticed in her husband that strange depression which persisted in him until he left our province on account of illness two months ago, and, I believe, haunts him still in Switzerland, where he has gone for a rest after his brief career amongst us. |
| Помню, в первом часу пополудни я зашел тогда на площадь; толпа была молчалива и лица важно-угрюмые. Подъехал на дрожках купец, жирный и желтый, вылез из экипажа, отдал земной поклон, приложился, пожертвовал рубль, охая взобрался на дрожки и опять уехал. Подъехала и коляска с двумя нашими дамами в сопровождении двух наших шалунов. Молодые люди (из коих один был уже не совсем молодой) вышли тоже из экипажа и протеснились к иконе, довольно небрежно отстраняя народ. Оба шляп не скинули, а один надвинул на нос пенсне. В народе зароптали, правда, глухо, но неприветливо. Молодец в пенсне вынул из портмоне, туго набитого кредитками, медную копейку и бросил на блюдо; оба, смеясь и громко говоря, повернулись к коляске. В эту минуту вдруг подскакала в сопровождении Маврикия Николаевича Лизавета Николаевна. Она соскочила с лошади, бросила повод своему спутнику, оставшемуся по ее приказанию на коне, и подошла к образу именно в то время, когда брошена была копейка. Румянец негодования залил ее щеки; она сняла свою круглую шляпу, перчатки, упала на колени перед образом, прямо на грязный тротуар, и благоговейно положила три земных поклона. Затем вынула свой портмоне, но так как в нем оказалось только несколько гривенников, то мигом сняла свои бриллиантовые серьги и положила на блюдо. | I remember at one o’clock in the afternoon I crossed the marketplace; the crowd was silent and their faces solemn and gloomy. A merchant, fat and sallow, drove up, got out of his carriage, made a bow to the ground, kissed the ikon, offered a rouble, sighing, got back into his carriage and drove off. Another carriage drove up with two ladies accompanied by two of our scapegraces. The young people (one of whom was not quite young) got out of their carriage too, and squeezed their way up to the ikon, pushing people aside rather carelessly. Neither of the young men took off his hat, and one of them put a pince-nez on his nose. In the crowd there was a murmur, vague but unfriendly. The dandy with the pince-nez took out of his purse, which was stuffed full of bank-notes, a copper farthing and flung it into the dish. Both laughed, and, talking loudly, went back to their carriage. At that moment Lizaveta Nikolaevna galloped up, escorted by Mavriky Nikolaevitch. She jumped off her horse, flung the reins to her companion, who, at her bidding, remained on his horse, and approached the ikon at the very moment when the farthing had been flung down. A flush of indignation suffused her cheeks; she took off her round hat and her gloves, fell straight on her knees before the ikon on the muddy pavement, and reverently bowed down three times to the earth. Then she took out her purse, but as it appeared she had only a few small coins in it she instantly took off her diamond ear-rings and put them in the dish. |
| – Можно, можно? На украшение ризы? – вся в волнении спросила она монаха. | “May I? May I? For the adornment of the setting?” she asked the monk. |
| – Позволительно, – отвечал тот; – всякое даяние благо. | “It is permitted,” replied the latter, “every gift is good.” |
| Народ молчал, не выказывая ни порицания, ни одобрения. Лизавета Николаевна села на коня в загрязненном своем платье и ускакала. | The crowd was silent, expressing neither dissent nor approval. Liza got on her horse again, in her muddy riding-habit, and galloped away. |
| II. | |
| Два дня спустя после сейчас описанного случая, я встретил ее в многочисленной компании, отправлявшейся куда-то в трех колясках, окруженных верховыми. Она поманила меня рукой, остановила коляску и настоятельно потребовала, чтоб я присоединился к их обществу. В коляске нашлось мне место, и она отрекомендовала меня смеясь своим спутницам, пышным дамам, а мне пояснила, что все отправляются в чрезвычайно интересную экспедицию. Она хохотала и казалась что-то уж не в меру счастливою. В самое последнее время она стала весела как-то до резвости. Действительно предприятие было эксцентрическое: все отправлялись за реку, в дом купца Севостьянова, у которого во флигеле, вот уж лет с десять, проживал на покое, в довольстве и в холе, известный не только у нас, но и по окрестным губерниям и даже в столицах Семен Яковлевич, наш блаженный и пророчествующий. Его все посещали, особенно заезжие, добиваясь юродивого слова, поклоняясь и жертвуя. Пожертвования, иногда значительные, если не распоряжался ими тут же сам Семен Яковлевич, были набожно отправляемы в храм божий и по преимуществу в наш Богородский монастырь; от монастыря с этою целью постоянно дежурил при Семене Яковлевиче монах. Все ожидали большого веселия. Никто из этого общества еще не видал Семена Яковлевича. Один Лямшин был у него когда-то прежде и уверял теперь, что тот велел его прогнать метлой и пустил ему вслед собственною рукой двумя большими вареными картофелинами. Между верховыми я заметил и Петра Степановича, опять на наемной казацкой лошади, на которой он весьма скверно держался, и Николая Всеволодовича, тоже верхом. Этот не уклонялся иногда от всеобщих увеселений и в таких случаях всегда имел прилично веселую мину, хотя попрежнему говорил мало и редко. Когда экспедиция поравнялась, спускаясь к мосту, с городскою гостиницей, кто-то вдруг объявил, что в гостинице, в ну мере, сейчас только нашли застрелившегося проезжего и ждут полицию. Тотчас же явилась мысль посмотреть на самоубийцу. Мысль поддержали; наши дамы никогда не видали самоубийц. Помню, одна из них сказала тут же вслух, что “всё так уж прискучило, что нечего церемониться с развлечениями, было бы занимательно”. Только немногие остались ждать у крыльца; остальные же гурьбой вошли в грязный коридор, и между прочими я к удивлению увидал и Лизавету Николаевну. Нумер застрелившегося был отперт и, разумеется, нас не посмели не пропустить. Это был еще молоденький мальчик, лет девятнадцати, никак не более, очень должно быть хорошенький собой, с густыми белокурыми волосами, с правильным овальным обликом, с чистым прекрасным лбом. Он уже окоченел, и беленькое личико его казалось как будто из мрамора. На столе лежала записка, его рукой, чтобы не винили никого в его смерти и что он застрелился потому, что “прокутил” четыреста рублей. Слово прокутил так и стояло в записке: в четырех ее строчках нашлось три грамматических ошибки. Тут особенно охал над ним какой-то повидимому сосед его, толстый помещик, стоявший в другом нумере по своим делам. Из слов того оказалось, что мальчик отправлен был семейством, вдовою матерью, сестрами и тетками, из деревни их в город, чтобы, под руководством проживавшей в городе родственницы, сделать разные покупки для приданого старшей сестры, выходившей замуж, и доставить их домой. Ему вверили эти четыреста рублей, накопленные десятилетиями, охая от страху и напутствуя его бесконечными назиданиями, молитвами и крестами. Мальчик доселе был скромен и благонадежен. Приехав три дня тому назад в город, он к родственнице не явился, остановился в гостинице и пошел прямо в клуб, в надежде отыскать где-нибудь в задней комнате какого-нибудь заезжего банкомета или по крайней мере стуколку. Но стуколки в тот вечер не было, банкомета тоже. Возвратясь в нумер уже около полуночи, он потребовал шампанского, гаванских сигар и заказал ужин из шести или семи блюд. Но от шампанского опьянел, от сигары его стошнило, так что до внесенных кушаний и не притронулся, а улегся спать чуть не без памяти. Проснувшись на завтра, свежий как яблоко, тотчас же отправился в цыганский табор, помещавшийся за рекой в слободке, о котором услыхал вчера в клубе, и в гостиницу не являлся два дня. Наконец вчера, часам к пяти пополудни, прибыл хмельной, тотчас лег спать и проспал до десяти часов вечера. Проснувшись спросил котлетку, бутылку шато-д’икему и винограду, бумаги, чернил и счет. Никто не заметил в нем ничего особенного; он был спокоен, тих и ласков. Должно быть он застрелился еще около полуночи, хотя странно, что никто не слыхал выстрела, а хватились только сегодня в час пополудни и, не достучавшись, выломали дверь. Бутылка шато-д’икему была на половину опорожнена, винограду оставалось тоже с полтарелки. Выстрел был сделан из трехствольного маленького револьвера прямо в сердце. Крови вытекло очень мало; револьвер выпал из рук на ковер. Сам юноша полулежал в углу на диване. Смерть должно быть произошла мгновенно; никакого смертного мучения не замечалось в лице; выражение было спокойное, почти счастливое, только бы жить. Все наши рассматривали с жадным любопытством. Вообще в каждом несчастии ближнего есть всегда нечто веселящее посторонний глаз – и даже кто бы вы ни были. Наши дамы рассматривали молча, спутники же отличались остротой ума и высшим присутствием духа. Один заметил, что