Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky Bilingual Book Russian/English

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Бесы. Роман Федора Достоевского

Бесы. Роман Федора ДостоевскогоDemons, by Fyodor Dostoevsky
< < <> > >
ЧАСТЬ ВТОРАЯPart 2
Глава VChapter V
– Таков мой жребий. Я расскажу о том подлом рабе, о том вонючем и развратном лакее, который первый взмостится на лестницу с ножницами в руках и раздерет божественный лик великого идеала, во имя равенства, зависти и… пищеварения. Пусть прогремит мое проклятие, и тогда, тогда…“Such is my fate. I will speak of the contemptible slave, of the stinking, depraved flunkey who will first climb a ladder with scissors in his hands, and slash to pieces the divine image of the great ideal, in the name of equality, envy, and … digestion. Let my curse thunder out upon them, and then—then …”
– В сумасшедший дом?“The madhouse?”
– Может быть. Но во всяком случае, останусь ли я побежденным или победителем, я в тот же вечер возьму мою суму, нищенскую суму мою, оставлю все мои пожитки, все подарки ваши, все пенсионы и обещания будущих благ и уйду пешком, чтобы кончить жизнь у купца гувернером, либо умереть где-нибудь с голоду под забором. Я сказал. Alea jacta est!“Perhaps. But in any case, whether I shall be left vanquished or victorious, that very evening I shall take my bag, my beggar’s bag. I shall leave all my goods and chattels, all your presents, all your pensions and promises of future benefits, and go forth on foot to end my life a tutor in a merchant’s family or to die somewhere of hunger in a ditch. I have said it. Alea jacta est.”
Он приподнялся снова.He got up again.
– Я была уверена, – поднялась, засверкав глазами, Варвара Петровна, – уверена уже годы, что вы именно на то только и живете, чтобы под конец опозорить меня и мой дом клеветой! Что вы хотите сказать вашим гувернерством у купца или смертью под забором? Злость, клевета и ничего больше!“I’ve been convinced for years,” said Varvara Petrovna, getting up with flashing eyes, “that your only object in life is to put me and my house to shame by your calumnies! What do you mean by being a tutor in a merchant’s family or dying in a ditch? It’s spite, calumny, and nothing more.”
– Вы всегда презирали меня; но я кончу как рыцарь верный моей даме, ибо ваше мнение было мне всегда дороже всего. С этой минуты не принимаю ничего, а чту бескорыстно.“You have always despised me. But I will end like a knight, faithful to my lady. Your good opinion has always been dearer to me than anything. From this moment I will take nothing, but will worship you disinterestedly.”
– Как это глупо!“How stupid that is!”
– Вы всегда не уважали меня. Я мог иметь бездну слабостей. Да, я вас объедал; я говорю языком нигилизма; но объедать никогда не было высшим принципом моих поступков. Это случилось так, само собою, я не знаю как… Я всегда думал, что между нами остается нечто высшее еды, и – никогда, никогда не был я подлецом! Итак, в путь, чтобы поправить дело! В поздний путь, на дворе поздняя осень, туман лежит над полями, мерзлый, старческий иней покрывает будущую дорогу мою, а ветер завывает о близкой могиле… Но в путь, в путь, в новый путь:“You have never respected me. I may have had a mass of weaknesses. Yes, I have sponged on you. I speak the language of nihilism, but sponging has never been the guiding motive of my action. It has happened so of itself. I don’t know how.… I always imagined there was something higher than meat and drink between us, and—I’ve never, never been a scoundrel! And so, to take the open road, to set things right. I set off late, late autumn out of doors, the mist lies over the fields, the hoarfrost of old age covers the road before me, and the wind howls about the approaching grave.… But so forward, forward, on my new way
“Полон чистою любовью,‘Filled with purest love and fervour,
Верен сладостной мечте…”Faith which my sweet dream did yield.
О, прощайте мечты мои! Двадцать лет! Alea jacta est.Oh, my dreams. Farewell. Twenty years. Alea jacta est!”
Лицо его было обрызгано прорвавшимися вдруг слезами; он взял свою шляпу.His face was wet with a sudden gush of tears. He took his hat.
– Я ничего не понимаю по-латыни, – проговорила Варвара Петровна, изо всех сил скрепляя себя.“I don’t understand Latin,” said Varvara Petrovna, doing her best to control herself.
Кто знает, может быть ей тоже хотелось заплакать, но негодование и каприз еще раз взяли верх:
Akirill.com
Who knows, perhaps, she too felt like crying. But caprice and indignation once more got the upper hand.
– Я знаю только одно, именно, что всё это шалости. Никогда вы не в состоянии исполнить ваших угроз, полных эгоизма. Никуда вы не пойдете, ни к какому купцу, а преспокойно кончите у меня на руках, получая пенсион и собирая ваших ни на что не похожих друзей по вторникам. Прощайте, Степан Трофимович.“I know only one thing, that all this is childish nonsense. You will never be capable of carrying out your threats, which are a mass of egoism. You will set off nowhere, to no merchant; you’ll end very peaceably on my hands, taking your pension, and receiving your utterly impossible friends on Tuesdays. Good-bye, Stepan Trofimovitch.”
– Alea jacta est! – глубоко поклонился он ей и воротился домой еле живой от волнения.“Alea jacta est!” He made her a deep bow, and returned home, almost dead with emotion.
ГЛАВА ШЕСТАЯ.CHAPTER VI
Петр Степанович в хлопотахPYOTR STEPANOVITCH IS BUSY
I.I.
День праздника был назначен окончательно, а фон-Лембке становился всё грустнее и задумчивее. Он был полон странных и зловещих предчувствий, и это сильно беспокоило Юлию Михайловну. Правда, не всё обстояло благополучно. Прежний мягкий губернатор наш оставил управление не совсем в порядке; в настоящую минуту надвигалась холера; в иных местах объявился сильный скотский падеж; всё лето свирепствовали по городам и селам пожары, а в народе всё сильнее и сильнее укоренялся глупый ропот о поджогах. Грабительство возросло вдвое против прежних размеров. Но всё бы это, разумеется, было более чем обыкновенно, если бы при этом не было других более веских причин, нарушавших спокойствие доселе счастливого Андрея Антоновича.The date of the fête was definitely fixed, and Von Lembke became more and more depressed. He was full of strange and sinister forebodings, and this made Yulia Mihailovna seriously uneasy. Indeed, things were not altogether satisfactory. Our mild governor had left the affairs of the province a little out of gear; at the moment we were threatened with cholera; serious outbreaks of cattle plague had appeared in several places; fires were prevalent that summer in towns and villages; whilst among the peasantry foolish rumours of incendiarism grew stronger and stronger. Cases of robbery were twice as numerous as usual. But all this, of course, would have been perfectly ordinary had there been no other and more weighty reasons to disturb the equanimity of Andrey Antonovitch, who had till then been in good spirits.
Всего более поражало Юлию Михайловну, что он с каждым днем становился молчаливее и, странное дело, скрытнее. И чего бы, кажется, ему было скрывать? Правда, он редко ей возражал и большею частию совершенно повиновался. По ее настоянию были, например, проведены две или три меры, чрезвычайно рискованные и чуть ли не противозаконные, в видах усиления губернаторской власти. Было сделано несколько зловещих потворств с тою же целию; люди, например, достойные суда и Сибири, единственно по ее настоянию, были представлены к награде. На некоторые жалобы и запросы положено было систематически не отвечать. Всё это обнаружилось впоследствии. Лембке не только всё подписывал, но даже и не обсуждал вопроса о мере участия своей супруги в исполнении его собственных обязанностей. Зато вдруг начинал временами дыбиться из-за “совершенных пустяков” и удивлял Юлию Михайловну. Конечно, за дни послушания он чувствовал потребность вознаградить себя маленькими минутами бунта. К сожалению, Юлия Михайловна, несмотря на всю свою проницательность, не могла понять этой благородной тонкости в благородном характере. Увы! ей было не до того, я от этого произошло много недоумений.What struck Yulia Mihailovna most of all was that he became more silent and, strange to say, more secretive every day. Yet it was hard to imagine what he had to hide. It is true that he rarely opposed her and as a rule followed her lead without question. At her instigation, for instance, two or three regulations of a risky and hardly legal character were introduced with the object of strengthening the authority of the governor. There were several ominous instances of transgressions being condoned with the same end in view; persons who deserved to be sent to prison and Siberia were, solely because she insisted, recommended for promotion. Certain complaints and inquiries were deliberately and systematically ignored. All this came out later on. Not only did Lembke sign everything, but he did not even go into the question of the share taken by his wife in the execution of his duties. On the other hand, he began at times to be restive about “the most trifling matters,” to the surprise of Yulia Mihailovna. No doubt he felt the need to make up for the days of suppression by brief moments of mutiny. Unluckily, Yulia Mihailovna was unable, for all her insight, to understand this honourable punctiliousness in an honourable character. Alas, she had no thought to spare for that, and that was the source of many misunderstandings.
Мне не-стать, да и не сумею я рассказывать об иных вещах. Об административных ошибках рассуждать тоже не мое дело, да и всю эту административную сторону я устраняю совсем. Начав хронику, я задался другими задачами. Кроме того многое обнаружится назначенным теперь в нашу губернию следствием, стоит только немножко подождать. Однако всё-таки нельзя миновать иных разъяснений.There are some things of which it is not suitable for me to write, and indeed I am not in a position to do so. It is not my business to discuss the blunders of administration either, and I prefer to leave out this administrative aspect of the subject altogether. In the chronicle I have begun I’ve set before myself a different task. Moreover a great deal will be brought to light by the Commission of Inquiry which has just been appointed for our province; it’s only a matter of waiting a little. Certain explanations, however, cannot be omitted.
Akirill.com
Но продолжаю о Юлии Михайловне. Бедная дама (я очень сожалею о ней) могла достигнуть всего, что так влекло и манило ее (славы и прочего) вовсе без таких сильных и эксцентрических движений, какими она задалась у нас с самого первого шага. Но от избытка ли поэзии, от долгих ли грустных неудач первой молодости, она вдруг, с переменой судьбы, почувствовала себя как-то слишком уж особенно призванною, чуть ли не помазанною, “над коей вспыхнул сей язык”, а в языке-то этом и заключалась беда: всё-таки ведь он не шиньйон, который может накрыть каждую женскую голову. Но в этой истине всего труднее уверить женщину; напротив, кто захочет поддакивать, тот и успеет, а поддакивали ей взапуски. Бедняжка разом очутилась игралищем самых различных влияний, в то же время вполне воображая себя оригинальною. Многие мастера погрели около нее руки и воспользовались ее простодушием в краткий срок ее губернаторства. И что за каша выходила тут под видом самостоятельности! Ей нравились и крупное землевладение, и аристократический элемент, и усиление губернаторской власти, и демократический элемент, и новые учреждения, и порядок, и вольнодумство, и социальные идейки, и строгий тон аристократического салона, и развязность чуть не трактирная окружавшей ее молодежи. Она мечтала дать счастье и примирить непримиримое, вернее же, соединить всех и всё в обожании собственной ее особы. Были у ней и любимцы; Петр Степанович, действуя между прочим (грубейшею лестью, ей очень нравился. Но он нравился ей и по другой причине, самой диковинной и самой характерно рисующей бедную даму: она всё надеялась, что он укажет ей целый государственный заговор! Как ни трудно это представить, а это было так. Ей почему-то казалось, что в губернии непременно укрывается государственный заговор. Петр Степанович своим молчанием в одних случаях и намеками в других способствовал укоренению ее странной идеи. Она же воображала его в связях со всем, что есть в России революционного, но в то же время ей преданным до обожания. Открытие заговора, благодарность из Петербурга, карьера впереди, воздействие “лаской” на молодежь для удержания ее на краю, – всё это вполне уживалось в фантастической ее голове. Ведь спасла же она, покорила же она Петра Степановича (в этом она была почему-то неотразимо уверена), спасет и других. Никто, никто из них не погибнет, она спасет их всех; она их рассортирует; она так о них доложит; она поступит в видах высшей справедливости, и даже может быть история и весь русский либерализм благословят ее имя; а заговор всё-таки будет открыт. Все выгоды разом.But to return to Yulia Mihailovna. The poor lady (I feel very sorry for her) might have attained all that attracted and allured her (renown and so on) without any such violent and eccentric actions as she resolved upon at the very first step. But either from an exaggerated passion for the romantic or from the frequently blighted hopes of her youth, she felt suddenly, at the change of her fortunes, that she had become one of the specially elect, almost God’s anointed, “over whom there gleamed a burning tongue of fire,” and this tongue of flame was the root of the mischief, for, after all, it is not like a chignon, which will fit any woman’s head. But there is nothing of which it is more difficult to convince a woman than of this; on the contrary, anyone who cares to encourage the delusion in her will always be sure to meet with success. And people vied with one another in encouraging the delusion in Yulia Mihailovna. The poor woman became at once the sport of conflicting influences, while fully persuaded of her own originality. Many clever people feathered their nests and took advantage of her simplicity during the brief period of her rule in the province. And what a jumble there was under this assumption of independence! She was fascinated at the same time by the aristocratic element and the system of big landed properties and the increase of the governor’s power, and the democratic element, and the new reforms and discipline, and free-thinking and stray Socialistic notions, and the correct tone of the aristocratic salon and the free-and-easy, almost pot-house, manners of the young people that surrounded her. She dreamed of “giving happiness” and reconciling the irreconcilable, or, rather, of uniting all and everything in the adoration of her own person. She had favourites too; she was particularly fond of Pyotr Stepanovitch, who had recourse at times to the grossest flattery in dealing with her. But she was attracted by him for another reason, an amazing one, and most characteristic of the poor lady: she was always hoping that he would reveal to her a regular conspiracy against the government. Difficult as it is to imagine such a thing, it really was the case. She fancied for some reason that there must be a nihilist plot concealed in the province. By his silence at one time and his hints at another Pyotr Stepanovitch did much to strengthen this strange idea in her. She imagined that he was in communication with every revolutionary element in Russia but at the same time passionately devoted to her. To discover the plot, to receive the gratitude of the government, to enter on a brilliant career, to influence the young “by kindness,” and to restrain them from extremes—all these dreams existed side by side in her fantastic brain. She had saved Pyotr Stepanovitch, she had conquered him (of this she was for some reason firmly convinced); she would save others. None, none of them should perish, she should save them all; she would pick them out; she would send in the right report of them; she would act in the interests of the loftiest justice, and perhaps posterity and Russian liberalism would bless her name; yet the conspiracy would be discovered. Every advantage at once.
Но всё-таки требовалось, чтобы хоть к празднику Андрей Антонович стал посветлее. Надо было непременно его развеселить и успокоить. С этою целию она командировала к нему Петра Степановича, в надежде повлиять на его уныние каким-нибудь ему известным, успокоительным способом. Может быть даже какими-нибудь сообщениями так сказать пряма из первых уст. На его ловкость она вполне надеялась. Петр Степанович уже давно не был в кабинете господина фон-Лембке. Он разлетелся к нему именно в ту самую минуту, когда пациент находился в особенно тугом настроении.Still it was essential that Andrey Antonovitch should be in rather better spirits before the festival. He must be cheered up and reassured. For this purpose she sent Pyotr Stepanovitch to him in the hope that he would relieve his depression by some means of consolation best known to himself, perhaps by giving him some information, so to speak, first hand. She put implicit faith in his dexterity.