это наилучший исход, и что умнее мальчик и не мог ничего выдумать; другой заключил, что хоть миг да хорошо пожил. Третий вдруг брякнул: почему у нас так часто стали вешаться и застреливаться, – точно с корней соскочили, точно пол из-под ног у всех выскользнул? На резонера неприветливо посмотрели. Зато Лямшин, ставивший себе за честь роль шута, стянул с тарелки кисточку винограду, за ним смеясь другой, а третий протянул было руку и к шато-д’икему. Но остановил прибывший полицеймейстер, и даже попросил “очистить комнату”. Так как все уже нагляделись, то тотчас же без спору и вышли, хотя Лямшин и пристал было с чем-то к полицеймейстеру. Всеобщее веселье, смех и резвый говор в остальную половину дороги почти вдвое оживились. | Two days after the incident I have described I met her in a numerous company, who were driving out on some expedition in three coaches, surrounded by others on horseback. She beckoned to me, stopped her carriage, and pressingly urged me to join their party. A place was found for me in the carriage, and she laughingly introduced me to her companions, gorgeously attired ladies, and explained to me that they were all going on a very interesting expedition. She was laughing, and seemed somewhat excessively happy. Just lately she had been very lively, even playful, in fact. The expedition was certainly an eccentric one. They were all going to a house the other side of the river, to the merchant Sevastyanov’s. In the lodge of this merchant’s house our saint and prophet, Semyon Yakovlevitch, who was famous not only amongst us but in the surrounding provinces and even in Petersburg and Moscow, had been living for the last ten years, in retirement, ease, and comfort. Every one went to see him, especially visitors to the neighbourhood, extracting from him some crazy utterance, bowing down to him, and leaving an offering. These offerings were sometimes considerable, and if Semyon Yakovlevitch did not himself assign them to some other purpose were piously sent to some church or more often to the monastery of Our Lady. A monk from the monastery was always in waiting upon Semyon Yakovlevitch with this object. All were in expectation of great amusement. No one of the party had seen Semyon Yakovlevitch before, except Lyamshin, who declared that the saint had given orders that he should be driven out with a broom, and had with his own hand flung two big baked potatoes after him. Among the party I noticed Pyotr Stepanovitch, again riding a hired Cossack horse, on which he sat extremely badly, and Nikolay Vsyevolodovitch, also on horseback. The latter did not always hold aloof from social diversions, and on such occasions always wore an air of gaiety, although, as always, he spoke little and seldom. When our party had crossed the bridge and reached the hotel of the town, someone suddenly announced that in one of the rooms of the hotel they had just found a traveller who had shot himself, and were expecting the police. At once the suggestion was made that they should go and look at the suicide. The idea met with approval: our ladies had never seen a suicide. I remember one of them said aloud on the occasion, “Everything’s so boring, one can’t be squeamish over one’s amusements, as long as they’re interesting.” Only a few of them remained outside. The others went in a body into the dirty corridor, and amongst the others I saw, to my amazement, Lizaveta Nikolaevna. The door of the room was open, and they did not, of course, dare to prevent our going in to look at the suicide. He was quite a young lad, not more than nineteen. He must have been very good-looking, with thick fair hair, with a regular oval face, and a fine, pure forehead. The body was already stiff, and his white young face looked like marble. On the table lay a note, in his handwriting, to the effect that no one was to blame for his death, that he had killed himself because he had “squandered” four hundred roubles. The word “squandered” was used in the letter; in the four lines of his letter there were three mistakes in spelling. A stout country gentleman, evidently a neighbour, who had been staying in the hotel on some business of his own, was particularly distressed about it. From his words it appeared that the boy had been sent by his family, that is, a widowed mother, sisters, and aunts, from the country to the town in order that, under the supervision of a female relation in the town, he might purchase and take home with him various articles for the trousseau of his eldest sister, who was going to be married. The family had, with sighs of apprehension, entrusted him with the four hundred roubles, the savings of ten years, and had sent him on his way with exhortations, prayers, and signs of the cross. The boy had till then been well-behaved and trustworthy. Arriving three days before at the town, he had not gone to his relations, had put up at the hotel, and gone straight to the club in the hope of finding in some back room a “travelling banker,” or at least some game of cards for money. But that evening there was no “banker” there or gambling going on. Going back to the hotel about midnight he asked for champagne, Havana cigars, and ordered a supper of six or seven dishes. But the champagne made him drunk, and the cigar made him sick, so that he did not touch the food when it was brought to him, and went to bed almost unconscious. Waking next morning as fresh as an apple, he went at once to the gipsies’ camp, which was in a suburb beyond the river, and of which he had heard the day before at the club. He did not reappear at the hotel for two days. At last, at five o’clock in the afternoon of the previous day, he had returned drunk, had at once gone to bed, and had slept till ten o’clock in the evening. On waking up he had asked for a cutlet, a bottle of Chateau d’Yquem, and some grapes, paper, and ink, and his bill. No one noticed anything special about him; he was quiet, gentle, and friendly. He must have shot himself at about midnight, though it was strange that no one had heard the shot, and they only raised the alarm at midday, when, after knocking in vain, they had broken in the door. The bottle of Chateau d’Yquem was half empty, there was half a plateful of grapes left too. The shot had been fired from a little three-chambered revolver, straight into the heart. Very little blood had flowed. The revolver had dropped from his hand on to the carpet. The boy himself was half lying in a corner of the sofa. Death must have been instantaneous. There was no trace of the anguish of death in the face; the expression was serene, almost happy, as though there were no cares in his life. All our party stared at him with greedy curiosity. In every misfortune of one’s neighbour there is always something cheering for an onlooker—whoever he may be. Our ladies gazed in silence, their companions distinguished themselves by their wit and their superb equanimity. One observed that his was the best way out of it, and that the boy could not have hit upon anything more sensible; another observed that he had had a good time if only for a moment. A third suddenly blurted out the inquiry why people had begun hanging and shooting themselves among us of late, as though they had suddenly lost their roots, as though the ground were giving way under every one’s feet. People looked coldly at this raisonneur. Then Lyamshin, who prided himself on playing the fool, took a bunch of grapes from the plate; another, laughing, followed his example, and a third stretched out his hand for the Chateau d’Yquem. But the head of police arriving checked him, and even ordered that the room should be cleared. As every one had seen all they wanted they went out without disputing, though Lyamshin began pestering the police captain about something. The general merrymaking, laughter, and playful talk were twice as lively on the latter half of the way. |
| Прибыли к Семену Яковлевичу ровно в час пополудни, Ворота довольно большого купеческого дома стояли настежь, и доступ во флигель был открыт. Тотчас же узнали, что Семен Яковлевич изволит обедать, но принимает. Вся наша толпа вошла разом. Комната, в которой принимал и обедал блаженный, была довольно просторная, в три окна, и разгорожена поперек на две равные части деревянною решеткой от стены до стены, по пояс высотой. Обыкновенные посетители оставались за решеткой, а счастливцы допускались, по указанию блаженного, чрез дверцы решетки в его половину, и он сажал их, если хотел, на свои старые кожаные кресла и на диван; сам же заседал неизменно в старинных истертых вольтеровских креслах. Это был довольно большой, одутловатый, желтый лицом человек, лет пятидесяти пяти, белокурый и лысый, с жидкими волосами, бривший бороду, с раздутою правою щекой и как бы несколько перекосившимся ртом, с большою бородавкой близ левой ноздри, с узенькими глазками и с спокойным, солидным, заспанным выражением лица. Одет был по-немецки, в черный сюртук, но без жилета и без галстука. Из-под сюртука выглядывала довольно толстая, но белая рубашка; ноги, кажется, больные, держал в туфлях. Я слышал, что когда-то он был чиновником и имеет чин. Он только-что откушал уху из легкой рыбки и принялся за второе свое кушанье – картофель в мундире с солью. Другого ничего и никогда не вкушал; пил только много чаю, которого был любителем. Около него сновало человека три прислуги, содержавшейся от купца; один из слуг был во фраке, другой похож на артельщика, третий на причетника. Был еще и мальчишка лет шестнадцати, весьма резвый. Кроме прислуги присутствовал и почтенный седой монах с кружкой, немного слишком полный. На одном из столов кипел огромнейший самовар, и стоял поднос чуть не с двумя дюжинами стаканов. На другом столе, противоположном, помещались приношения: несколько голов и фунтиков сахару, фунта два чаю, пара вышитых туфлей, фуляровый платок, отрезок сукна, штука холста и пр. Денежные пожертвования почти все поступали в кружку монаха. В комнате было людно – человек до дюжины одних посетителей, из коих двое сидели у Семена Яковлевича за решеткой; то были седенький старичок, богомолец, из “простых”, и один маленький, сухенький захожий монашек, сидевший чинно и потупив очи. Прочие посетители все стояли по сю сторону решетки, всё тоже больше из простых, кроме одного толстого купца, приезжего из уездного города, бородача одетого по-русски, но которого знали за стотысячника; одной пожилой и убогой дворянки и одного помещика. Все ждали своего счастия, не осмеливаясь заговорить сами. Человека четыре стояли на коленях, но всех более обращал на себя внимание помещик, человек толстый, лет сорока пяти, стоявший на коленях у самой решетки, ближе всех на виду и с благоговением ожидавший благосклонного взгляда или слова Семена Яковлевича. Стоял он уже около часу, а тот всё не замечал. | We arrived at Semyon Yakovlevitch’s just at one o’clock. The gate of the rather large house stood unfastened, and the approach to the lodge was open. We learnt at once that Semyon Yakovlevitch was dining, but was receiving guests. The whole crowd of us went in. The room in which the saint dined and received visitors had three windows, and was fairly large. It was divided into two equal parts by a wooden lattice-work partition, which ran from wall to wall, and was three or four feet high. Ordinary visitors remained on the outside of this partition, but lucky ones were by the saint’s invitation admitted through the partition doors into his half of the room. And if so disposed he made them sit down on the sofa or on his old leather chairs. He himself invariably sat in an old-fashioned shabby Voltaire arm-chair. He was a rather big, bloated-looking, yellow-faced man of five and fifty, with a bald head and scanty flaxen hair. He wore no beard; his right cheek was swollen, and his mouth seemed somehow twisted awry. He had a large wart on the left side of his nose; narrow eyes, and a calm, stolid, sleepy expression. He was dressed in European style, in a black coat, but had no waistcoat or tie. A rather coarse, but white shirt, peeped out below his coat. There was something the matter with his feet, I believe, and he kept them in slippers. I’ve heard that he had at one time been a clerk, and received a rank in the service. He had just finished some fish soup, and was beginning his second dish of potatoes in their skins, eaten with salt. He never ate anything else, but he drank a great deal of tea, of which he was very fond. Three servants provided by the merchant were running to and fro about him. One of them was in a swallow-tail, the second looked like a workman, and the third like a verger. There was also a very lively boy of sixteen. Besides the servants there was present, holding a jug, a reverend, grey-headed monk, who was a little too fat. On one of the tables a huge samovar was boiling, and a tray with almost two dozen glasses was standing near it. On another table opposite offerings had been placed: some loaves and also some pounds of sugar, two pounds of tea, a pair of embroidered slippers, a foulard handkerchief, a length of cloth, a piece of linen, and so on. Money offerings almost all went into the monk’s jug. The room was full of people, at least a dozen visitors, of whom two were sitting with Semyon Yakovlevitch on the other side of the partition. One was a grey-headed old pilgrim of the peasant class, and the other a little, dried-up monk, who sat demurely, with his eyes cast down. The other visitors were all standing on the near side of the partition, and were mostly, too, of the peasant class, except one elderly and poverty-stricken lady, one landowner, and a stout merchant, who had come from the district town, a man with a big beard, dressed in the Russian style, though he was known to be worth a hundred thousand. All were waiting for their chance, not daring to speak of themselves. Four were on their knees, but the one who attracted most attention was the landowner, a stout man of forty-five, kneeling right at the partition, more conspicuous than any one, waiting reverently for a propitious word or look from Semyon Yakovlevitch. He had been there for about an hour already, but the saint still did not notice him. |
| Наши дамы стеснились у самой решетки, весело и смешливо шушукая. Стоявших на коленях и всех других посетителей оттеснили или заслонили, кроме помещика, который упорно остался на виду, ухватясь даже руками за решетку. Веселые и жадно-любопытные взгляды устремились на Семена Яковлевича, равно как лорнеты, пенсне и даже бинокли; Лямшин по крайней мере рассматривал в биноколь. Семен Яковлевич спокойно и лениво окинул всех своими маленькими глазками. | Our ladies crowded right up to the partition, whispering gaily and laughingly together. They pushed aside or got in front of all the other visitors, even those on their knees, except the landowner, who remained obstinately in his prominent position even holding on to the partition. Merry and greedily inquisitive eyes were turned upon Semyon Yakovlevitch, as well as lorgnettes, pince-nez, and even opera-glasses. Lyamshin, at any rate, looked through an opera-glass. Semyon Yakovlevitch calmly and lazily scanned all with his little eyes. |
| – Миловзоры! миловзоры! – изволил он выговорить сиплым баском и с легким восклицанием. | “Milovzors! Milovzors!” he deigned to pronounce, in a hoarse bass, and slightly staccato. |
| Все наши засмеялись: “Что значит миловзоры?” Но Семен Яковлевич погрузился в молчание и доедал свой картофель. Наконец утерся салфеткой, и ему подали чаю. | All our party laughed: “What’s the meaning of ‘Milovzors’?” But Semyon Yakovlevitch relapsed into silence, and finished his potatoes. Presently he wiped his lips with his napkin, and they handed him tea. |
| Кушал он чай обыкновенно не один, а наливал и посетителям, но далеко не всякому, обыкновенно указывая сам кого из них осчастливить. Распоряжения эти всегда поражали своею, неожиданностью. Минуя богачей и сановников, приказывал иногда подавать мужику или какой-нибудь ветхой старушонке; другой раз, минуя нищую братию, подавал какому-нибудь одному жирному купцу-богачу. Наливалось тоже разно, одним в накладку, другим в прикуску, а третьим и вовсе без сахара. На этот раз осчастливлены были захожий монашек стаканом в накладку, и старичок-богомолец, которому дали совсем без сахара. Толстому же монаху с кружкой из монастыря почему-то не поднесли вовсе, хотя тот, до сих пор, каждый день получал свой стакан. | As a rule, he did not take tea alone, but poured out some for his visitors, but by no means for all, usually pointing himself to those he wished to honour. And his choice always surprised people by its unexpectedness. Passing by the wealthy and the high-placed, he sometimes pitched upon a peasant or some decrepit old woman. Another time he would pass over the beggars to honour some fat wealthy merchant. Tea was served differently, too, to different people, sugar was put into some of the glasses and handed separately with others, while some got it without any sugar at all. This time the favoured one was the monk sitting by him, who had sugar put in; and the old pilgrim, to whom it was given without any sugar. The fat monk with the jug, from the monastery, for some reason had none handed to him at all, though up till then he had had his glass every day. |
| – Семен Яковлевич, скажите мне что-нибудь, я так давно желала с вами познакомиться, – пропела с улыбкой и прищуриваясь та пышная дама из нашей коляски, которая заметила давеча, что с развлечениями нечего церемониться, было бы занимательно. Семен Яковлевич даже не поглядел на нее. Помещик, стоявший на коленях, звучно и глубоко вздохнул, точно приподняли и опустили большие мехи. | “Semyon Yakovlevitch, do say something to me. I’ve been longing to make your acquaintance for ever so long,” carolled the gorgeously dressed lady from our carriage, screwing up her eyes and smiling. She was the lady who had observed that one must not be squeamish about one’s amusements, so long as they were interesting. Semyon Yakovlevitch did not even look at her. The kneeling landowner uttered a deep, sonorous sigh, like the sound of a big pair of bellows. |