It was some time since Pyotr Stepanovitch had been in Mr. von Lembke’s study. He popped in on him just when the sufferer was in a most stubborn mood.
II.II.
Произошла одна комбинация, которую господин фон-Лембке никак не мог разрешить. В уезде (в том самом, в котором пировал недавно Петр Степанович) один подпоручик подвергся словесному выговору своего ближайшего командира. Случилось это пред всею ротой. Подпоручик был еще молодой человек, недавно из Петербурга, всегда молчаливый и угрюмый, важный с виду, хотя в то же время маленький, толстый и краснощекий. Он не вынес выговора и вдруг бросился на командира с каким-то неожиданным взвизгом, удивившим всю роту, как-то дико наклонив голову; ударил и изо всей силы укусил его в плечо; насилу могли оттащить. Сомнения не было, что сошел с ума, по крайней мере обнаружилось, что в последнее время он замечен был в самых невозможных странностях. Выбросил, например, из квартиры своей два хозяйские образа и один из них изрубил топором; в своей же комнате разложил на подставках, в виде трех налоев, сочинения Фохта, Молешота и Бюхнера, и пред каждым налоем зажигал восковые церковные свечки. По количеству найденных у него книг можно было заключить, что человек он начитанный. Если б у него было пятьдесят тысяч франков, то он уплыл бы может быть на Маркизские острова, как тот “кадет”, о котором упоминает с таким веселым юмором г. Герцен в одном из своих сочинений. Когда его взяли, то в карманах его и в квартире нашли целую пачку самых отчаянных прокламаций.A combination of circumstances had arisen which Mr. von Lembke was quite unable to deal with. In the very district where Pyotr Stepanovitch had been having a festive time a sub-lieutenant had been called up to be censured by his immediate superior, and the reproof was given in the presence of the whole company. The sub-lieutenant was a young man fresh from Petersburg, always silent and morose, of dignified appearance though small, stout, and rosy-cheeked. He resented the reprimand and suddenly, with a startling shriek that astonished the whole company, he charged at his superior officer with his head bent down like a wild beast’s, struck him, and bit him on the shoulder with all his might; they had difficulty in getting him off. There was no doubt that he had gone out of his mind; anyway, it became known that of late he had been observed performing incredibly strange actions. He had, for instance, flung two ikons belonging to his landlady out of his lodgings and smashed up one of them with an axe; in his own room he had, on three stands resembling lecterns, laid out the works of Vogt, Moleschott, and Buchner, and before each lectern he used to burn a church wax-candle. From the number of books found in his rooms it could be gathered that he was a well-read man. If he had had fifty thousand francs he would perhaps have sailed to the island of Marquisas like the “cadet” to whom Herzen alludes with such sprightly humour in one of his writings. When he was seized, whole bundles of the most desperate manifestoes were found in his pockets and his lodgings.
Прокламации сами по себе тоже дело пустое и, по-моему, вовсе не хлопотливое. Мало ли мы их видали. При том же это были и не новые прокламации: такие же точно, как говорили потом, были недавно рассыпаны в Х-ской губернии, а Липутин, ездивший месяца полтора назад в уезд и в соседнюю губернию, уверял, что уже тогда видел там такие же точно листки. Но поразило Андрея Антоновича главное то, что управляющий на Шпигулинской фабрике доставил как раз в то же время в полицию две или три пачки совершенно таких же точно листочков как и у подпоручика, подкинутых ночью на фабрике. Пачки были еще и не распакованы, и никто из рабочих не успел прочесть ни одной. Факт был глупенький, но Андрей Антонович усиленно задумался. Дело представлялось ему в неприятно сложном виде.Manifestoes are a trivial matter too, and to my thinking not worth troubling about. We have seen plenty of them. Besides, they were not new manifestoes; they were, it was said later, just the same as had been circulated in the X province, and Liputin, who had travelled in that district and the neighbouring province six weeks previously, declared that he had seen exactly the same leaflets there then. But what struck Andrey Antonovitch most was that the overseer of Shpigulin’s factory had brought the police just at the same time two or three packets of exactly the same leaflets as had been found on the lieutenant. The bundles, which had been dropped in the factory in the night, had not been opened, and none of the factory-hands had had time to read one of them. The incident was a trivial one, but it set Andrey Antonovitch pondering deeply. The position presented itself to him in an unpleasantly complicated light.
В этой фабрике Шпигулиных только что началась тогда та самая “шпигулинская история”, о которой так много у нас прокричали и которая с такими вариантами перешла и в столичные газеты. Недели с три назад заболел там и умер один рабочий азиятскою холерой; потом заболело еще несколько человек. Все в городе струсили, потому что холера надвигалась из соседней губернии. Замечу, что у нас были приняты по возможности удовлетворительные санитарные меры для встречи непрошенной гостьи. Но фабрику Шпигулиных, миллионеров и людей со связями, как-то просмотрели. И вот вдруг все стали вопить, что в ней-то и таится корень и рассадник болезни, что на самой фабрике и особенно в помещениях рабочих такая закоренелая нечистота, что если б и не было совсем холеры, то она должна была бы там сама зародиться. Меры, разумеется, были тотчас же приняты, и Андрей Антонович энергически настоял на немедленном их исполнении. Фабрику очистили недели в три, но Шпигулины неизвестно почему ее закрыли. Один брат Шпигулин постоянно проживал в Петербурге, а другой, после распоряжения начальства об очистке, уехал в Москву. Управляющий приступил к расчету работников и, как теперь оказывается, нагло мошенничал. Работники стали роптать, хотели расчета справедливого, по глупости ходили в полицию, впрочем без большого крика и вовсе уже не так волновались. Вот в это-то время и доставлены были Андрею Антоновичу прокламации от управляющего.In this factory the famous “Shpigulin scandal” was just then brewing, which made so much talk among us and got into the Petersburg and Moscow papers with all sorts of variations. Three weeks previously one of the hands had fallen ill and died of Asiatic cholera; then several others were stricken down. The whole town was in a panic, for the cholera was coming nearer and nearer and had reached the neighbouring province. I may observe that satisfactory sanitary measures had been, so far as possible, taken to meet the unexpected guest. But the factory belonging to the Shpigulins, who were millionaires and well-connected people, had somehow been overlooked. And there was a sudden outcry from every one that this factory was the hot-bed of infection, that the factory itself, and especially the quarters inhabited by the workpeople, were so inveterately filthy that even if cholera had not been in the neighbourhood there might well have been an outbreak there. Steps were immediately taken, of course, and Andrey Antonovitch vigorously insisted on their being carried out without delay within three weeks. The factory was cleansed, but the Shpigulins, for some unknown reason, closed it. One of the Shpigulin brothers always lived in Petersburg and the other went away to Moscow when the order was given for cleansing the factory. The overseer proceeded to pay off the workpeople and, as it appeared, cheated them shamelessly. The hands began to complain among themselves, asking to be paid fairly, and foolishly went to the police, though without much disturbance, for they were not so very much excited. It was just at this moment that the manifestoes were brought to Andrey Antonovitch by the overseer.