| – В накладку! – указал вдруг Семен Яковлевич на купца-стотысячника; тот выдвинулся вперед и стал рядом с помещиком. | “With sugar in it!” said Semyon Yakovlevitch suddenly, pointing to the wealthy merchant. The latter moved forward and stood beside the kneeling gentleman. |
| – “Еще ему сахару!” – приказал Семен Яковлевич, когда уже налили стакан; положили еще порцию. “Еще, еще ему!” Положили еще в третий раз и наконец в четвертый. Купец беспрекословно стал пить свой сироп. | Some more sugar for him!” ordered Semyon Yakovlevitch, after the glass had already been poured out. They put some more in. “More, more, for him!” More was put in a third time, and again a fourth. The merchant began submissively drinking his syrup. |
| – Господи! – зашептал и закрестился народ. Помещик опять звучно и глубоко вздохнул. | “Heavens!” whispered the people, crossing themselves. The kneeling gentleman again heaved a deep, sonorous sigh. |
| – Батюшка! Семен Яковлевич! – раздался вдруг горестный, но резкий до того, что трудно было и ожидать, голос убогой дамы, которую наши оттерли к стене. – Целый час, родной, благодати ожидаю. Изреки ты мне, рассуди меня сироту. | “Father! Semyon Yakovlevitch!” The voice of the poor lady rang out all at once plaintively, though so sharply that it was startling. Our party had shoved her back to the wall. “A whole hour, dear father, I’ve been waiting for grace. Speak to me. Consider my case in my helplessness.” |
| – Спроси, – указал Семен Яковлевич слуге причетнику. Тот подошел к решетке: | “Ask her,” said Semyon Yakovlevitch to the verger, who went to the partition. |
| – Исполнили ли то, что приказал в прошлый раз Семен Яковлевич? – спросил он вдову тихим и размеренным голосом. | “Have you done what Semyon Yakovlevitch bade you last time?” he asked the widow in a soft and measured voice. |
| – Какое, батюшка, Семен Яковлевич, исполнила, исполнишь с ними! – завопила вдова, – людоеды, просьбу на меня в окружной подают, в сенат грозят; это на родную-то мать!.. | “Done it! Father Semyon Yakovlevitch. How can one do it with them?” wailed the widow. “They’re cannibals; they’re lodging a complaint against me, in the court; they threaten to take it to the senate. That’s how they treat their own mother!” |
| – Дать ей!.. -у казал Семен Яковлевич на голову сахару. Мальчишка подскочил, схватил голову и потащил ко вдове. | “Give her!” Semyon Yakovlevitch pointed to a sugar-loaf. The boy skipped up, seized the sugar-loaf and dragged it to the widow. |
| – Ох, батюшка, велика твоя милость. И куда мне столько? – завопила было вдовица. | Ach, father; great is your merciful kindness. What am I to do with so much?” wailed the widow. |
| – Еще, еще! – награждал Семен Яковлевич. | “More, more,” said Semyon Yakovlevitch lavishly. |
| Притащили еще голову. “Еще, еще”, приказывал блаженный; принесли третью и наконец четвертую. Вдовицу обставили сахаром со всех сторон. Монах от монастыря вздохнул: всё это бы сегодня же могло попасть в монастырь, по прежним примерам. | They dragged her another sugar-loaf. “More, more!” the saint commanded. They took her a third, and finally a fourth. The widow was surrounded with sugar on all sides. The monk from the monastery sighed; all this might have gone to the monastery that day as it had done on former occasions. |
| – Да куда мне столько? – приниженно охала вдовица. – стошнит одну-то!.. Да уж не пророчество ли какое, батюшка? | “What am I to do with so much,” the widow sighed obsequiously. “It’s enough to make one person sick!… Is it some sort of a prophecy, father?” |
| – Так и есть, пророчество, – проговорил кто-то в толпе. | “Be sure it’s by way of a prophecy,” said someone in the crowd. |
| – Еще ей фунт, еще! – не унимался Семен Яковлевич. На столе оставалась еще целая голова, но Семен Яковлевич указал подать фунт, и вдове подали фунт. | “Another pound for her, another!” Semyon Yakovlevitch persisted. There was a whole sugar-loaf still on the table, but the saint ordered a pound to be given, and they gave her a pound. |
| – Господи, господи! – вздыхал и крестился народ. – Видимое пророчество. | “Lord have mercy on us!” gasped the people, crossing themselves. “It’s surely a prophecy.” |
| – Усладите вперед сердце ваше добротой и милостию и потом уже приходите жаловаться на родных детей, кость от костей своих, вот что, должно полагать, означает эмблема сия, – тихо, но самодовольно проговорил толстый, но обнесенный чаем монах от монастыря, в припадке раздраженного самолюбия взяв на себя толкование. | “Sweeten your heart for the future with mercy and loving kindness, and then come to make complaints against your own children; bone of your bone. That’s what we must take this emblem to mean,” the stout monk from the monastery, who had had no tea given to him, said softly but self-complacently, taking upon himself the rôle of interpreter in an access of wounded vanity. |
| – Да что ты, батюшка, – озлилась вдруг вдовица, – да они меня на аркане в огонь тащили, когда у Верхишиных загорелось. Они мне мертву кошку в укладку заперли, то-есть всякое-то бесчинство готовы. | “What are you saying, father?” cried the widow, suddenly infuriated. “Why, they dragged me into the fire with a rope round me when the Verhishins’ house was burnt, and they locked up a dead cat in my chest. They are ready to do any villainy.…” |
| – Гони, гони! – вдруг замахал руками Семен Яковлевич. | “Away with her! Away with her!” Semyon Yakovlevitch said suddenly, waving his hands. |
| Причетник и мальчишка вырвались за решетку. Причетник взял вдову под руку, и она, присмирев, потащилась к дверям, озираясь на дареные сахарные головы, которые за нею поволок мальчишка. | The verger and the boy dashed through the partition. The verger took the widow by the arm, and without resisting she trailed to the door, keeping her eyes fixed on the loaves of sugar that had been bestowed on her, which the boy dragged after her. |
| – Одну отнять, отними! – приказал Семен Яковлевич остававшемуся при нем артельщику. Тот бросился за уходившими, и все трое слуг воротились через несколько времени, неся обратно раз подаренную и теперь отнятую у вдовицы одну голову сахару; она унесла однако же три. | “One to be taken away. Take it away,” Semyon Yakovlevitch commanded to the servant like a workman, who remained with him. The latter rushed after the retreating woman, and the three servants returned somewhat later bringing back one loaf of sugar which had been presented to the widow and now taken away from her. She carried off three, however. |
| – Семен Яковлевич, – раздался чей-то голос сзади у самых дверей, – видел я во сне птицу, галку, вылетела из воды и полетела в огонь. Что сей сон значит? | “Semyon Yakovlevitch,” said a voice at the door. “I dreamt of a bird, a jackdaw; it flew out of the water and flew into the fire. What does the dream mean?” |
| – К морозу, – произнес Семен Яковлевич. | “Frost,” Semyon Yakovlevitch pronounced. |
| – Семен Яковлевич, что же вы мне-то ничего не ответили, я так давно вами интересуюсь, – начала было опять наша дама. | “Semyon Yakovlevitch, why don’t you answer me all this time? I’ve been interested in you ever so long,” the lady of our party began again. |
| – Спроси! – указал вдруг, не слушая ее, Семен Яковлевич на помещика, стоявшего на коленях. | “Ask him!” said Semyon Yakovlevitch, not heeding her, but pointing to the kneeling gentleman. |
| Монах от монастыря, которому указано было спросить, степенно подошел к помещику. | The monk from the monastery to whom the order was given moved sedately to the kneeling figure. |
| – Чем согрешили? И не велено ль было чего исполнить? | “How have you sinned? And was not some command laid upon you?” |
| – Не драться, рукам воли не давать, – сипло отвечал помещик. | “Not to fight; not to give the rein to my hands,” answered the kneeling gentleman hoarsely. |
| – Исполнили? – спросил монах. | “Have you obeyed?” asked the monk. |
| – Не могу выполнить, собственная сила одолевает. | “I cannot obey. My own strength gets the better of me.” |
| – Гони, гони! Метлой его, метлой! – замахал руками Семен Яковлевич. Помещик, не дожидаясь исполнения кары, вскочил и бросился вон из комнаты. | “Away with him, away with him! With a broom, with a broom!” cried Semyon Yakovlevitch, waving his hands. The gentleman rushed out of the room without waiting for this penalty. |
| – На месте златницу оставили, – провозгласил монах, подымая с полу полуимпериал. | “He’s left a gold piece where he knelt,” observed the monk, picking up a half-imperial. |
| – Вот кому! – ткнул пальцем на стотысячника купца Семен Яковлевич. Стотысячник не посмел отказаться и взял. | “For him!” said the saint, pointing to the rich merchant. The latter dared not refuse it, and took it. |
| – Злато к злату, – не утерпел монах от монастыря. | “Gold to gold,” the monk from the monastery could not refrain from saying. |
| – А этому в накладку, – указал вдруг Семен Яковлевич на Маврикия Николаевича. Слуга налил чаю и поднес было ошибкой франту в пенсне. | “And give him some with sugar in it,” said the saint, pointing to Mavriky Nikolaevitch. The servant poured out the tea and took it by mistake to the dandy with the pince-nez. |
| – Длинному, длинному, – поправил Семен Яковлевич. | “The long one, the long one!” Semyon Yakovlevitch corrected him. |
| Маврикий Николаевич взял стакан, отдал военный полупоклон и начал пить. Не знаю почему все наши так и покатились со смеху. | Mavriky Nikolaevitch took the glass, made a military half-bow, and began drinking it. I don’t know why, but all our party burst into peals of laughter. |
| – Маврикий Николаевич! – обратилась к нему вдруг Лиза; – тот господин на коленях ушел, станьте на его место на колени. | “Mavriky Nikolaevitch,” cried Liza, addressing him suddenly. “That kneeling gentleman has gone away. You kneel down in his place.” |
| Маврикий Николаевич в недоумении посмотрел на нее. | Mavriky Nikolaevitch looked at her in amazement. |
| – Прошу вас, вы сделаете мне большое удовольствие. Слушайте, Маврикий Николаевич, – начала она вдруг настойчивою, упрямою, горячею скороговоркой, – непременно станьте, я хочу непременно видеть, как вы будете стоять. Если не станете – и не приходите ко мне. Непременно хочу, непременно хочу!.. | “I beg you to. You’ll do me the greatest favour. Listen, Mavriky Nikolaevitch,” she went on, speaking in an emphatic, obstinate, excited, and rapid voice. “You must kneel down; I must see you kneel down. If you won’t, don’t come near me. I insist, I insist!” |
| Я не знаю, что она хотела этим сказать; но она требовала настойчиво, неумолимо, точно была в припадке. Маврикий Николаевич растолковывал, как увидим ниже, такие капризные порывы ее, особенно частые в последнее время, вспышками слепой к нему ненависти, и не то чтоб от злости, – напротив, она чтила, любила и уважала его, и он сам это знал, – а от какой-то особенной бессознательной ненависти, с которою она никак не могла справиться минутами. | I don’t know what she meant by it; but she insisted upon it relentlessly, as though she were in a fit. Mavriky Nikolaevitch, as we shall see later, set down these capricious impulses, which had been particularly frequent of late, to outbreaks of blind hatred for him, not due to spite, for, on the contrary, she esteemed him, loved him, and respected him, and he knew that himself—but from a peculiar unconscious hatred which at times she could not control. |
| Он молча передал чашку какой-то сзади него стоявшей старушонке, отворил дверцу решетки, без приглашения шагнул в интимную половину Семена Яковлевича и стал среди комнаты на колени, на виду у всех. Думаю, что он слишком был потрясен в деликатной и простой душе своей грубою, глумительною выходкой Лизы, в виду всего общества. Может быть ему подумалось, что ей станет стыдно за себя, видя его унижение, на котором она так настаивала. Конечно, никто не решился бы исправлять таким наивным и рискованным способом женщину, кроме него. Он стоял на коленях с своею невозмутимою важностью в лице, длинный, нескладный, смешной. Но наши не смеялись; неожиданность поступка произвела болезненный эффект. Все глядели на Лизу. | In silence he gave his cup to an old woman standing behind him, opened the door of the partition, and, without being invited, stepped into Semyon Yakovlevitch’s private apartment, and knelt down in the middle of the room in sight of all. I imagine that he was deeply shocked in his candid and delicate heart by Liza’s coarse and mocking freak before the whole company. Perhaps he imagined that she would feel ashamed of herself, seeing his humiliation, on which she had so insisted. Of course no one but he would have dreamt of bringing a woman to reason by so naïve and risky a proceeding. He remained kneeling with his imperturbable gravity—long, tall, awkward, and ridiculous. But our party did not laugh. The unexpectedness of the action produced a painful shock. Every one looked at Liza. |
| Елей, елей! – пробормотал Семен Яковлевич. | “Anoint, anoint!” muttered Semyon Yakovlevitch. |
| Лиза вдруг побледнела, вскрикнула, ахнула и бросилась за решетку. Тут произошла быстрая, истерическая сцена: она изо всех сил стала подымать Маврикия Николаевича с колен, дергая его обеими руками за локоть. | Liza suddenly turned white, cried out, and rushed through the partition. Then a rapid and hysterical scene followed. She began pulling Mavriky Nikolaevitch up with all her might, tugging at his elbows with both hands. |
| Вставайте, вставайте! – вскрикивала она как без памяти, – встаньте сейчас, сейчас! Как вы смели стать! | “Get up! Get up!” she screamed, as though she were crazy. “Get up at once, at once. How dare you?” |
| Мврикий Николаевич приподнялся с колен. Она стиснула своими руками его руки выше локтей и пристально смотрела ему в лицо. Страх был в ее взгляде. | Mavriky Nikolaevitch got up from his knees. She clutched his arms above the elbow and looked intently into his face. There was terror in her expression. |
| – Миловзоры, миловзоры! – повторил еще раз Семен Яковлевич. | “Milovzors! Milovzors!” Semyon Yakovlevitch repeated again. |
| Она втащила наконец Маврикия Николаевича обратно за решетку; во всей нашей толпе произошло сильное движение. Дама из нашей коляски вероятно желая перебить впечатление, в третий раз звонко и визгливо вопросила Семена Яковлевича, попрежнему с жеманною улыбкой: | She dragged Mavriky Nikolaevitch back to the other part of the room at last. There was some commotion in all our company. The lady from our carriage, probably intending to relieve the situation, loudly and shrilly asked the saint for the third time, with an affected smile: |
| – Что же, Семен Яковлевич, неужто не “изречете” и мне чего-нибудь? А я так много на вас рассчитывала. | “Well, Semyon Yakovlevitch, won’t you utter some saying for me? I’ve been reckoning so much on you.” |
| – В… тебя, в… тебя!.. – произнес вдруг, обращаясь к ней, Семен Яковлевич крайне нецензурное словцо. Слова сказаны были свирепо и с ужасающею отчетливостью. Наши дамы взвизгнули и бросились стремглав бегом вон, кавалеры гомерически захохотали. Тем и кончилась наша поездка к Семену Яковлевичу. | “Out with the ——, out with the ——,” said Semyon Yakovlevitch, suddenly addressing her, with an extremely indecent word. The words were uttered savagely, and with horrifying distinctness. Our ladies shrieked, and rushed headlong away, while the gentlemen escorting them burst into Homeric laughter. So ended our visit to Semyon Yakovlevitch. |
| И однако же тут, говорят, произошел еще один чрезвычайно загадочный случай и, признаюсь, для него-то более я и упомянул так подробно об этой поездке. | At this point, however, there took place, I am told, an extremely enigmatic incident, and, I must own, it was chiefly on account of it that I have described this expedition so minutely. |
| Говорят, что когда все гурьбой бросились вон, то Лиза, поддерживаемая Маврикием Николаевичем, вдруг столкнулась в дверях, в тесноте, с Николаем Всеволодовичем. Надо сказать, со времени воскресного утра и обморока они оба хоть и встречались не раз, но друг к другу не подходили и ничего между собою не сказали. Я видел, как они столкнулись в дверях: мне показалось, что они оба на мгновение приостановились и как-то странно друг на друга поглядели. Но я мог худо видеть в толпе. Уверяли, напротив, и совершенно серьезно, что Лиза, взглянув на Николая Всеволодовича, быстро подняла руку, так-таки вровень с его лицом и наверно бы ударила, если бы тот не успел отстраниться. Может быть ей не понравилось выражение лица его или какая-нибудь усмешка его, особенно сейчас, после такого эпизода с Маврикием Николаевичем. Признаюсь, я сам не видел ничего, но за то все уверяли, что видели, хотя все-то уж никак не могли этого увидать за суматохой, а разве иные. Только я этому тогда не поверил. Помню однако, что Николай Всеволодович во всю обратную дорогу был несколько бледен. | I am told that when all flocked out, Liza, supported by Mavriky Nikolaevitch, was jostled against Nikolay Vsyevolodovitch in the crush in the doorway. I must mention that since that Sunday morning when she fainted they had not approached each other, nor exchanged a word, though they had met more than once. I saw them brought together in the doorway. I fancied they both stood still for an instant, and looked, as it were, strangely at one another, but I may not have seen rightly in the crowd. It is asserted, on the contrary, and quite seriously, that Liza, glancing at Nikolay Vsyevolodovitch, quickly raised her hand to the level of his face, and would certainly have struck him if he had not drawn back in time. Perhaps she was displeased with the expression of his face, or the way he smiled, particularly just after such an episode with Mavriky Nikolaevitch. I must admit I saw nothing myself, but all the others declared they had, though they certainly could not all have seen it in such a crush, though perhaps some may have. But I did not believe it at the time. I remember, however, that Nikolay Vsyevolodovitch was rather pale all the way home. |