Петр Степанович влетел в кабинет не доложившись, как добрый друг и свой человек, да и к тому же с поручением от Юлии Михайловны. Увидев его, фон-Лембке угрюмо нахмурился и неприветливо остановился у стола. До этого он расхаживал по кабинету и толковал о чем-то глаз на глаз с чиновником своей канцелярии Блюмом, чрезвычайно неуклюжим и угрюмым немцем, которого привез с собой из Петербурга, несмотря на сильнейшую оппозицию Юлии Михайловны. Чиновник при входе Петра Степановича отступил к дверям, но не вышел. Петру Степановичу даже показалось, что он как-то знаменательно переглянулся с своим начальником.Pyotr Stepanovitch popped into the study unannounced, like an intimate friend and one of the family; besides, he had a message from Yulia Mihailovna. Seeing him, Lembke frowned grimly and stood still at the table without welcoming him. Till that moment he had been pacing up and down the study and had been discussing something tête-à-tête with his clerk Blum, a very clumsy and surly German whom he had brought with him from Petersburg, in spite of the violent opposition of Yulia Mihailovna. On Pyotr Stepanovitch’s entrance the clerk had moved to the door, but had not gone out. Pyotr Stepanovitch even fancied that he exchanged significant glances with his chief.
– Ого, поймал таки вас; скрытный градоначальник! – возопил смеясь Петр Степанович и накрыл ладонью лежавшую на столе прокламацию, – это умножит вашу коллекцию, а?“Aha, I’ve caught you at last, you secretive monarch of the town!” Pyotr Stepanovitch cried out laughing, and laid his hand over the manifesto on the table. “This increases your collection, eh?”
Андрей Антонович вспыхнул. Что-то вдруг как бы перекосилось в его лице.Andrey Antonovitch flushed crimson; his face seemed to twitch.
– Оставьте, оставьте сейчас! – вскричал он, вздрогнув от гнева, – и не смейте… сударь…“Leave off, leave off at once!” he cried, trembling with rage. “And don’t you dare … sir …”
– Чего вы так? Вы, кажется, сердитесь?“What’s the matter with you? You seem to be angry!”
– Позвольте вам заметить, милостивый государь, что я вовсе не намерен отселе терпеть вашего sans façon и прошу вас припомнить…“Allow me to inform you, sir, that I’ve no intention of putting up with your sans façon henceforward, and I beg you to remember …”
– Фу, чорт, да ведь он и в самом деле!“Why, damn it all, he is in earnest!”
– Молчите же, молчите! – затопал по ковру ногами фон-Лембке, – и не смейте…“Hold your tongue, hold your tongue”—Von Lembke stamped on the carpet—“and don’t dare …”
Бог знает до чего бы дошло. Увы, тут было еще одно обстоятельство помимо всего, совсем неизвестное ни Петру Степановичу, ни даже самой Юлии Михайловне. Несчастный Андрей Антонович дошел до такого расстройства, что, в последние дни, про себя стал ревновать свою супругу к Петру Степановичу. В уединении, особенно по ночам, он выносил неприятнейшие минуты.God knows what it might have come to. Alas, there was one circumstance involved in the matter of which neither Pyotr Stepanovitch nor even Yulia Mihailovna herself had any idea. The luckless Andrey Antonovitch had been so greatly upset during the last few days that he had begun to be secretly jealous of his wife and Pyotr Stepanovitch. In solitude, especially at night, he spent some very disagreeable moments.
Akirill.com
– А я думал, если человек два дня сряду за полночь читает вам наедине свой роман и хочет вашего мнения, то уж сам по крайней мере вышел из этих официальностей… Меня Юлия Михайловна принимает на короткой ноге; как вас тут распознаешь? – с некоторым даже достоинством произнес Петр Степанович. – Вот вам кстати и ваш роман, – положил он на стол большую, вескую, свернутую в трубку тетрадь, наглухо обернутую синею бумагой.“Well, I imagined that if a man reads you his novel two days running till after midnight and wants to hear your opinion of it, he has of his own act discarded official relations, anyway.… Yulia Mihailovna treats me as a friend; there’s no making you out,” Pyotr Stepanovitch brought out, with a certain dignity indeed. “Here is your novel, by the way.” He laid on the table a large heavy manuscript rolled up in blue paper.
Лембке покраснел и замялся.Lembke turned red and looked embarrassed.
– Где же вы отыскали? – осторожно спросил он с приливом радости, которую сдержать не мог, но сдерживал однако ж изо всех сил.“Where did you find it?” he asked discreetly, with a rush of joy which he was unable to suppress, though he did his utmost to conceal it.
– Вообразите, как была в трубке, так и скатилась за комод. Я, должно быть, как вошел, бросил ее тогда неловко на комод. Только третьего дня отыскали, полы мыли, задали же вы мне однако работу!“Only fancy, done up like this, it rolled under the chest of drawers. I must have thrown it down carelessly on the chest when I went out. It was only found the day before yesterday, when the floor was scrubbed. You did set me a task, though!”
Лембке строго опустил глаза.Lembke dropped his eyes sternly.
– Две ночи сряду не спал по вашей милости. Третьего дня еще отыскали, а я удержал, всё читал, днем-то некогда, так я по ночам. Ну-с, и – недоволен: мысль не моя. Да наплевать однако, критиком никогда не бывал, но – оторваться, батюшка, не мог, хоть и недоволен! Четвертая и пятая главы это… это… это… чорт знает что такое! И сколько юмору у вас напихано, хохотал. Как вы однако ж умеете поднять на смех sans que cela paraisse! Ну, там, в девятой, десятой, это всё про любовь, не мое дело; эффектно однако; за письмом Игренева чуть не занюнил, хотя вы его так тонко выставили… Знаете, оно чувствительно, а в то же время вы его как бы фальшивым боком хотите выставить, ведь так? Угадал я или нет? Ну, а за конец просто избил бы вас. Ведь вы что проводите? Ведь это то же прежнее обоготворение семейного счастия, приумножения детей, капиталов, стали жить-поживать да добра наживать, помилуйте! Читателя очаруете, потому что даже я оторваться не мог, да ведь тем сквернее. Читатель глуп попрежнему, следовало бы его умным людям расталкивать, а вы… Ну да довольно однако, прощайте. Не сердитесь в другой раз; я пришел было вам два словечка нужных сказать; да вы какой-то такой…“I haven’t slept for the last two nights, thanks to you. It was found the day before yesterday, but I kept it, and have been reading it ever since. I’ve no time in the day, so I’ve read it at night. Well, I don’t like it; it’s not my way of looking at things. But that’s no matter; I’ve never set up for being a critic, but I couldn’t tear myself away from it, my dear man, though I didn’t like it! The fourth and fifth chapters are … they really are … damn it all, they are beyond words! And what a lot of humour you’ve packed into it; it made me laugh! How you can make fun of things sans que cela paraisse! As for the ninth and tenth chapters, it’s all about love; that’s not my line, but it’s effective though. I was nearly blubbering over Egrenev’s letter, though you’ve shown him up so cleverly.… You know, it’s touching, though at the same time you want to show the false side of him, as it were, don’t you? Have I guessed right? But I could simply beat you for the ending. For what are you setting up? Why, the same old idol of domestic happiness, begetting children and making money; ‘they were married and lived happy ever afterwards’—come, it’s too much! You will enchant your readers, for even I couldn’t put the book down; but that makes it all the worse! The reading public is as stupid as ever, but it’s the duty of sensible people to wake them up, while you … But that’s enough. Good-bye. Don’t be cross another time; I came in to you because I had a couple of words to say to you, but you are so unaccountable …”
Андрей Антонович между тем взял свой роман и запер на ключ в дубовый книжный шкаф, успев между прочим, мигнуть Блюму, чтобы тот стушевался. Тот исчез с вытянутым и грустным лицом.Andrey Antonovitch meantime took his novel and locked it up in an oak bookcase, seizing the opportunity to wink to Blum to disappear. The latter withdrew with a long, mournful face.
– Я не какой-то такой, а я просто… всё неприятности, – пробормотал он нахмурясь, но уже без гнева и подсаживаясь к столу; – садитесь и скажите ваши два слова. Я вас давно не видал, Петр Степанович, и только не влетайте вы вперед с вашею манерой… иногда при делах оно…“I am not unaccountable, I am simply … nothing but annoyances,” he muttered, frowning but without anger, and sitting down to the table. “Sit down and say what you have to say. It’s a long time since I’ve seen you, Pyotr Stepanovitch, only don’t burst upon me in the future with such manners … sometimes, when one has business, it’s …”
– Манеры у меня одни…“My manners are always the same.…”
– Знаю-с, и верю, что вы без намерения, но иной раз находишься в хлопотах… Садитесь же.“I know, and I believe that you mean nothing by it, but sometimes one is worried.… Sit down.”
Петр Степанович разлегся на диване и мигом поджал под себя ноги.Pyotr Stepanovitch immediately lolled back on the sofa and drew his legs under him.
III.III.
– Это в каких же вы хлопотах; неужто эти пустяки? – кивнул он на прокламацию. – Я вам таких листков сколько угодно натаскаю, еще в Х-ской губернии познакомился.“What sort of worries? Surely not these trifles?” He nodded towards the manifesto. “I can bring you as many of them as you like; I made their acquaintance in X province.”
– То-есть в то время, как вы там проживали?“You mean at the time you were staying there?”
– Ну, разумеется, не в мое отсутствие. Еще она с виньеткой, топор наверху нарисован. Позвольте (он взял прокламацию); ну да, топор и тут; та самая, точнехонько.“Of course, it was not in my absence. I remember there was a hatchet printed at the top of it. Allow me.” (He took up the manifesto.) “Yes, there’s the hatchet here too; that’s it, the very same.”
– Да, топор. Видите топор.“Yes, here’s a hatchet. You see, a hatchet.”
– Что ж, топора испугались?“Well, is it the hatchet that scares you?”
– Я не топора-с… и не испугался-с, но дело это… дело такое, тут обстоятельства.“No, it’s not … and I am not scared; but this business … it is a business; there are circumstances.”
– Какие? Что с фабрики-то принесли? Хе, хе. А знаете, у вас на этой фабрике сами рабочие скоро будут писать прокламации..“What sort? That it’s come from the factory? He he! But do you know, at that factory the workpeople will soon be writing manifestoes for themselves.”
– Как это? – строго уставился фон-Лембке.“What do you mean?” Von Lembke stared at him severely.
– Да так. Вы и смотрите на них. Слишком вы мягкий человек, Андрей Антонович; романы пишете. А тут надо бы по-старинному.“What I say. You’ve only to look at them. You are too soft, Andrey Antonovitch; you write novels. But this has to be handled in the good old way.”
– Что такое по-старинному, что за советы? Фабрику вычистили; я велел, и вычистили.“What do you mean by the good old way? What do you mean by advising me? The factory has been cleaned; I gave the order and they’ve cleaned it.”
– А между рабочими бунт. Перепороть их сплошь, и дело с концом.“And the workmen are in rebellion. They ought to be flogged, every one of them; that would be the end of it.”
– Бунт? Вздор это; я велел, и вычистили.“In rebellion? That’s nonsense; I gave the order and they’ve cleaned it.”
– Эх, Андрей Антонович, мягкий вы человек!“Ech, you are soft, Andrey Antonovitch!”
– Я, во-первых, вовсе не такой уж мягкий, а во-вторых… – укололся было опять фон-Лембке. Он разговаривал с молодым человеком через силу, из любопытства, не скажет ли тот чего новенького.“In the first place, I am not so soft as you think, and in the second place …” Von Lembke was piqued again. He had exerted himself to keep up the conversation with the young man from curiosity, wondering if he would tell him anything new.
– А-а, опять старая знакомая! – перебил Петр Степанович, нацелившись на другую бумажку под преспапье, тоже в роде прокламации, очевидно заграничной печати, но в стихах; – ну эту я наизусть знаю: Светлая Личность! Посмотрим; ну так, Светлая Личность и есть. Знаком с этой личностью еще с заграницы. Где откопали?“Ha ha, an old acquaintance again,” Pyotr Stepanovitch interrupted, pouncing on another document that lay under a paper-weight, something like a manifesto, obviously printed abroad and in verse. “Oh, come, I know this one by heart, ‘A Noble Personality.’ Let me have a look at it—yes, ‘A Noble Personality’ it is. I made acquaintance with that personality abroad. Where did you unearth it?”
– Вы говорите, что видели за границей? – встрепенулся фон-Лембке.“You say you’ve seen it abroad?” Von Lembke said eagerly.
– Еще бы, четыре месяца назад, или даже пять.“I should think so, four months ago, or may be five.”
– Как много вы однако за границей видели, – тонко посмотрел фон-Лембке. Петр Степанович, не слушая, развернул бумажку и прочел вслух стихотворение: СВЕТЛАЯ ЛИЧНОСТЬ.“You seem to have seen a great deal abroad.” Von Lembke looked at him subtly. Pyotr Stepanovitch, not heeding him, unfolded the document and read the poem aloud:
“A NOBLE PERSONALITY
Он незнатной был породы,
Он возрос среди народа,
Но гонимый местью царской,
Злобной завистью боярской,
Он обрек себя страданью,
Казням, пыткам, истязанью,
И пошел вещать народу
Братство, равенство, свободу.
И, восстанье начиная,
Он бежал в чужие краи,
Из царева каземата,
От кнута, щипцов и ката.
А народ, восстать готовый
Из-под участи суровой,
От Смоленска до Ташкента
С нетерпеньем ждал студента.
Ждал его он поголовно,
Чтоб идти беспрекословно
Порешить в конец боярство,
Порешить совсем и царство,
Сделать общими именья
И предать навеки мщенью
Церкви, браки и семейство –
Мира старого злодейство!



“He was not of rank exalted,
He was not of noble birth,
He was bred among the people
In the breast of Mother Earth.
But the malice of the nobles
And the Tsar’s revengeful wrath
Drove him forth to grief and torture
On the martyr’s chosen path.
He set out to teach the people
Freedom, love, equality,
To exhort them to resistance;
But to flee the penalty
Of the prison, whip and gallows,
To a foreign land he went.
While the people waited hoping
From Smolensk to far Tashkent,
Waited eager for his coming
To rebel against their fate,
To arise and crush the Tsardom
And the nobles’ vicious hate,
To share all the wealth in common,
And the antiquated thrall
Of the church, the home and marriage
To abolish once for all.”
– Должно быть у того офицера взяли, а? – спросил Петр Степанович.“You got it from that officer, I suppose, eh?” asked Pyotr Stepanovitch.
– А вы и того офицера изволите знать?“Why, do you know that officer, then, too?”
– Еще бы. Я там с ними два дня пировал. Ему так и надо было сойти с ума.“I should think so. I had a gay time with him there for two days; he was bound to go out of his mind.”
– Он может быть и не сходил с ума.“Perhaps he did not go out of his mind.”
– Не потому ли что кусаться начал?“You think he didn’t because he began to bite?”