| III. | III. |
| Почти в то же время и именно в этот же самый день состоялось наконец и свидание Степана Трофимовича с Варварой Петровной, которое та давно держала в уме и давно уже возвестила о нем своему бывшему другу, но почему-то до сих пор всё откладывала. Оно произошло в Скворешниках. Варвара Петровна прибыла в свой загородный дом, вся в хлопотах: накануне определено было окончательно, что предстоящий праздник будет дан у предводительши. Но Варвара Петровна тотчас же смекнула в своем быстром уме, что после праздника никто не помешает ей дать свой особый праздник, уже в Скворешниках, и снова созвать весь город. Тогда все могли бы убедиться на деле, чей дом лучше, и где умеют лучше принять и с большим вкусом дать бал. Вообще ее узнать нельзя было. Казалось, она точно переродилась и из прежней недоступной “высшей дамы” (выражение Степана Трофимовича) обратилась в самую обыкновенную, взбалмошную светскую женщину. Впрочем это только могло казаться. | Almost at the same time, and certainly on the same day, the interview at last took place between Stepan Trofimovitch and Varvara Petrovna. She had long had this meeting in her mind, and had sent word about it to her former friend, but for some reason she had kept putting it off till then. It took place at Skvoreshniki; Varvara Petrovna arrived at her country house all in a bustle; it had been definitely decided the evening before that the fête was to take place at the marshal’s, but Varvara Petrovna’s rapid brain at once grasped that no one could prevent her from afterwards giving her own special entertainment at Skvoreshniki, and again assembling the whole town. Then every one could see for themselves whose house was best, and in which more taste was displayed in receiving guests and giving a ball. Altogether she was hardly to be recognised. She seemed completely transformed, and instead of the unapproachable “noble lady” (Stepan Trofimovitch’s expression) seemed changed into the most commonplace, whimsical society woman. But perhaps this may only have been on the surface. |
| Прибыв в пустой дом, она обошла комнаты в сопровождении верного и старинного Алексея Егоровича и Фомушки, человека, видавшего виды и специалиста по декоративному делу. Начались советы и соображения: что из мебели перенести из городского дома; какие вещи, картины; где их расставить; как всего удобнее распорядиться оранжереей и цветами; где сделать новые драпри, где устроить буфет, и один или два? и пр., и пр. И вот, среди самых горячих хлопот, ей вдруг вздумалось послать карету за Степаном Трофимовичем. | When she reached the empty house she had gone through all the rooms, accompanied by her faithful old butler, Alexey Yegorytch, and by Fomushka, a man who had seen much of life and was a specialist in decoration. They began to consult and deliberate: what furniture was to be brought from the town house, what things, what pictures, where they were to be put, how the conservatories and flowers could be put to the best use, where to put new curtains, where to have the refreshment rooms, whether one or two, and so on and so on. And, behold, in the midst of this exciting bustle she suddenly took it into her head to send for Stepan Trofimovitch. |
| Тот был уже давно извещен и готов, и каждый день ожидал именно такого внезапного приглашения. Садясь в карету, он перекрестился; решалась судьба его. Он застал своего друга в большой зале, на маленьком диванчике в нише, пред маленьким мраморным столиком, с карандашом и бумагой в руках: Фомушка вымеривал аршином высоту хор и окон, а Варвара Петровна сама записывала цифры и делала на полях отметки. Не отрываясь от дела, она кивнула головой в сторону Степана Трофимовича, и когда тот пробормотал какое-то приветствие, подала ему наскоро руку и указала, не глядя, подле себя место. | The latter had long before received notice of this interview and was prepared for it, and he had every day been expecting just such a sudden summons. As he got into the carriage he crossed himself: his fate was being decided. He found his friend in the big drawing-room on the little sofa in the recess, before a little marble table with a pencil and paper in her hands. Fomushka, with a yard measure, was measuring the height of the galleries and the windows, while Varvara Petrovna herself was writing down the numbers and making notes on the margin. She nodded in Stepan Trofimovitch’s direction without breaking off from what she was doing, and when the latter muttered some sort of greeting, she hurriedly gave him her hand, and without looking at him motioned him to a seat beside her. |
| – Я сидел и ждал минут пять, “сдавив мое сердце”, -рассказывал он мне потом. – Я видел не ту женщину, которую знал двадцать лет. Полнейшее убеждение, что всему конец, придало мне силы, изумившие даже ее. Клянусь, она была удивлена моею стойкостью в этот последний час. | “I sat waiting for five minutes, ‘mastering my heart,’” he told me afterwards. “I saw before me not the woman whom I had known for twenty years. An absolute conviction that all was over gave me a strength which astounded even her. I swear that she was surprised at my stoicism in that last hour.” |
| Варвара Петровна вдруг положила карандаш на столик и быстро повернулась к Степану Трофимовичу. | Varvara Petrovna suddenly put down her pencil on the table and turned quickly to Stepan Trofimovitch. |
| – Степан Трофимович, нам надо говорить о деле. Я уверена, что вы приготовили все ваши пышные слова и разные словечки, но лучше бы к делу прямо, не так ли? | “Stepan Trofimovitch, we have to talk of business. I’m sure you have prepared all your fervent words and various phrases, but we’d better go straight to the point, hadn’t we?” |
| Его передернуло. Она слишком спешила заявить свой тон, что же могло быть далее? | She had been in too great a hurry to show the tone she meant to take. And what might not come next? |
| – Подождите, молчите, дайте мне сказать, потом вы, хотя право, не знаю, что бы вы могли мне ответить? – продолжала она быстрою скороговоркой. – Тысячу двести рублей вашего пенсиона я считаю моею священною обязанностью до конца вашей жизни; то-есть зачем священною обязанностью, просто договором, это будет гораздо реальнее, не так ли? Если хотите, мы напишем. На случай моей смерти сделаны особые распоряжения. Но вы получаете от меня теперь сверх того квартиру и прислугу и всё содержание. Переведем это на деньги, будет тысяча пятьсот рублей, не так ли? Кладу еще экстренных триста рублей, итого полных три тысячи. Довольно с вас в год? Кажется, не мало? В самых экстренных случаях я впрочем буду набавлять. Итак, возьмите деньги, пришлите мне моих людей и живите сами по себе, где хотите, в Петербурге, в Москве, за границей, или здесь, только не у меня. Слышите? | “Wait, be quiet; let me speak. Afterwards you shall, though really I don’t know what you can answer me,” she said in a rapid patter. “The twelve hundred roubles of your pension I consider a sacred obligation to pay you as long as you live. Though why a sacred obligation, simply a contract; that would be a great deal more real, wouldn’t it? If you like, we’ll write it out. Special arrangements have been made in case of my death. But you are receiving from me at present lodging, servants, and your maintenance in addition. Reckoning that in money it would amount to fifteen hundred roubles, wouldn’t it? I will add another three hundred roubles, making three thousand roubles in all. Will that be enough a year for you? I think that’s not too little? In any extreme emergency I would add something more. And so, take your money, send me back my servants, and live by yourself where you like in Petersburg, in Moscow, abroad, or here, only not with me. Do you hear?” |
| – Недавно так же настойчиво и так же быстро передано было мне из тех же уст другое требование, – медленно и с грустною отчетливостью проговорил Степан Трофимович.- Я смирился и… плясал казачка вам в угоду. Oui, la comparaison peut être permise. C’était comme un petit cozak du Don, qui sautait sur sa propre tombe. Теперь… | “Only lately those lips dictated to me as imperatively and as suddenly very different demands,” said Stepan Trofimovitch slowly and with sorrowful distinctness. “I submitted … and danced the Cossack dance to please you. Oui, la comparaison peut être permise. C’était comme un petit Cosaque du Don qui sautait sur sa propre tombe. Now …” |
| – Остановитесь, Степан Трофимович. Вы ужасно многоречивы. Вы не плясали, а вы вышли ко мне в новом галстуке, белье, в перчатках, напомаженный и раздушенный. Уверяю вас, что вам очень хотелось самому жениться; это было на вашем лице написано, и, поверьте, выражение самое неизящное. Если я не заметила вам тогда же, то единственно из деликатности. Но вы желали, вы желали жениться, несмотря на мерзости, которые вы писали интимно обо мне и о вашей невесте. Теперь вовсе не то. И к чему тут Cozak du Don над какою-то вашею могилой? Не понимаю, что за сравнение. Напротив, не умирайте, а живите; живите как можно больше, я очень буду рада. | “Stop, Stepan Trofimovitch, you are horribly long-winded. You didn’t dance, but came to see me in a new tie, new linen, gloves, scented and pomatumed. I assure you that you were very anxious to get married yourself; it was written on your face, and I assure you a most unseemly expression it was. If I did not mention it to you at the time, it was simply out of delicacy. But you wished it, you wanted to be married, in spite of the abominable things you wrote about me and your betrothed. Now it’s very different. And what has the Cosaque du Don to do with it, and what tomb do you mean? I don’t understand the comparison. On the contrary, you have only to live. Live as long as you can. I shall be delighted.” |
| – В богадельне? | “In an almshouse?” |
| – В богадельне? В богадельню нейдут с тремя тысячами дохода. Ах, припоминаю, – усмехнулась она; – в самом деле, Петр Степанович как-то расшутился раз о богадельне. Ба, это действительно особенная богадельня, о которой стоит подумать. Это для самых почтенных особ, там есть полковники, туда даже теперь хочет один генерал. Если вы поступите со всеми вашими деньгами, то найдете покой, довольство, служителей. Вы там будете заниматься науками и всегда можете составить партию в преферанс… | “In an almshouse? People don’t go into almshouses with three thousand roubles a year. Ah, I remember,” she laughed. “Pyotr Stepanovitch did joke about an almshouse once. Bah, there certainly is a special almshouse, which is worth considering. It’s for persons who are highly respectable; there are colonels there, and there’s positively one general who wants to get into it. If you went into it with all your money, you would find peace, comfort, servants to wait on you. There you could occupy yourself with study, and could always make up a party for cards.” |
| – Passons. | “Passons.” |
| – Passons? – покоробило Варвару Петровну. – Но в таком случае всё; вы извещены, мы живем с этих пор совершенно порознь. | “Passons?” Varvara Petrovna winced. “But, if so, that’s all. You’ve been informed that we shall live henceforward entirely apart.” |
| – И всё? Всё, что осталось от двадцати лет? Последнее прощание наше? | “And that’s all?” he said. “All that’s left of twenty years? Our last farewell?” |
| – Вы ужасно любите восклицать, Степан Трофимович. Нынче это совсем не в моде. Они говорят грубо, но просто. Дались вам наши двадцать лет! Двадцать лет обоюдного самолюбия и больше ничего. Каждое письмо ваше ко мне писано не ко мне, а для потомства. Вы стилист, а не друг, а дружба – это только прославленное слово, в сущности: взаимное излияние помой… | “You’re awfully fond of these exclamations, Stepan Trofimovitch. It’s not at all the fashion. Nowadays people talk roughly but simply. You keep harping on our twenty years! Twenty years of mutual vanity, and nothing more. Every letter you’ve written me was written not for me but for posterity. You’re a stylist, and not a friend, and friendship is only a splendid word. In reality—a mutual exchange of sloppiness.…” |
| – Боже, сколько чужих слов! Затверженные уроки! И на вас уже надели они свой мундир! Вы тоже в радости, вы тоже на солнце; chere, chere, за какое чечевичное варево продали вы им вашу свободу! | “Good heavens! How many sayings not your own! Lessons learned by heart! They’ve already put their uniform on you too. You, too, are rejoicing; you, too, are basking in the sunshine. Chère, chère, for what a mess of pottage you have sold them your freedom!” |
| – Я не попугай, чтобы повторять чужие слова, – вскипела Варвара Петровна. – Будьте уверены, что у меня свои слова накопились. Что сделали вы для меня в эти двадцать лет? Вы отказывали мне даже в книгах, которые я для вас выписывала и которые, если бы не переплетчик, остались бы неразрезанными. Что давали вы мне читать, когда я, в первые годы, просила вас руководить меня? Всё Капфиг да Капфиг. Вы ревновали даже к моему развитию и брали меры. А между тем над вами же все смеются. Признаюсь, я всегда вас считала только за критика; вы литературный критик и ничего более. Когда дорогой в Петербург я вам объявила, что намерена издавать журнал и посвятить ему всю мою жизнь, вы тотчас же поглядели на меня иронически и стали вдруг ужасно высокомерны. | “I’m not a parrot, to repeat other people’s phrases!” cried Varvara Petrovna, boiling over. “You may be sure I have stored up many sayings of my own. What have you been doing for me all these twenty years? You refused me even the books I ordered for you, though, except for the binder, they would have remained uncut. What did you give me to read when I asked you during those first years to be my guide? Always Kapfig, and nothing but Kapfig. You were jealous of my culture even, and took measures. And all the while every one’s laughing at you. I must confess I always considered you only as a critic. You are a literary critic and nothing more. When on the way to Petersburg I told you that I meant to found a journal and to devote my whole life to it, you looked at me ironically at once, and suddenly became horribly supercilious.” |
| – Это было не то, не то… мы тогда боялись преследований… | “That was not that, not that.… we were afraid then of persecution.…” |
| – Это было то самое, а преследований в Петербурге вы уж никак не могли бояться. Помните потом в феврале, когда пронеслась весть, вы вдруг прибежали ко мне перепуганный и стали требовать, чтоб я тотчас же дала вам удостоверение, в виде письма, что затеваемый журнал до вас совсем не касается, что молодые люди ходят ко мне, а не к вам, а что вы только домашний учитель, который живет в доме, потому что ему еще не додано жалованье, не так ли? Помните это вы? Вы отменно отличались всю вашу жизнь, Степан Трофимович. | “It was just that. And you couldn’t have been afraid of persecution in Petersburg at that time. Do you remember that in February, too, when the news of the emancipation came, you ran to me in a panic, and demanded that I should at once give you a written statement that the proposed magazine had nothing to do with you; that the young people had been coming to see me and not you; that you were only a tutor who lived in the house, only because he had not yet received his salary. Isn’t that so? Do remember that? You have distinguished yourself all your life, Stepan Trofimovitch.” |
| – Это была только одна минута малодушия, минута глаз на глаз, – горестно воскликнул он, – но неужели, неужели же всё порвать из-за таких мелких впечатлений? Неужели же ничего более не уцелело между нами за столь долгие годы? | “That was only a moment of weakness, a moment when we were alone,” he exclaimed mournfully. “But is it possible, is it possible, to break off everything for the sake of such petty impressions? Can it be that nothing more has been left between us after those long years?” |
| – Вы ужасно расчетливы; вы всё хотите так сделать, чтоб я еще оставалась в долгу. Когда вы воротились из-за границы, вы смотрели предо мною свысока и не давали мне выговорить слова, а когда я сама поехала и заговорила с вами потом о впечатлении после Мадонны, вы не дослушали и высокомерно стали улыбаться в свой галстук, точно я уж не могла иметь таких же точно чувств, как и вы. | “You are horribly calculating; you keep trying to leave me in your debt. When you came back from abroad you looked down upon me and wouldn’t let me utter a word, but when I came back myself and talked to you afterwards of my impressions of the Madonna, you wouldn’t hear me, you began smiling condescendingly into your cravat, as though I were incapable of the same feelings as you.” |
| – Это было не то, вероятно не то… J’ai oublié. | “It was not so. It was probably not so. J’ai oublié!” |
| – Нет, это было то самое, да и хвалиться-то было нечем предо мною, потому что всё это вздор и одна только ваша выдумка. Нынче никто, никто уж Мадонной не восхищается и не теряет на это времени, кроме закоренелых стариков. Это доказано. | “No; it was so,” she answered, “and, what’s more, you’ve nothing to pride yourself on. That’s all nonsense, and one of your fancies. Now, there’s no one, absolutely no one, in ecstasies over the Madonna; no one wastes time over it except old men who are hopelessly out of date. That’s established.” |
| – Уж и доказано? | “Established, is it?” |
| – Она совершенно ни к чему не служит. Эта кружка полезна, потому что в нее можно влить воды; этот карандаш полезен, потому что им можно всё записать, а тут женское лицо хуже всех других лиц в натуре. Попробуйте нарисовать яблоко и положите тут же рядом настоящее яблоко – которое вы возьмете? Небось не ошибетесь. Вот к чему сводятся теперь все ваши теории, только что озарил их первый луч свободного исследования. | “It’s of no use whatever. This jug’s of use because one can pour water into it. This pencil’s of use because you can write anything with it. But that woman’s face is inferior to any face in nature. Try drawing an apple, and put a real apple beside it. Which would you take? You wouldn’t make a mistake, I’m sure. This is what all our theories amount to, now that the first light of free investigation has dawned upon them.” |
| – Так, так. | “Indeed, indeed.” |
| – Вы усмехаетесь иронически. А что, например, говорили вы мне о милостыне? А между тем наслаждение от милостыни есть наслаждение надменное и безнравственное, наслаждение богача своим богатством, властию и сравнением своего значения с значением нищего. Милостыня и развращает и подающего и берущего и сверх того не достигает цели, потому что только усиливает нищенство. Лентяи, не желающие работать, толпятся около дающих как игроки у игорного стола, надеясь выиграть. А меж тем жалких грошей, которые им бросают, не достает и на сотую долю. Много ль вы роздали в вашу жизнь? Гривен восемь не более, припомните-ка. Постарайтесь вспомнить, когда вы подавали в последний раз; года два назад, а пожалуй четыре будет. Вы кричите и только делу мешаете. Милостыня и в теперешнем обществе должна быть законом запрещена. В новом устройстве совсем не будет бедных. | “You laugh ironically. And what used you to say to me about charity? Yet the enjoyment derived from charity is a haughty and immoral enjoyment. The rich man’s enjoyment in his wealth, his power, and in the comparison of his importance with the poor. Charity corrupts giver and taker alike; and, what’s more, does not attain its object, as it only increases poverty. Fathers who don’t want to work crowd round the charitable like gamblers round the gambling-table, hoping for gain, while the pitiful farthings that are flung them are a hundred times too little. Have you given away much in your life? Less than a rouble, if you try and think. Try to remember when last you gave away anything; it’ll be two years ago, maybe four. You make an outcry and only hinder things. Charity ought to be forbidden by law, even in the present state of society. In the new regime there will be no poor at all.” |
| – О, какое извержение чужих слов! Так уж и до нового устройства дошло? Несчастная, помоги вам бог! | “Oh, what an eruption of borrowed phrases! So it’s come to the new regime already? Unhappy woman, God help you!” |
| – Да, дошло, Степан Трофимович; вы тщательно скрывали от меня все новые идеи, теперь всем уже известные, и делали это единственно из ревности, чтоб иметь надо мною власть. Теперь даже эта Юлия на сто верст впереди меня. Но теперь и я прозрела. Я защищала вас, Степан Трофимович, сколько могла; вас решительно все обвиняют. | “Yes; it has, Stepan Trofimovitch. You carefully concealed all these new ideas from me, though every one’s familiar with them nowadays. And you did it simply out of jealousy, so as to have power over me. So that now even that Yulia is a hundred miles ahead of me. But now my eyes have been opened. I have defended you, Stepan Trofimovitch, all I could, but there is no one who does not blame you.” |
| – Довольно! – поднялся было он с места, – довольно! И что еще пожелаю вам, неужто раскаяния? | “Enough!” said he, getting up from his seat. “Enough! And what can I wish you now, unless it’s repentance?” |
| – Сядьте на минуту, Степан Трофимович, мне надо еще вас спросить. Вам передано было приглашение читать на литературном утре; это чрез меня устроилось. Скажите, что именно вы прочтете? | “Sit still a minute, Stepan Trofimovitch. I have another question to ask you. You’ve been told of the invitation to read at the literary matinée. It was arranged through me. Tell me what you’re going to read?” |
| – А вот именно об этой царице цариц, об этом идеале человечества, Мадонне Сикстинской, которая не стоит, по-вашему, стакана или карандаша. | “Why, about that very Queen of Queens, that ideal of humanity, the Sistine Madonna, who to your thinking is inferior to a glass or a pencil.” |
| – Так вы не из истории? – горестно изумилась Варвара Петровна. – Но вас слушать не будут. Далась же вам эта Мадонна! Ну что за охота, если вы всех усыпите? Будьте уверены, Степан Трофимович, что я единственно в вашем интересе говорю. То ли дело, если бы вы взяли какую-нибудь коротенькую, но занимательную средневековую придворную историйку, из испанской истории, или лучше сказать, один анекдот и наполнили бы его еще анекдотами и острыми словечками от себя. Там были пышные дворы, там были такие дамы, отравления. Кармазинов говорит, что странно будет, если уж и из испанской истории не прочесть чего-нибудь занимательного. | “So you’re not taking something historical?’” said Varvara Petrovna in mournful surprise. “But they won’t listen to you. You’ve got that Madonna on your brain. You seem bent on putting every one to sleep! Let me assure you, Stepan Trofimovitch, I am speaking entirely in your own interest. It would be a different matter if you would take some short but interesting story of mediæval court life from Spanish history, or, better still, some anecdote, and pad it out with other anecdotes and witty phrases of your own. There were magnificent courts then; ladies, you know, poisonings. Karmazinov says it would be strange if you couldn’t read something interesting from Spanish history.” |
| – Кармазинов, этот исписавшийся глупец, ищет для меня темы! | “Karmazinov—that fool who has written himself out—looking for a subject for me!” |
| – Кармазинов, этот почти государственный ум! Вы слишком дерзки на язык, Степан Трофимович. | “Karmazinov, that almost imperial intellect. You are too free in your language, Stepan Trofimovitch.” |
| – Ваш Кармазинов, это старая, исписавшаяся, обозленная баба! Chere, chere, давно ли вы так поработились ими, о, боже! | “Your Karmazinov is a spiteful old woman whose day is over. Chère, chère, how long have you been so enslaved by them? Oh God!” |
| – Я и теперь его терпеть не могу за важничание, но я отдаю справедливость и его уму. Повторяю, я защищала вас изо всех сил, сколько могла. И к чему непременно заявлять себя смешным и скучным? Напротив, выйдите на эстраду с почтенною улыбкой, как представитель прошедшего века, и расскажите три анекдота, со всем вашим остроумием, так, как вы только умеете иногда рассказать. Пусть вы старик, пусть вы отжившего века, пусть наконец отстали от них; но вы сами с улыбкой в этом сознаетесь в предисловии, и все увидят, что вы милый, добрый, остроумный обломок… Одним словом, человек старой соли и настолько передовой, что сам способен оценить во что следует всё безобразие иных понятии, которым до сих пор он следовал. Ну сделайте мне удовольствие, я вас прошу. | “I can’t endure him even now for the airs he gives himself. But I do justice to his intellect. I repeat, I have done my best to defend you as far as I could. And why do you insist on being absurd and tedious? On the contrary, come on to the platform with a dignified smile as the representative of the last generation, and tell them two or three anecdotes in your witty way, as only you can tell things sometimes. Though you may be an old man now, though you may belong to a past age, though you may have dropped behind them, in fact, yet you’ll recognise it yourself, with a smile, in your preface, and all will see that you’re an amiable, good-natured, witty relic … in brief, a man of the old savour, and so far advanced as to be capable of appreciating at their value all the absurdities of certain ideas which you have hitherto followed. Come, as a favour to me, I beg you.” |
| – Chere, довольно! Не просите, не могу. Я прочту о Мадонне, но подыму бурю, которая или раздавит их всех, или поразит одного меня! | “Chère, enough. Don’t ask me. I can’t. I shall speak of the Madonna, but I shall raise a storm that will either crush them all or shatter me alone.” |
| – Наверно одного вас, Степан Трофимович. | “It will certainly be you alone, Stepan Trofimovitch.” |
| < < < | > > > |
| Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
Demons, by Fyodor Dostoevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 