– Но, позвольте, если вы видели эти стихи за границей и потом оказывается здесь у того офицера…“But, excuse me, if you saw those verses abroad and then, it appears, at that officer’s …”
– Что? замысловато! Вы, Андрей Антонович, меня, как вижу, экзаменуете? Видите-с, – начал он вдруг с необыкновенною важностью. – О том, что я видел за границей, я возвратясь уже кой-кому объяснил, и объяснения мои найдены удовлетворительными, иначе я не осчастливил бы моим присутствием здешнего города. Считаю, что дела мои в этом смысле покончены, и никому не обязан отчетом. И не потому покончены, что я доносчик, а потому, что не мог иначе поступить. Те, которые писали Юлие Михайловне, зная дело, писали обо мне, как о человеке честном… Ну, это всё однако же к чорту, а я вам пришел сказать одну серьезную вещь, и хорошо, что вы этого трубочиста вашего выслали. Дело для меня важное, Андрей Антонович; будет одна моя чрезвычайная просьба к вам.“What, puzzling, is it? You are putting me through an examination, Andrey Antonovitch, I see. You see,” he began suddenly with extraordinary dignity, “as to what I saw abroad I have already given explanations, and my explanations were found satisfactory, otherwise I should not have been gratifying this town with my presence. I consider that the question as regards me has been settled, and I am not obliged to give any further account of myself, not because I am an informer, but because I could not help acting as I did. The people who wrote to Yulia Mihailovna about me knew what they were talking about, and they said I was an honest man.… But that’s neither here nor there; I’ve come to see you about a serious matter, and it’s as well you’ve sent your chimney-sweep away. It’s a matter of importance to me, Andrey Antonovitch. I shall have a very great favour to ask of you.”
– Просьба? Гм, сделайте одолжение, я жду и, признаюсь, с любопытством. И вообще прибавлю, вы меня довольно удивляете, Петр Степанович.“A favour? H’m … by all means; I am waiting and, I confess, with curiosity. And I must add, Pyotr Stepanovitch, that you surprise me not a little.”
Фон-Лембке был в некотором волнении. Петр Степанович закинул ногу за ногу.Von Lembke was in some agitation. Pyotr Stepanovitch crossed his legs.
– В Петербурге, – начал он, – я насчет многого был откровенен, но насчет чего-нибудь или вот этого, например (он стукнул пальцем по Светлой Личности), я умолчал, во-первых, потому, что не стоило говорить, а во-вторых, потому, что объявлял только о том, о чем спрашивали. Не люблю в этом смысле сам вперед забегать; в этом и вижу разницу между подлецом и честным человеком, которого просто-за-просто накрыли обстоятельства… Ну, одним словом, это в сторону. Ну-с, а теперь… теперь, когда эти дураки… ну, когда это вышло наружу и уже у вас в руках, и от вас, я вижу, не укроется – потому что вы человек с глазами, и вас вперед не распознаешь, а эти глупцы между тем продолжают, я… я… ну, да я, одним словом, пришел вас просить спасти одного человека, одного тоже глупца, пожалуй сумасшедшего, во имя его молодости, несчастий, во имя вашей гуманности… Не в романах же одних собственного изделия вы так гуманны! – с грубым сарказмом и в нетерпении оборвал он вдруг речь.“In Petersburg,” he began, “I talked freely of most things, but there were things—this, for instance” (he tapped the “Noble Personality” with his finger) “about which I held my tongue—in the first place, because it wasn’t worth talking about, and secondly, because I only answered questions. I don’t care to put myself forward in such matters; in that I see the distinction between a rogue and an honest man forced by circumstances. Well, in short, we’ll dismiss that. But now … now that these fools … now that this has come to the surface and is in your hands, and I see that you’ll find out all about it—for you are a man with eyes and one can’t tell beforehand what you’ll do—and these fools are still going on, I … I … well, the fact is, I’ve come to ask you to save one man, a fool too, most likely mad, for the sake of his youth, his misfortunes, in the name of your humanity.… You can’t be so humane only in the novels you manufacture!” he said, breaking off with coarse sarcasm and impatience.
Одним словом, было видно человека прямого, но неловкого и неполитичного, от избытка гуманных чувств и излишней может быть щекотливости, главное, человека недалекого, как тотчас же с чрезвычайною тонкостью оценил фон-Лембке и как давно уже об нем полагал, особенно когда в последнюю неделю, один в кабинете, по ночам особенно, ругал его изо всех сил про себя за необъяснимые успехи у Юлии Михайловны.In fact, he was seen to be a straightforward man, awkward and impolitic from excess of humane feeling and perhaps from excessive sensitiveness—above all, a man of limited intelligence, as Von Lembke saw at once with extraordinary subtlety. He had indeed long suspected it, especially when during the previous week he had, sitting alone in his study at night, secretly cursed him with all his heart for the inexplicable way in which he had gained Yulia Mihailovna’s good graces.
– За кого же вы просите и что же это всё означает? – сановито осведомился он, стараясь скрыть свое любопытство.“For whom are you interceding, and what does all this mean?” he inquired majestically, trying to conceal his curiosity.
– Это… это… чорт… Я не виноват ведь, что в вас верю? Чем же я виноват, что почитаю вас за благороднейшего человека, и главное толкового… способного, то-есть, понять… чорт…“It … it’s … damn it! It’s not my fault that I trust you! Is it my fault that I look upon you as a most honourable and, above all, a sensible man … capable, that is, of understanding … damn …”
Бедняжка, очевидно, не умел с собой справиться.The poor fellow evidently could not master his emotion.
– Вы, наконец, поймите, – продолжал он, – поймите, что, называя вам его имя, я вам его ведь предаю; ведь предаю, не так ли? Не так ли?“You must understand at last,” he went on, “you must understand that in pronouncing his name I am betraying him to you—I am betraying him, am I not? I am, am I not?”
– Но как же, однако, я могу угадать, если вы не решаетесь высказаться?“But how am I to guess if you don’t make up your mind to speak out?”
– То-то вот и есть, вы всегда подкосите вот этою вашею логикой, чорт… ну, чорт… эта “светлая личность”, этот “студент” – это Шатов… вот вам и всё!“That’s just it; you always cut the ground from under one’s feet with your logic, damn it.… Well, here goes … this ‘noble personality,’ this ‘student’ … is Shatov … that’s all.”
– Шатов? То-есть как это Шатов?“Shatov? How do you mean it’s Shatov?”
– Шатов – это “студент”, вот про которого здесь упоминается. Он здесь живет; бывший крепостной человек, ну, вот пощечину дал.“Shatov is the ‘student’ who is mentioned in this. He lives here, he was once a serf, the man who gave that slap.…”
– Знаю, знаю! – прищурился Лембке, – но, позвольте, в чем же собственно он обвиняется и о чем вы-то, главнейше, ходатайствуете?“I know, I know.” Lembke screwed up his eyes. “But excuse me, what is he accused of? Precisely and, above all, what is your petition?”
– Да спасти же его прошу, понимаете! Ведь я его восемь лет тому еще знал, ведь я ему другом может быть был, – выходил из себя Петр Степанович. – Ну, да я вам не обязан отчетами в прежней жизни, – махнул он рукой, – всё это ничтожно, всё это три с половиной человека, а с заграничными и десяти не наберется, а главное – я понадеялся на вашу гуманность, на ум. Вы поймете и сами покажете дело в настоящем виде, а не как бог знает что, как глупую мечту сумасбродного человека… от несчастий, заметьте, от долгих несчастий, а не как чорт знает там какой небывалый государственный заговор!..“I beg you to save him, do you understand? I used to know him eight years ago, I might almost say I was his friend,” cried Pyotr Stepanovitch, completely carried away. “But I am not bound to give you an account of my past life,” he added, with a gesture of dismissal. “All this is of no consequence; it’s the case of three men and a half, and with those that are abroad you can’t make up a dozen. But what I am building upon is your humanity and your intelligence. You will understand and you will put the matter in its true light, as the foolish dream of a man driven crazy … by misfortunes, by continued misfortunes, and not as some impossible political plot or God knows what!”
Он почти задыхался.He was almost gasping for breath.
– Гм. Вижу, что он виновен в прокламациях с топором, – почти величаво заключил Лембке; – позвольте, однако же, если б один, то как мог он их разбросать и здесь, и в провинциях, и даже в Х-и губернии и… и наконец главнейшее, где взял?“H’m. I see that he is responsible for the manifestoes with the axe,” Lembke concluded almost majestically. “Excuse me, though, if he were the only person concerned, how could he have distributed it both here and in other districts and in the X province … and, above all, where did he get them?”
– Да говорю же вам, что их, очевидно, всего-на-все пять человек, ну, десять, почему я знаю?“But I tell you that at the utmost there are not more than five people in it—a dozen perhaps. How can I tell?”
– Вы не знаете?“You don’t know?”
– Да почему мне знать, чорт возьми?“How should I know?—damn it all.”
– Но вот знали же, однако, что Шатов один из сообщников?“Why, you knew that Shatov was one of the conspirators.”
– Эх! – махнул рукой Петр Степанович, как бы отбиваясь от подавляющей прозорливости вопрошателя; – ну, слушайте, я вам всю правду скажу: о прокламациях ничего не знаю, то-есть ровнешенько ничего, чорт возьми, понимаете, что значит ничего?.. Ну, конечно, тот подпоручик, да еще кто-нибудь, да еще кто-нибудь здесь… ну, и может Шатов, ну, и еще кто-нибудь, ну, вот и все, дрянь и мизер… но я за Шатова пришел просить, его спасти надо, потому что это стихотворение – его, его собственное сочинение и за границей через него отпечатано; вот что я знаю наверно, а о прокламациях ровно ничего не знаю.“Ech!” Pyotr Stepanovitch waved his hand as though to keep off the overwhelming penetration of the inquirer. “Well, listen. I’ll tell you the whole truth: of the manifestoes I know nothing—that is, absolutely nothing. Damn it all, don’t you know what nothing means?… That sub-lieutenant, to be sure, and somebody else and someone else here … and Shatov perhaps and someone else too—well, that’s the lot of them … a wretched lot.… But I’ve come to intercede for Shatov. He must be saved, for this poem is his, his own composition, and it was through him it was published abroad; that I know for a fact, but of the manifestoes I really know nothing.”
– Если стихи – его, то наверно и прокламации. Какие же, однако, данные заставляют вас подозревать господина Шатова?“If the poem is his work, no doubt the manifestoes are too. But what data have you for suspecting Mr. Shatov?”
Петр Степанович, с видом окончательно выведенного из терпения человека, выхватил из кармана бумажник, а из него записку.Pyotr Stepanovitch, with the air of a man driven out of all patience, pulled a pocket-book out of his pocket and took a note out of it.
– Вот данные! – крикнул он, бросив ее на стол. Лембке развернул; оказалось, что записка писана, с полгода назад, отсюда куда-то за границу, коротенькая в двух словах:“Here are the facts,” he cried, flinging it on the table.
Lembke unfolded it; it turned out to be a note written six months before from here to some address abroad. It was a brief note, only two lines:
“Светлую Личность отпечатать здесь не могу, да и ничего не могу; печатайте за границей. Ив. Шатов”.“I can’t print ‘A Noble Personality’ here, and in fact I can do nothing; print it abroad.
“Iv. Shatov.”
Лембке пристально уставился на Петра Степановича. Варвара Петровна правду отнеслась, что у него был несколько бараний взгляд, иногда особенно.Lembke looked intently at Pyotr Stepanovitch. Varvara Petrovna had been right in saying that he had at times the expression of a sheep.
– То-есть это вот что, – рванулся Петр Степанович, – значит, что он написал здесь, полгода назад, эти стихи, но здесь не мог отпечатать, ну, в тайной типографии какой-нибудь – и потому просит напечатать за границей… Кажется, ясно?“You see, it’s like this,” Pyotr Stepanovitch burst out. “He wrote this poem here six months ago, but he couldn’t get it printed here, in a secret printing press, and so he asks to have it printed abroad.… That seems clear.”
– Да-с, ясно, но кого же он просит? вот это еще неясно? – с хитрейшей иронией заметил Лембке.“Yes, that’s clear, but to whom did he write? That’s not clear yet,” Lembke observed with the most subtle irony.
– Да Кириллова же, наконец; записка писана к Кириллову за границу… Не знали что ли? Ведь что досадно, что вы, может быть, пред мною только прикидываетесь, а давным-давно уже сами знаете про эти стихи, и всё! Как же очутились они у вас на столе? Сумели очутиться! За что же вы меня истязуете, если так?“Why, Kirillov, of course; the letter was written to Kirillov abroad.… Surely you knew that? What’s so annoying is that perhaps you are only putting it on before me, and most likely you knew all about this poem and everything long ago! How did it come to be on your table? It found its way there somehow! Why are you torturing me, if so?”
Он судорожно утер платком пот со лба.He feverishly mopped his forehead with his handkerchief.
– Мне, может, и известно нечто… – ловко уклонился Лембке; – но кто же этот Кириллов?“I know something, perhaps.” Lembke parried dexterously. “But who is this Kirillov?”
– Ну да вот инженер приезжий, был секундантом у Ставрогина, маньяк, сумасшедший; подпоручик ваш действительно только, может, в белой горячке, ну, а этот уж совсем сумасшедший, – совсем, в этом гарантирую. Эх, Андрей Антонович, если бы знало правительство, какие это сплошь люди, так на них бы рука не поднялась. Всех как есть целиком на седьмую версту; я еще в Швейцарии да на конгрессах нагляделся.“An engineer who has lately come to the town. He was Stavrogin’s second, a maniac, a madman; your sub-lieutenant may really only be suffering from temporary delirium, but Kirillov is a thoroughgoing madman—thoroughgoing, that I guarantee. Ah, Andrey Antonovitch, if the government only knew what sort of people these conspirators all are, they wouldn’t have the heart to lay a finger on them. Every single one of them ought to be in an asylum; I had a good look at them in Switzerland and at the congresses.”
– Там, откуда управляют здешним движением?“From which they direct the movement here?”
– Да кто управляет-то? три человека с полчеловеком. Ведь на них глядя только скука возьмет. И каким это здешним движением? Прокламациями что ли? Да и кто навербован-то, подпоручики в белой горячке да два-три студента! Вы умный человек, вот вам вопрос: Отчего не вербуются к ним люди значительнее, отчего всё студенты да недоросли двадцати двух лет? Да и много ли? Небось, мильон собак ищет, а много ли всего отыскали? Семь человек. Говорю вам, скука возьмет.“Why, who directs it? Three men and a half. It makes one sick to think of them. And what sort of movement is there here? Manifestoes! And what recruits have they made? Sub-lieutenants in brain fever and two or three students! You are a sensible man: answer this question. Why don’t people of consequence join their ranks? Why are they all students and half-baked boys of twenty-two? And not many of those. I dare say there are thousands of bloodhounds on their track, but have they tracked out many of them? Seven! I tell you it makes one sick.”
Лембке выслушал со вниманием, но с выражением, говорившим; “Соловья баснями не накормишь”.Lembke listened with attention but with an expression that seemed to say, “You don’t feed nightingales on fairy-tales.”
– Позвольте, однако же, вот вы изволите утверждать, что записка адресована была за границу; но здесь адреса нет; почему же вам стало известно, что записка адресована к господину Кириллову и, наконец, за границу и… и… что писана она действительно господином Шатовым?“Excuse me, though. You asserted that the letter was sent abroad, but there’s no address on it; how do you come to know that it was addressed to Mr. Kirillov and abroad too and … and … that it really was written by Mr. Shatov?”
– Так достаньте сейчас руку Шатова, да и сверьте. У вас в канцелярии непременно должна отыскаться какая-нибудь его подпись. А что к Кириллову, так мне сам Кириллов тогда же и показал.“Why, fetch some specimen of Shatov’s writing and compare it. You must have some signature of his in your office. As for its being addressed to Kirillov, it was Kirillov himself showed it me at the time.”
– Вы, стало быть, сами…“Then you were yourself …”
– Ну да, конечно, стало быть, сам. Мало ли что мне там показывали. А что эти вот стихи, так это будто покойный Герцен написал их Шатову, когда еще тот за границей скитался, будто бы на память встречи, в похвалу, в рекомендацию, ну, чорт… а Шатов и распространяет в молодежи. Самого, дескать, Герцена обо мне мнение.“Of course I was, myself. They showed me lots of things out there. And as for this poem, they say it was written by Herzen to Shatov when he was still wandering abroad, in memory of their meeting, so they say, by way of praise and recommendation—damn it all … and Shatov circulates it among the young people as much as to say, ‘This was Herzen’s opinion of me.’”
– Те-те-те, – догадался, наконец, совсем Лембке, – то-то я думаю: прокламация – это понятно, а стихи зачем?“Ha ha!” cried Lembke, feeling he had got to the bottom of it at last. “That’s just what I was wondering: one can understand the manifesto, but what’s the object of the poem?”
– Да как уж вам не понять. И чорт знает для чего я вам разболтал! Слушайте, мне Шатова отдайте, а там чорт дери их всех остальных, даже с Кирилловым, который заперся теперь в доме Филиппова, где и Шатов, и таится. Они меня не любят, потому что я воротился… но обещайте мне Шатова, и я вам их всех на одной тарелке подам. Пригожусь, Андрей Антонович! Я эту всю жалкую кучку полагаю человек в девять – в десять. Я сам за ними слежу, от себя-с. Нам уж трое известны: Шатов, Кириллов и тот подпоручик. Остальных я еще только разглядываю… впрочем, не совсем близорук. Это как в Х-и губернии; там схвачено с прокламациями два студента, один гимназист, два двадцатилетних дворянина, один учитель и один отставной майор, лет шестидесяти, одуревший от пьянства, вот и всё, и уж поверьте, что всё; даже удивились, что тут и всё. Но надо шесть дней. Я уже смекнул на счетах; шесть дней и не раньше. Если хотите какого-нибудь результата – не шевелите их еще шесть дней, и я вам их в один узел свяжу; а пошевелите раньше – гнездо разлетится. Но дайте Шатова. Я за Шатова… А всего бы лучше призвать его секретно и дружески, хоть сюда в кабинет, и проэкзаменовать, поднявши пред ним завесу… Да он наверно сам вам в ноги бросится и заплачет! Это человек нервный, несчастный; у него жена гуляет со Ставрогиным. Приголубьте его, и он всё сам откроет, но надо шесть дней… А главное, главное – ни полсловечка Юлии Михайловне. Секрет. Можете секрет?“Of course you’d see it. Goodness knows why I’ve been babbling to you. Listen. Spare Shatov for me and the rest may go to the devil—even Kirillov, who is in hiding now, shut up in Filipov’s house, where Shatov lodges too. They don’t like me because I’ve turned round … but promise me Shatov and I’ll dish them all up for you. I shall be of use, Andrey Antonovitch! I reckon nine or ten men make up the whole wretched lot. I am keeping an eye on them myself, on my own account. We know of three already: Shatov, Kirillov, and that sub-lieutenant. The others I am only watching carefully … though I am pretty sharp-sighted too. It’s the same over again as it was in the X province: two students, a schoolboy, two noblemen of twenty, a teacher, and a half-pay major of sixty, crazy with drink, have been caught with manifestoes; that was all—you can take my word for it, that was all; it was quite a surprise that that was all. But I must have six days. I have reckoned it out—six days, not less. If you want to arrive at any result, don’t disturb them for six days and I can kill all the birds with one stone for you; but if you flutter them before, the birds will fly away. But spare me Shatov. I speak for Shatov.… The best plan would be to fetch him here secretly, in a friendly way, to your study and question him without disguising the facts.… I have no doubt he’ll throw himself at your feet and burst into tears! He is a highly strung and unfortunate fellow; his wife is carrying on with Stavrogin. Be kind to him and he will tell you everything, but I must have six days.… And, above all, above all, not a word to Yulia Mihailovna. It’s a secret. May it be a secret?”
– Как? – вытаращил глаза Лембке, – да разве вы Юлии Михайловне ничего не… открывали?“What?” cried Lembke, opening wide his eyes. “Do you mean to say you said nothing of this to Yulia Mihailovna?”
– Ей? Да сохрани меня и помилуй! Э-эх, Андрей Антонович! Видите-с: я слишком ценю ее дружбу, и высоко уважаю… ну и там всё это… но я не промахнусь. Я ей не противоречу, потому что ей противоречить, сами знаете, опасно. Я ей, может, и закинул словечко, потому что она это любит, но чтоб я выдал ей, как вам теперь, имена, или там что-нибудь, э-эх, батюшка! Ведь я почему обращаюсь теперь к вам? Потому что вы всё-таки мужчина, человек серьезный, с старинною твердою служебною опытностью. Вы видали виды. Вам каждый шаг в таких делах, я думаю, наизусть известен еще с петербургских примеров. А скажи я ей эти два имени, например, и она бы так забарабанила… Ведь она отсюда хочет Петербург удивить. Нет-с, горяча слишком, вот что-с.“To her? Heaven forbid! Ech, Andrey Antonovitch! You see, I value her friendship and I have the highest respect for her … and all the rest of it … but I couldn’t make such a blunder. I don’t contradict her, for, as you know yourself, it’s dangerous to contradict her. I may have dropped a word to her, for I know she likes that, but to suppose that I mentioned names to her as I have to you or anything of that sort! My good sir! Why am I appealing to you? Because you are a man, anyway, a serious person with old-fashioned firmness and experience in the service. You’ve seen life. You must know by heart every detail of such affairs, I expect, from what you’ve seen in Petersburg. But if I were to mention those two names, for instance, to her, she’d stir up such a hubbub.… You know, she would like to astonish Petersburg. No, she’s too hot-headed, she really is.”
– Да, в ней есть несколько этой фуги, – не без удовольствия пробормотал Андрей Антонович, в то же время ужасно жалея, что этот неуч осмеливается, кажется, выражаться об Юлии Михайловне немного уж вольно. Петру же Степановичу, вероятно, казалось, что этого еще мало и что надо еще поддать пару, чтобы польстить и совсем уже покорить “Лембку”.“Yes, she has something of that fougue,” Andrey Antonovitch muttered with some satisfaction, though at the same time he resented this unmannerly fellow’s daring to express himself rather freely about Yulia Mihailovna. But Pyotr Stepanovitch probably imagined that he had not gone far enough and that he must exert himself further to flatter Lembke and make a complete conquest of him.
– Именно фуги, – поддакнул он, – пусть она женщина может быть гениальная, литературная, но – воробьев она распугает. Шести часов не выдержит, не то что шести дней. Э-эх, Андрей Антонович, не налагайте на женщину срока в шесть дней! Ведь признаете же вы за мною некоторую опытность, то-есть в этих делах; ведь знаю же я кое-что, и вы сами знаете, что я могу знать кое-что. Я у вас не для баловства шести дней прошу, а для дела.“Fougue is just it,” he assented. “She may be a woman of genius, a literary woman, but she would scare our sparrows. She wouldn’t be able to keep quiet for six hours, let alone six days. Ech, Andrey Antonovitch, don’t attempt to tie a woman down for six days! You do admit that I have some experience—in this sort of thing, I mean; I know something about it, and you know that I may very well know something about it. I am not asking for six days for fun but with an object.”
– Я слышал… – не решался высказать мысль свою Лембке, – я слышал, что вы, возвратясь из-за границы, где следует изъявили… в роде раскаяния?“I have heard …” (Lembke hesitated to utter his thought) “I have heard that on your return from abroad you made some expression … as it were of repentance, in the proper quarter?”
– Ну там что бы ни было.“Well, that’s as it may be.”
< < <> > >
Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.comm		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.
Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles