Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky Bilingual Book Russian/English

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Бесы. Роман Федора Достоевского

Бесы. Роман Федора ДостоевскогоDemons, by Fyodor Dostoevsky
< < <> > >
ЧАСТЬ ВТОРАЯPart 2
Глава VIChapter VI
– Да и я, разумеется, не желаю входить… но мне всё казалось, вы здесь до сих пор говорили совсем в ином стиле, о христианской вере, например, об общественных установлениях и наконец о правительстве…“And, of course, I don’t want to go into it.… But it has seemed to me all along that you’ve talked in quite a different style—about the Christian faith, for instance, about social institutions, about the government even.…”
– Мало ли что я говорил. Я и теперь то же говорю, только не так эти мысли следует проводить, как те дураки, вот в чем дело. А то что в том, что укусил в плечо? Сами же вы соглашались со мной, только говорили, что рано.“I’ve said lots of things, no doubt, I am saying them still; but such ideas mustn’t be applied as those fools do it, that’s the point. What’s the good of biting his superior’s shoulder! You agreed with me yourself, only you said it was premature.”
– Я не про то собственно соглашался и говорил, что рано.“I didn’t mean that when I agreed and said it was premature.”
– Однако же у вас каждое слово на крюк привешено, xe-xe! осторожный человек! – весело заметил вдруг Петр Степанович. – Слушайте, отец родной, надо же было с вами познакомиться, ну вот потому я в моем стиле и говорил. Я не с одним с вами, а со многими так знакомлюсь. Мне, может, ваш характер надо было распознать.“You weigh every word you utter, though. He he! You are a careful man!” Pyotr Stepanovitch observed gaily all of a sudden. “Listen, old friend. I had to get to know you; that’s why I talked in my own style. You are not the only one I get to know like that. Maybe I needed to find out your character.”
– Для чего бы вам мой характер?“What’s my character to you?”
– Ну почем я знаю для чего (он опять рассмеялся). – Видите ли, дорогой и многоуважаемый Андрей Антонович, вы хитры, но до этого еще не дошло и наверно не дойдет, понимаете? Может быть и понимаете? Я хоть и дал где следует объяснения, возвратясь из-за границы, и право не знаю, почему бы человек известных убеждений не мог действовать в пользу искренних своих убеждений… но мне никто еще там не заказывал вашего характера и никаких подобных заказов оттуда я еще не брал на себя. Вникните сами: ведь мог бы я не вам открыть первому два-то имени, а прямо туда махнуть, то-есть туда, где первоначальные объяснения давал; и уж если б я старался из-за финансов, али там из-за выгоды, то уж конечно вышел бы с моей стороны не расчет, потому что благодарны-то будут теперь вам, а не мне. Я единственно за Шатова, – с благородством прибавил Петр Степанович, – за одного Шатова, по прежней дружбе… ну, а там, пожалуй, когда возьмете перо, чтобы туда отписать, ну похвалите меня, если хотите… противоречить не стану, хе-хе! Adieu, однако же засиделся, и не надо бы столько болтать! – прибавил он не без приятности и встал с дивана.“How can I tell what it may be to me?” He laughed again. “You see, my dear and highly respected Andrey Antonovitch, you are cunning, but it’s not come to that yet and it certainly never will come to it, you understand? Perhaps you do understand. Though I did make an explanation in the proper quarter when I came back from abroad, and I really don’t know why a man of certain convictions should not be able to work for the advancement of his sincere convictions … but nobody there has yet instructed me to investigate your character and I’ve not undertaken any such job from them. Consider: I need not have given those two names to you. I might have gone straight there; that is where I made my first explanations. And if I’d been acting with a view to financial profit or my own interest in any way, it would have been a bad speculation on my part, for now they’ll be grateful to you and not to me at headquarters. I’ve done it solely for Shatov’s sake,” Pyotr Stepanovitch added generously, “for Shatov’s sake, because of our old friendship.… But when you take up your pen to write to headquarters, you may put in a word for me, if you like.… I’ll make no objection, he he! Adieu, though; I’ve stayed too long and there was no need to gossip so much!” he added with some amiability, and he got up from the sofa.
– Напротив, я очень рад, что дело так сказать определяется, – встал и фон-Лембке, тоже с любезным видом, видимо под влиянием последних слов. – Я с признательностию принимаю ваши услуги и, будьте уверены, всё, что можно с моей стороны насчет отзыва о вашем усердии…“On the contrary, I am very glad that the position has been defined, so to speak.” Von Lembke too got up and he too looked pleasant, obviously affected by the last words. “I accept your services and acknowledge my obligation, and you may be sure that anything I can do by way of reporting your zeal …”
– Шесть дней, главное, шесть дней сроку, и чтобы в эти дни вы не шевелились, вот что мне надо!“Six days—the great thing is to put it off for six days, and that you shouldn’t stir for those six days, that’s what I want.”
– Пусть.“So be it.”
– Разумеется, я вам рук не связываю, да и не смею. Не можете же вы не следить; только не пугайте гнезда раньше времени, вот в чем я надеюсь на ваш ум и на опытность. А довольно у вас должно быть своих-то гончих припасено, и всяких там ищеек, хе-хе! – весело и легкомысленно (как молодой человек) брякнул Петр Степанович.“Of course, I don’t tie your hands and shouldn’t venture to. You are bound to keep watch, only don’t flutter the nest too soon; I rely on your sense and experience for that. But I should think you’ve plenty of bloodhounds and trackers of your own in reserve, ha ha!” Pyotr Stepanovitch blurted out with the gaiety and irresponsibility of youth.
– Не совсем это так, – приятно уклонился Лембке. – Это – предрассудок молодости, что слишком много припасено… Но кстати позвольте одно словцо: ведь если этот Кириллов был секундантом у Ставрогина, то и господин Ставрогин в таком случае…“Not quite so.” Lembke parried amiably. “Young people are apt to suppose that there is a great deal in the background.… But, by the way, allow me one little word: if this Kirillov was Stavrogin’s second, then Mr. Stavrogin too …”
– Что Ставрогин?“What about Stavrogin?”
– То-есть если они такие друзья?“I mean, if they are such friends?”
– Э, нет, нет, нет! Вот тут маху дали, хоть вы и хитры. И даже меня удивляете. Я ведь думал, что вы насчет этого не без сведений… Гм, Ставрогин – это совершенно противоположное, то-есть совершенно… Avis au lecteur.“Oh, no, no, no! There you are quite out of it, though you are cunning. You really surprise me. I thought that you had some information about it.… H’m … Stavrogin—it’s quite the opposite, quite.… Avis au lecteur.”
Akirill.com
– Неужели! и может ли быть? – с недоверчивостию произнес Лембке. – Мне Юлия Михайловна сообщила, что, по ее сведениям из Петербурга, он человек с некоторыми, так сказать, наставлениями…“Do you mean it? And can it be so?” Lembke articulated mistrustfully. “Yulia Mihailovna told me that from what she heard from Petersburg he is a man acting on some sort of instructions, so to speak.…”
– Я ничего не знаю, ничего не знаю, совсем ничего. Adieu. Avis au lecteur! – вдруг и явно уклонился Петр Степанович. Он полетел к дверям.“I know nothing about it; I know nothing, absolutely nothing. Adieu. Avis au lecteur!” Abruptly and obviously Pyotr Stepanovitch declined to discuss it. He hurried to the door.
– Позвольте, Петр Степанович, позвольте, – крикнул Лембке, – еще одно крошечное дельце, и я вас не задержу.“Stay, Pyotr Stepanovitch, stay,” cried Lembke. “One other tiny matter and I won’t detain you.”
Он вынул из столового ящика конверт.He drew an envelope out of a table drawer.
– Вот-с один экземплярчик, по той же категории, и я вам тем самым доказываю, что вам в высшей степени доверяю. Вот-с, и каково ваше мнение?“Here is a little specimen of the same kind of thing, and I let you see it to show how completely I trust you. Here, and tell me your opinion.”
В конверте лежало письмо, – письмо странное, анонимное, адресованное к Лембке и вчера только им полученное. Петр Степанович к крайней досаде своей прочел следующее:In the envelope was a letter, a strange anonymous letter addressed to Lembke and only received by him the day before. With intense vexation Pyotr Stepanovitch read as follows:
“Ваше превосходительство!Your excellency,
“Ибо по чину вы так. Сим объявляю в покушении на жизнь генеральских особ и отечества; ибо прямо ведет к тому. Сам разбрасывал непрерывно множество лет. Тоже и безбожие. Приготовляется бунт, а прокламаций несколько тысяч, и за каждой побежит сто человек, высуня язык, если заранее не отобрать начальством, ибо множество обещано в награду, а простой народ глуп, да и водка. Народ, почитая виновника, разоряет того и другого, и боясь обеих сторон, раскаялся в чем не участвовал, ибо обстоятельства мои таковы. Если хотите, чтобы донос для спасения отечества, а также церквей и икон, то я один только могу. Но с тем, чтобы мне прощение из третьего отделения по телеграфу немедленно одному из всех, а другие пусть отвечают. На окошке у швейцара для сигнала в семь часов ставьте каждый вечер свечу. Увидав поверю и приду облобызать милосердную длань из столицы, но с тем, чтобы пенсион, ибо чем же я буду жить? Вы же не раскаетесь, потому что вам выйдет звезда. Надо потихоньку, а не то свернут голову.—For such you are by rank. Herewith I make known that there is an attempt to be made on the life of personages of general’s rank and on the Fatherland. For it’s working up straight for that. I myself have been disseminating unceasingly for a number of years. There’s infidelity too. There’s a rebellion being got up and there are some thousands of manifestoes, and for every one of them there will be a hundred running with their tongues out, unless they’ve been taken away beforehand by the police. For they’ve been promised a mighty lot of benefits, and the simple people are foolish, and there’s vodka too. The people will attack one after another, taking them to be guilty, and, fearing both sides, I repent of what I had no share in, my circumstances being what they are. If you want information to save the Fatherland, and also the Church and the ikons, I am the only one that can do it. But only on condition that I get a pardon from the Secret Police by telegram at once, me alone, but the rest may answer for it. Put a candle every evening at seven o’clock in the porter’s window for a signal. Seeing it, I shall believe and come to kiss the merciful hand from Petersburg. But on condition there’s a pension for me, for else how am I to live? You won’t regret it for it will mean a star for you. You must go secretly or they’ll wring your neck.
“Вашего превосходительства отчаянный человек.Your excellency’s desperate servant falls at your feet.
“Припадает к стопам
“раскаявшийся вольнодумец Incognito”.“Repentant free-thinker incognito.”
Фон-Лембке объяснил, что письмо очутилось вчера в швейцарской, когда там никого не было.Von Lembke explained that the letter had made its appearance in the porter’s room when it was left empty the day before.
– Так вы как же думаете? – спросил чуть не грубо Петр Степанович.“So what do you think?” Pyotr Stepanovitch asked almost rudely.
– Я бы предположил, что это анонимный пашквиль, в насмешку.“I think it’s an anonymous skit by way of a hoax.”
– Вероятнее всего, что так и есть. Вас не надуешь.“Most likely it is. There’s no taking you in.”
– Я главное потому, что так глупо.“What makes me think that is that it’s so stupid.”
– А вы получали здесь еще какие-нибудь пашквили?“Have you received such documents here before?”
– Получал раза два, анонимные.“Once or twice, anonymous letters.”
– Ну уж, разумеется, не подпишут. Разным слогом? Разных рук?“Oh, of course they wouldn’t be signed. In a different style? In different handwritings?”
– Разным слогом и разных рук.“Yes.”
– И шутовские были, как это?“And were they buffoonery like this one?”
– Да, шутовские, и знаете… очень гадкие.“Yes, and you know … very disgusting.”
Akirill.com
– Ну коли уж были, так наверно и теперь то же самое.“Well, if you had them before, it must be the same thing now.”
– А главное потому, что так глупо. Потому что те люди образованные и наверно так глупо не напишут.“Especially because it’s so stupid. Because these people are educated and wouldn’t write so stupidly.”
– Ну да, ну да.“Of course, of course.”
– А что, если это и в самом деле кто-нибудь хочет действительно донести?“But what if this is someone who really wants to turn informer?”
– Невероятно, – сухо отрезал Петр Степанович. – Что значит телеграмма из третьего отделения и пенсион? Пашквиль очевидный.“It’s not very likely,” Pyotr Stepanovitch rapped out dryly. “What does he mean by a telegram from the Secret Police and a pension? It’s obviously a hoax.”
– Да, да, – устыдился Лембке.“Yes, yes,” Lembke admitted, abashed.
– Знаете что, оставьте-ка это у меня. Я вам наверно разыщу. Раньше чем тех разыщу.“I tell you what: you leave this with me. I can certainly find out for you before I track out the others.”
– Возьмите, – согласился фон-Лембке, с некоторым впрочем колебанием.“Take it,” Lembke assented, though with some hesitation.
– Вы кому-нибудь показывали?“Have you shown it to anyone?”
– Нет, как можно, никому.“Is it likely! No.”
– То-есть Юлии Михайловне?“Not to Yulia Mihailovna?”
– Ах, боже сохрани, и ради бога не показывайте ей сами! – вскричал Лембке в испуге. – Она будет так потрясена… и рассердится на меня ужасно.“Oh, Heaven forbid! And for God’s sake don’t you show it her!” Lembke cried in alarm. “She’ll be so upset … and will be dreadfully angry with me.”
– Да, вам же первому и достанется, скажет, что сами заслужили, коли вам так пишут. Знаем мы женскую логику. Ну, прощайте. Я вам, может, даже дня через три этого сочинителя представлю. Главное уговор!“Yes, you’ll be the first to catch it; she’d say you brought it on yourself if people write like that to you. I know what women’s logic is. Well, good-bye. I dare say I shall bring you the writer in a couple of days or so. Above all, our compact!”
IV.IV.
Петр Степанович был человек может быть и неглупый, но Федька Каторжный верно выразился о нем, что он “человека сам сочинит, да с ним и живет”. Ушел он от фон-Лембке вполне уверенный, что по крайней мере на шесть дней того успокоил, а срок этот был ему до крайности нужен. Но идея была ложная, и всё основано было только на том, что он сочинил себе Андрея Антоновича, с самого начала, и раз навсегда, совершеннейшим простачком.Though Pyotr Stepanovitch was perhaps far from being a stupid man, Fedka the convict had said of him truly “that he would make up a man himself and go on living with him too.” He came away from Lembke fully persuaded that for the next six days, anyway, he had put his mind at rest, and this interval was absolutely necessary for his own purposes. But it was a false idea and founded entirely on the fact that he had made up for himself once for all an Andrey Antonovitch who was a perfect simpleton.
Как и каждый страдальчески-мнительный человек, Андрей Антонович всякий раз бывал чрезвычайно и радостно доверчив в первую минуту выхода из неизвестности. Новый оборот вещей представился ему сначала в довольно приятном виде, несмотря на некоторые вновь наступавшие хлопотливые сложности. По крайней мере старые сомнения падали в прах. К тому же он так устал за последние дни, чувствовал себя таким измученным и беспомощным, что душа его поневоле жаждала покоя. Но увы, он уже опять был неспокоен. Долгое житье в Петербурге оставило в душе его следы неизгладимые. Официальная и даже секретная история “нового поколения” ему была довольно известна, – человек был любопытный и прокламации собирал, – но никогда не понимал он в ней самого первого слова. Теперь же был как в лесу: он всеми инстинктами своими предчувствовал, что в словах Петра Степановича заключалось нечто совершенно несообразное, вне всяких форм и условий, – “хотя ведь чорт знает, что может случиться в этом “новом поколении” и чорт знает, как это у них там совершается!” раздумывал он, теряясь в соображениях.Like every morbidly suspicious man, Andrey Antonovitch was always exceedingly and joyfully trustful the moment he got on to sure ground. The new turn of affairs struck him at first in a rather favourable light in spite of some fresh and troublesome complications. Anyway, his former doubts fell to the ground. Besides, he had been so tired for the last few days, so exhausted and helpless, that his soul involuntarily yearned for rest. But alas! he was again uneasy. The long time he had spent in Petersburg had left ineradicable traces in his heart. The official and even the secret history of the “younger generation” was fairly familiar to him—he was a curious man and used to collect manifestoes—but he could never understand a word of it. Now he felt like a man lost in a forest. Every instinct told him that there was something in Pyotr Stepanovitch’s words utterly incongruous, anomalous, and grotesque, “though there’s no telling what may not happen with this ‘younger generation,’ and the devil only knows what’s going on among them,” he mused, lost in perplexity.
А тут как нарочно снова просунул к нему голову Блюм. Всё время посещения Петра Степановича он выжидал недалеко. Блюм этот приходился даже родственником Андрею Антоновичу, дальним, но всю жизнь тщательно и боязливо скрываемым. Прошу прощения у читателя в том, что этому ничтожному лицу отделю здесь хоть несколько слов. Блюм был из странного рода “несчастных” немцев – и вовсе не по крайней своей бездарности, а именно неизвестно почему. “Несчастные” немцы не миф, а действительно существуют, даже в России, и имеют свой собственный тип. Андрей Антонович всю жизнь питал к нему самое трогательное сочувствие, и везде, где только мог, по мере собственных своих успехов по службе, выдвигал его на подчиненное, подведомственное ему местечко; но тому нигде не везло. То место оставлялось за штатом, то переменялось начальство, то чуть не упекли его однажды с другими под суд. Был он аккуратен, но как-то слишком без нужды и во вред себе мрачен; рыжий, высокий, сгорбленный, унылый, даже чувствительный и, при всей своей приниженности, упрямый и настойчивый как вол, хотя всегда невпопад. К Андрею Антоновичу питал он с женой и с многочисленными детьми многолетнюю и благоговейную привязанность. Кроме Андрея Антоновича никто никогда не любил его. Юлия Михайловича сразу его забраковала, но одолеть упорство своего супруга не могла. Это была их первая супружеская ссора, и случилась она тотчас после свадьбы, в самые первые медовые дни, когда вдруг обнаружился пред нею Блюм, до тех пор тщательно от нее припрятанный, с обидною тайной своего к ней родства. Андрей Антонович умолял сложа руки, чувствительно рассказал всю историю Блюма и их дружбы с самого детства, но Юлия Михайловна считала себя опозоренною навеки и даже пустила в ход обмороки. Фон-Лембке не уступил ей ни шагу и объявил, что не покинет Блюма ни за что на свете и не отдалит от себя, так что она наконец удивилась и принуждена была позволить Блюма. Решено было только, что родство будет скрываемо еще тщательнее, чем до сих пор, если только это возможно, и что даже имя и отчество Блюма будут изменены, потому что его тоже почему-то звали Андреем Антоновичем. Блюм у нас ни с кем не познакомился, кроме одного только немца-аптекаря, никому не сделал визитов и, по обычаю своему, зажил скупо и уединенно. Ему давно уже были известны и литературные грешки Андрея Антоновича. Он преимущественно призывался выслушивать его роман в секретных чтениях наедине, просиживал по шести часов сряду столбом; потел, напрягал все свои силы, чтобы не заснуть и улыбаться; придя домой, стенал вместе с длинноногою и сухопарою женой о несчастной слабости их благодетеля к русской литературе.And at this moment, to make matters worse, Blum poked his head in. He had been waiting not far off through the whole of Pyotr Stepanovitch’s visit. This Blum was actually a distant relation of Andrey Antonovitch, though the relationship had always been carefully and timorously concealed. I must apologise to the reader for devoting a few words here to this insignificant person. Blum was one of that strange class of “unfortunate” Germans who are unfortunate not through lack of ability but through some inexplicable ill luck. “Unfortunate” Germans are not a myth, but really do exist even in Russia, and are of a special type. Andrey Antonovitch had always had a quite touching sympathy for him, and wherever he could, as he rose himself in the service, had promoted him to subordinate positions under him; but Blum had never been successful. Either the post was abolished after he had been appointed to it, or a new chief took charge of the department; once he was almost arrested by mistake with other people. He was precise, but he was gloomy to excess and to his own detriment. He was tall and had red hair; he stooped and was depressed and even sentimental; and in spite of his being humbled by his life, he was obstinate and persistent as an ox, though always at the wrong moment. For Andrey Antonovitch he, as well as his wife and numerous family, had cherished for many years a reverent devotion. Except Andrey Antonovitch no one had ever liked him. Yulia Mihailovna would have discarded him from the first, but could not overcome her husband’s obstinacy. It was the cause of their first conjugal quarrel. It had happened soon after their marriage, in the early days of their honeymoon, when she was confronted with Blum, who, together with the humiliating secret of his relationship, had been until then carefully concealed from her. Andrey Antonovitch besought her with clasped hands, told her pathetically all the story of Blum and their friendship from childhood, but Yulia Mihailovna considered herself disgraced forever, and even had recourse to fainting. Von Lembke would not budge an inch, and declared that he would not give up Blum or part from him for anything in the world, so that she was surprised at last and was obliged to put up with Blum. It was settled, however, that the relationship should be concealed even more carefully than before if possible, and that even Blum’s Christian name and patronymic should be changed, because he too was for some reason called Andrey Antonovitch. Blum knew no one in the town except the German chemist, had not called on anyone, and led, as he always did, a lonely and niggardly existence. He had long been aware of Andrey Antonovitch’s literary peccadilloes. He was generally summoned to listen to secret tête-à-tête readings of his novel; he would sit like a post for six hours at a stretch, perspiring and straining his utmost to keep awake and smile. On reaching home he would groan with his long-legged and lanky wife over their benefactor’s unhappy weakness for Russian literature.
Андрей Антонович со страданием посмотрел на вошедшего Блюма.Andrey Antonovitch looked with anguish at Blum.
– Я прошу тебя, Блюм, оставить меня в покое, – начал он тревожною скороговоркой, очевидно желая отклонить возобновление давешнего разговора, прерванного приходом Петра Степановича.“I beg you to leave me alone, Blum,” he began with agitated haste, obviously anxious to avoid any renewal of the previous conversation which had been interrupted by Pyotr Stepanovitch.
– И однако ж это может быть устроено деликатнейше, совершенно негласно; вы же имеете все полномочия, – почтительно, но упорно настаивал на чем-то Блюм, сгорбив спину и придвигаясь всё ближе и ближе мелкими шагами к Андрею Антоновичу.“And yet this may be arranged in the most delicate way and with no publicity; you have full power.” Blum respectfully but obstinately insisted on some point, stooping forward and coming nearer and nearer by small steps to Andrey Antonovitch.
– Блюм, ты до такой степени предан мне и услужлив, что я всякий раз смотрю на тебя вне себя от страха.“Blum, you are so devoted to me and so anxious to serve me that I am always in a panic when I look at you.”
– Вы всегда говорите острые вещи и в удовольствии от сказанного засыпаете спокойно, но тем самым себе повреждаете.“You always say witty things, and sleep in peace satisfied with what you’ve said, but that’s how you damage yourself.”
– Блюм, я сейчас убедился, что это вовсе не то, вовсе не то.“Blum, I have just convinced myself that it’s quite a mistake, quite a mistake.”
– Не из слов ли этого фальшивого, порочного молодого человека, которого вы сами подозреваете? Он вас победил льстивыми похвалами вашему таланту в литературе.“Not from the words of that false, vicious young man whom you suspect yourself? He has won you by his flattering praise of your talent for literature.”
– Блюм, ты не смыслишь ничего; твой проект нелепость, говорю тебе. Мы не найдем ничего, а крик подымется страшный, затем смех, а затем Юлия Михайловна…
Akirill.com
“Blum, you understand nothing about it; your project is absurd, I tell you. We shall find nothing and there will be a fearful upset and laughter too, and then Yulia Mihailovna …”
– Мы несомненно найдем всё, чего ищем, – твердо шагнул к нему Блюм, приставляя к сердцу правую руку; – мы сделаем осмотр внезапно, рано поутру, соблюдая всю деликатность к лицу и всю предписанную строгость форм закона. Молодые люди, Лямшин и Телятников, слишком уверяют, что мы найдем всё желаемое. Они посещали там многократно. К господину Верховенскому никто внимательно не расположен. Генеральша Ставрогина явно отказала ему в своих благодеяниях, и всякий честный человек, если только есть таковой в этом грубом городе, убежден, что там всегда укрывался источник безверия и социального учения. У него хранятся все запрещенные книги, “Думы” Рылеева, все сочинения Герцена… Я на всякий случай имею приблизительный каталог…“We shall certainly find everything we are looking for.” Blum advanced firmly towards him, laying his right hand on his heart. “We will make a search suddenly early in the morning, carefully showing every consideration for the person himself and strictly observing all the prescribed forms of the law. The young men, Lyamshin and Telyatnikov, assert positively that we shall find all we want. They were constant visitors there. Nobody is favourably disposed to Mr. Verhovensky. Madame Stavrogin has openly refused him her graces, and every honest man, if only there is such a one in this coarse town, is persuaded that a hotbed of infidelity and social doctrines has always been concealed there. He keeps all the forbidden books, Ryliev’s ‘Reflections,’ all Herzen’s works.… I have an approximate catalogue, in case of need.”
– О боже, эти книги есть у всякого; как ты прост, мой бедный Блюм!“Oh heavens! Every one has these books; how simple you are, my poor Blum.”
– И многие прокламации, – продолжал Блюм, не слушая замечаний. – Мы кончим тем, что непременно нападем на след настоящих здешних прокламаций. Этот молодой Верховенский мне весьма и весьма подозрителен.“And many manifestoes,” Blum went on without heeding the observation. “We shall end by certainly coming upon traces of the real manifestoes here. That young Verhovensky I feel very suspicious of.”
– Но ты смешиваешь отца с сыном. Они не в ладах; сын смеется над отцом явно.“But you are mixing up the father and the son. They are not on good terms. The son openly laughs at his father.”
– Это одна только маска.“That’s only a mask.”
– Блюм, ты поклялся меня замучить! Подумай, он лицо всё-таки здесь заметное. Он был профессором, он человек известный, он раскричится, и тотчас же пойдут насмешки по городу, ну и всё манкируем… и подумай, что будет с Юлией Михайловной!“Blum, you’ve sworn to torment me! Think! he is a conspicuous figure here, after all. He’s been a professor, he is a well-known man. He’ll make such an uproar and there will be such gibes all over the town, and we shall make a mess of it all.… And only think how Yulia Mihailovna will take it.”
Блюм лез вперед и не слушал.Blum pressed forward and did not listen.
– Он был лишь доцентом, всего лишь доцентом, и по чину всего только коллежский асессор при отставке, – ударял он себя рукой в грудь, – знаков отличия не имеет, уволен из службы по подозрению в замыслах против правительства. Он состоял под тайным надзором и несомненно еще состоит. И в виду обнаружившихся теперь беспорядков вы несомненно обязаны долгом. Вы же наоборот, упускаете ваше отличие, потворствуя настоящему виновнику. “He was only a lecturer, only a lecturer, and of a low rank when he retired.” He smote himself on the chest. “He has no marks of distinction. He was discharged from the service on suspicion of plots against the government. He has been under secret supervision, and undoubtedly still is so. And in view of the disorders that have come to light now, you are undoubtedly bound in duty. You are losing your chance of distinction by letting slip the real criminal.”
– Юлия Михайловна! Убиррайся, Блюм! – вскричал вдруг фон-Лембке, заслышавший голос своей супруги в соседней комнате.“Yulia Mihailovna! Get away, Blum,” Von Lembke cried suddenly, hearing the voice of his spouse in the next room.
Блюм вздрогнул, но не сдался.Blum started but did not give in.
– Дозвольте же, дозвольте, – приступал он, еще крепче прижимая обе руки к груди.“Allow me, allow me,” he persisted, pressing both hands still more tightly on his chest.
– Убиррайся! – проскрежетал Андрей Антонович, – делай, что хочешь… после… О боже мой!“Get away!” hissed Andrey Antonovitch. “Do what you like … afterwards. Oh, my God!”
Поднялась портьера, и появилась Юлия Михайловна. Она величественно остановилась при виде Блюма, высокомерно и обидчиво окинула его взглядом, как будто одно присутствие этого человека здесь было ей оскорблением. Блюм молча и почтительно отдал ей глубокий поклон и, согбенный от почтения, направился к дверям на цыпочках, расставив несколько врозь свои руки.The curtain was raised and Yulia Mihailovna made her appearance. She stood still majestically at the sight of Blum, casting a haughty and offended glance at him, as though the very presence of this man was an affront to her. Blum respectfully made her a deep bow without speaking and, doubled up with veneration, moved towards the door on tiptoe with his arms held a little away from him.
Оттого ли, что он и в самом деле понял последнее истерическое восклицание Андрея Антоновича за прямое дозволение поступить так, как он спрашивал, или покривил душой в этом случае для прямой пользы своего благодетеля, слишком уверенный, что конец увенчает дело; но, как увидим ниже, из этого разговора начальника с своим подчиненным произошла одна самая неожиданная вещь, насмешившая многих, получившая огласку, возбудившая жестокий гнев Юлии Михайловны, и всем этим сбившая окончательно с толку Андрея Антоновича, ввергнув его, в самое горячее время, в самую плачевную нерешительность.Either because he really took Andrey Antonovitch’s last hysterical outbreak as a direct permission to act as he was asking, or whether he strained a point in this case for the direct advantage of his benefactor, because he was too confident that success would crown his efforts; anyway, as we shall see later on, this conversation of the governor with his subordinate led to a very surprising event which amused many people, became public property, moved Yulia Mihailovna to fierce anger, utterly disconcerting Andrey Antonovitch and reducing him at the crucial moment to a state of deplorable indecision.
V.V.
День для Петра Степановича выдался хлопотливый. От фон-Лембке он поскорее побежал в Богоявленскую улицу, но, проходя по Быковой улице, мимо дома, в котором квартировал Кармазинов, он вдруг приостановился, усмехнулся и вошел в дом. Ему ответили: “ожидают-с”, что очень заинтересовало его, потому что он вовсе не предупреждал о своем прибытии.It was a busy day for Pyotr Stepanovitch. From Von Lembke he hastened to Bogoyavlensky Street, but as he went along Bykovy Street, past the house where Karmazinov was staying, he suddenly stopped, grinned, and went into the house. The servant told him that he was expected, which interested him, as he had said nothing beforehand of his coming.
Но великий писатель действительно его ожидал и даже еще вчера и третьего дня. Четвертого дня он вручил ему свою рукопись “Merci” (которую хотел прочесть на литературном утре в день праздника Юлии Михайловны) и сделал это из любезности, вполне уверенный, что приятно польстит самолюбию человека, дав ему узнать великую вещь заранее. Петр Степанович давно уже примечал, что этот тщеславный, избалованный и оскорбительно-недоступный для неизбранных господин, этот “почти государственный ум”, просто-за-просто в нем заискивает и даже с жадностию. Мне кажется, молодой человек наконец догадался, что тот, если и не считал его коноводом всего тайно-революционного в целой России, то по крайней мере одним из самых посвященных в секреты русской революции и имеющим неоспоримое влияние на молодежь. Настроение мыслей “умнейшего в России человека” интересовало Петра Степановича, но доселе он, по некоторым причинам, уклонялся от разъяснений.But the great writer really had been expecting him, not only that day but the day before and the day before that. Three days before he had handed him his manuscript Merci (which he had meant to read at the literary matinée at Yulia Mihailovna’s fête). He had done this out of amiability, fully convinced that he was agreeably flattering the young man’s vanity by letting him read the great work beforehand. Pyotr Stepanovitch had noticed long before that this vainglorious, spoiled gentleman, who was so offensively unapproachable for all but the elect, this writer “with the intellect of a statesman,” was simply trying to curry favour with him, even with avidity. I believe the young man guessed at last that Karmazinov considered him, if not the leader of the whole secret revolutionary movement in Russia, at least one of those most deeply initiated into the secrets of the Russian revolution who had an incontestable influence on the younger generation. The state of mind of “the cleverest man in Russia” interested Pyotr Stepanovitch, but hitherto he had, for certain reasons, avoided explaining himself.
Великий писатель квартировал в доме своей сестры, жены камергера и помещицы; оба они, и муж и жена благоговели пред знаменитым родственником, но в настоящий приезд его находились оба в Москве, к великому их сожалению, так что принять его имела честь старушка, очень дальняя и бедная родственница камергера, проживавшая в доме и давно уже заведывавшая всем домашним хозяйством. Весь дом заходил на цыпочках с приездом господина Кармазинова. Старушка извещала в Москву чуть не каждый день о том, как он почивал и что изволил скушать, а однажды отправила телеграмму с известием, что он, после званого обеда у градского головы, принужден был принять ложку одного лекарства. В комнату к нему она осмеливалась входить редко, хотя он обращался с нею вежливо, впрочем сухо, и говорил с нею только по какой-нибудь надобности. Когда вошел Петр Степанович, он кушал утреннюю свою котлетку с полстаканом красного вина. Петр Степанович уже и прежде бывал у него и всегда заставал его за этою утреннею котлеткой, которую тот и съедал в его присутствии, но ни разу его самого не попотчевал. После котлетки, подавалась еще маленькая чашечка кофе. Лакей, внесший кушанье, был во фраке, в мягких неслышных сапогах и в перчатках.The great writer was staying in the house belonging to his sister, who was the wife of a kammerherr and had an estate in the neighbourhood. Both she and her husband had the deepest reverence for their illustrious relation, but to their profound regret both of them happened to be in Moscow at the time of his visit, so that the honour of receiving him fell to the lot of an old lady, a poor relation of the kammerherr’s, who had for years lived in the family and looked after the housekeeping. All the household had moved about on tiptoe since Karmazinov’s arrival. The old lady sent news to Moscow almost every day, how he had slept, what he had deigned to eat, and had once sent a telegram to announce that after a dinner-party at the mayor’s he was obliged to take a spoonful of a well-known medicine. She rarely plucked up courage to enter his room, though he behaved courteously to her, but dryly, and only talked to her of what was necessary. When Pyotr Stepanovitch came in, he was eating his morning cutlet with half a glass of red wine. Pyotr Stepanovitch had been to see him before and always found him eating this cutlet, which he finished in his presence without ever offering him anything. After the cutlet a little cup of coffee was served. The footman who brought in the dishes wore a swallow-tail coat, noiseless boots, and gloves.
– А-а! – приподнялся Кармазинов с дивана, утираясь салфеткой, и с видом чистейшей радости полез лобызаться – характерная привычка русских людей, если они слишком уж знамениты. Но Петр Степанович помнил по бывшему уже опыту, что он лобызаться-то лезет, а сам подставляет щеку, и потому сделал на сей раз то же самое; обе щеки встретились. Кармазинов, не показывая виду, что заметил это, уселся на диван и с приятностию указал Петру Степановичу на кресло против себя, в котором тот и развалился.“Ha ha!” Karmazinov got up from the sofa, wiping his mouth with a table-napkin, and came forward to kiss him with an air of unmixed delight—after the characteristic fashion of Russians if they are very illustrious. But Pyotr Stepanovitch knew by experience that, though Karmazinov made a show of kissing him, he really only proffered his cheek, and so this time he did the same: the cheeks met. Karmazinov did not show that he noticed it, sat down on the sofa, and affably offered Pyotr Stepanovitch an easy chair facing him, in which the latter stretched himself at once.
– Вы ведь не… Не желаете ли завтракать? – спросил хозяин, на этот раз изменяя привычке, но с таким, разумеется, видом, которым ясно подсказывался вежливый отрицательный ответ. Петр Степанович тотчас же пожелал завтракать. Тень обидчивого изумления омрачила лицо хозяина, но на один только миг; он нервно позвонил слугу, и, несмотря на всё свое воспитание, брезгливо возвысил голос, приказывая подать другой завтрак.“You don’t … wouldn’t like some lunch?” inquired Karmazinov, abandoning his usual habit but with an air, of course, which would prompt a polite refusal. Pyotr Stepanovitch at once expressed a desire for lunch. A shade of offended surprise darkened the face of his host, but only for an instant; he nervously rang for the servant and, in spite of all his breeding, raised his voice scornfully as he gave orders for a second lunch to be served.
– Вам чего, котлетку или кофею? – осведомился он еще раз.“What will you have, cutlet or coffee?” he asked once more.
– И котлетку и кофею, и вина прикажите еще прибавить, я проголодался, – отвечал Петр Степанович, с спокойным вниманием рассматривая костюм хозяина. Господин Кармазинов был в какой-то домашней куцавеечке на вате, в роде как бы жакеточки, с перламутровыми пуговками, но слишком уж коротенькой, что вовсе и не шло к его довольно сытенькому брюшку и к плотно округленным частям начала его ног; но вкусы бывают различны. На коленях его был развернут до полу шерстяной клетчатый плэд, хотя в комнате было тепло.“A cutlet and coffee, and tell him to bring some more wine, I am hungry,” answered Pyotr Stepanovitch, calmly scrutinising his host’s attire. Mr. Karmazinov was wearing a sort of indoor wadded jacket with pearl buttons, but it was too short, which was far from becoming to his rather comfortable stomach and the solid curves of his hips. But tastes differ. Over his knees he had a checkered woollen plaid reaching to the floor, though it was warm in the room.
– Больны что ли? – заметил Петр Степанович.“Are you unwell?” commented Pyotr Stepanovitch.
– Нет, не болен, но боюсь стать больным в этом климате, – ответил писатель своим крикливым голосом, впрочем нежно скандируя каждое слово и приятно, по-барски, шепелявя; – я вас ждал еще вчера.“No, not unwell, but I am afraid of being so in this climate,” answered the writer in his squeaky voice, though he uttered each word with a soft cadence and agreeable gentlemanly lisp. “I’ve been expecting you since yesterday.”
– Почему же? я ведь не обещал.“Why? I didn’t say I’d come.”
– Да, но у вас моя рукопись. Вы… прочли?“No, but you have my manuscript. Have you … read it?”
– Рукопись? какая?“Manuscript? Which one?”
Кармазинов удивился ужасно.Karmazinov was terribly surprised.
– Но вы однако принесли ее с собою? – встревожился он вдруг до того, что оставил даже кушать и смотрел на Петра Степановича с испуганным видом.“But you’ve brought it with you, haven’t you?” He was so disturbed that he even left off eating and looked at Pyotr Stepanovitch with a face of dismay.
– Ах, это про эту “Bonjour”, что ли…“Ah, that Bonjour you mean.…”
– “Merci”.“Merci.”
– Ну пусть. Совсем забыл и не читал, некогда. Право не знаю, в карманах нет… должно быть, у меня на столе. Не беспокойтесь, отыщется.“Oh, all right. I’d quite forgotten it and hadn’t read it; I haven’t had time. I really don’t know, it’s not in my pockets … it must be on my table. Don’t be uneasy, it will be found.”
– Нет, уж я лучше сейчас к вам пошлю. Она может пропасть и, наконец, украсть могут.“No, I’d better send to your rooms at once. It might be lost; besides, it might be stolen.”
– Ну, кому надо! Да чего вы так испугались, ведь у вас, Юлия Михайловна говорила, заготовляется всегда по нескольку списков, один за границей у нотариуса, другой в Петербурге, третий в Москве, потом в банк что ли отсылаете.“Oh, who’d want it! But why are you so alarmed? Why, Yulia Mihailovna told me you always have several copies made—one kept at a notary’s abroad, another in Petersburg, a third in Moscow, and then you send some to a bank, I believe.”
– Но ведь и Москва сгореть может, а с ней моя рукопись. Нет, я лучше сейчас пошлю.“But Moscow might be burnt again and my manuscript with it. No, I’d better send at once.”
– Стойте, вот она! – вынул Петр Степанович из заднего кармана пачку почтовых листиков, – измялась немножко. Вообразите, как взял тогда у вас, так и пролежала всё время в заднем кармане с носовым платком; забыл.“Stay, here it is!” Pyotr Stepanovitch pulled a roll of note-paper out of a pocket at the back of his coat. “It’s a little crumpled. Only fancy, it’s been lying there with my pocket-handkerchief ever since I took it from you; I forgot it.”
Кармазинов с жадностию схватил рукопись, бережно осмотрел ее, сосчитал листки и с уважением положил покамест подле себя, на особый столик, но так, чтоб иметь ее каждый миг на виду.Karmazinov greedily snatched the manuscript, carefully examined it, counted the pages, and laid it respectfully beside him on a special table, for the time, in such a way that he would not lose sight of it for an instant.
– Вы, кажется, не так много читаете? – прошипел он, не вытерпев.“You don’t read very much, it seems?” he hissed, unable to restrain himself.
– Нет, не так много.“No, not very much.”
– А уж по части русской беллетристики – ничего?“And nothing in the way of Russian literature?”
– По части русской беллетристики? Позвольте, я что-то читал… “По пути”… или “В путь”… или “На перепутьи” что ли не помню. Давно читал, лет пять. Некогда.“In the way of Russian literature? Let me see, I have read something.… ‘On the Way’ or ‘Away!’ or ‘At the Parting of the Ways’—something of the sort; I don’t remember. It’s a long time since I read it, five years ago. I’ve no time.”
Последовало некоторое молчание.A silence followed.
– Я, как приехал, уверил их всех, что вы чрезвычайно умный человек, и теперь, кажется, все здесь от вас без ума.“When I came I assured every one that you were a very intelligent man, and now I believe every one here is wild over you.”
– Благодарю вас, – спокойно отозвался Петр Степанович.“Thank you,” Pyotr Stepanovitch answered calmly.
Принесли завтрак. Петр Степанович с чрезвычайным аппетитом набросился на котлетку, мигом съел ее, выпил вино и выхлебнул кофе.Lunch was brought in. Pyotr Stepanovitch pounced on the cutlet with extraordinary appetite, had eaten it in a trice, tossed off the wine and swallowed his coffee.
“Этот неуч”, в раздумьи оглядывал его искоса Кармазинов, доедая последний кусочек и выпивая последний глоточек, “этот неуч, вероятно, понял сейчас всю колкость моей фразы… да и рукопись конечно прочитал с жадностию, а только лжет из видов. Но может быть и то, что не лжет, а совершенно искренно глуп. Гениального человека я люблю несколько глупым. Уж не гений ли он какой у них в самом деле, чорт его впрочем дери”.“This boor,” thought Karmazinov, looking at him askance as he munched the last morsel and drained the last drops—“this boor probably understood the biting taunt in my words … and no doubt he has read the manuscript with eagerness; he is simply lying with some object. But possibly he is not lying and is only genuinely stupid. I like a genius to be rather stupid. Mayn’t he be a sort of genius among them? Devil take the fellow!”
Он встал с дивана и начал прохаживаться по комнате из угла в угол, для моциону, что исполнял каждый раз после завтрака.He got up from the sofa and began pacing from one end of the room to the other for the sake of exercise, as he always did after lunch.
– Скоро отсюда? – спросил Петр Степанович с кресел, закурив папироску.“Leaving here soon?” asked Pyotr Stepanovitch from his easy chair, lighting a cigarette.
– Я собственно приехал продать имение и завишу теперь от моего управляющего.“I really came to sell an estate and I am in the hands of my bailiff.”
– Вы ведь, кажется, приехали потому, что там эпидемии после войны ожидали?“You left, I believe, because they expected an epidemic out there after the war?”
– Н-нет, не совсем потому, – продолжал господин Кармазинов, благодушно скандируя свои фразы и при каждом обороте из угла в другой угол бодро дрыгая правою ножкой, впрочем чуть-чуть. – Я действительно, – усмехнулся он не без яду, – намереваюсь прожить как можно дольше. В русском барстве есть нечто чрезвычайно быстро изнашивающееся, во всех отношениях. Но я хочу износиться как можно позже и теперь перебираюсь за границу совсем; там и климат лучше и строение каменное и всё крепче. На мой век Европы хватит, я думаю. Как вы думаете?“N-no, not entirely for that reason,” Mr. Karmazinov went on, uttering his phrases with an affable intonation, and each time he turned round in pacing the corner there was a faint but jaunty quiver of his right leg. “I certainly intend to live as long as I can.” He laughed, not without venom. “There is something in our Russian nobility that makes them wear out very quickly, from every point of view. But I wish to wear out as late as possible, and now I am going abroad for good; there the climate is better, the houses are of stone, and everything stronger. Europe will last my time, I think. What do you think?”
– Я почем знаю.“How can I tell?”
– Гм. Если там действительно рухнет Вавилон и падение его будет великое (в чем я совершенно с вами согласен, хотя и думаю, что на мой век его хватит), то у нас в России и рушиться нечему, сравнительно говоря. Упадут у нас не камни, а всё расплывется в грязь. Святая Русь менее всего на свете может дать отпору чему-нибудь. Простой народ еще держится кое-как русским богом; но русский бог, по последним сведениям, весьма неблагонадежен и даже против крестьянской реформы едва устоял, по крайней мере сильно покачнулся. А тут железные дороги, а тут вы… уж в русского-то бога я совсем не верую.“H’m. If the Babylon out there really does fall, and great will be the fall thereof (about which I quite agree with you, yet I think it will last my time), there’s nothing to fall here in Russia, comparatively speaking. There won’t be stones to fall, everything will crumble into dirt. Holy Russia has less power of resistance than anything in the world. The Russian peasantry is still held together somehow by the Russian God; but according to the latest accounts the Russian God is not to be relied upon, and scarcely survived the emancipation; it certainly gave Him a severe shock. And now, what with railways, what with you … I’ve no faith in the Russian God.”
– А в европейского?“And how about the European one?”
– Я ни в какого не верую. Меня оклеветали пред русскою молодежью. Я всегда сочувствовал каждому движению ее. Мне показывали эти здешние прокламации. На них смотрят с недоумением, потому что всех пугает форма, но все однако уверены в их могуществе, хотя бы и не сознавая того. Все давно падают и все давно знают, что не за что ухватиться. Я уже потому убежден в успехе этой таинственной пропаганды, что Россия есть теперь по преимуществу то место в целом мире, где всё что угодно может произойти без малейшего отпору. Я понимаю слишком хорошо, почему русские с состоянием все хлынули за границу и с каждым годом больше и больше. Тут просто инстинкт. Если кораблю потонуть, то крысы первые из него выселяются. Святая Русь страна деревянная, нищая и… опасная, страна тщеславных нищих в высших слоях своих, а в огромном большинстве живет в избушках на курьих ножках. Она обрадуется всякому выходу, стоит только растолковать. Одно правительство еще хочет сопротивляться, но машет дубиной в темноте и бьет по своим. Тут всё обречено и приговорено. Россия, как она есть, не имеет будущности. Я сделался немцем и вменяю это себе в честь.“I don’t believe in any. I’ve been slandered to the youth of Russia. I’ve always sympathised with every movement among them. I was shown the manifestoes here. Every one looks at them with perplexity because they are frightened at the way things are put in them, but every one is convinced of their power even if they don’t admit it to themselves. Everybody has been rolling downhill, and every one has known for ages that they have nothing to clutch at. I am persuaded of the success of this mysterious propaganda, if only because Russia is now pre-eminently the place in all the world where anything you like may happen without any opposition. I understand only too well why wealthy Russians all flock abroad, and more and more so every year. It’s simply instinct. If the ship is sinking, the rats are the first to leave it. Holy Russia is a country of wood, of poverty … and of danger, the country of ambitious beggars in its upper classes, while the immense majority live in poky little huts. She will be glad of any way of escape; you have only to present it to her. It’s only the government that still means to resist, but it brandishes its cudgel in the dark and hits its own men. Everything here is doomed and awaiting the end. Russia as she is has no future. I have become a German and I am proud of it.”
– Нет, вы вот начали о прокламациях; скажите всё, как вы на них смотрите?“But you began about the manifestoes. Tell me everything; how do you look at them?”
– Их все боятся, стало быть, они могущественны. Они открыто обличают обман и доказывают, что у нас не за что ухватиться и не на что опереться. Они говорят громко, когда все молчат. В них всего победительнее (несмотря на форму) эта неслыханная до сих пор смелость засматривать прямо в лицо истине. Эта способность смотреть истине прямо в лицо принадлежит одному только русскому поколению. Нет, в Европе еще не так смелы: там царство каменное, там еще есть на чем опереться. Сколько я вижу и сколько судить могу, вся суть русской революционной идеи заключается в отрицании чести. Мне нравится, что это так смело и безбоязненно выражено. Нет, в Европе еще этого не поймут, а у нас именно на это-то и набросятся. Русскому человеку честь одно только лишнее бремя. Да и всегда было бременем, во всю его историю. Открытым “правом на бесчестье” его скорей всего увлечь можно. Я поколения старого, и, признаюсь, еще стою за честь, но ведь только по привычке. Мне лишь нравятся старые формы, положим по малодушию; нужно же как-нибудь дожить век.“Every one is afraid of them, so they must be influential. They openly unmask what is false and prove that there is nothing to lay hold of among us, and nothing to lean upon. They speak aloud while all is silent. What is most effective about them (in spite of their style) is the incredible boldness with which they look the truth straight in the face. To look facts straight in the face is only possible to Russians of this generation. No, in Europe they are not yet so bold; it is a realm of stone, there there is still something to lean upon. So far as I see and am able to judge, the whole essence of the Russian revolutionary idea lies in the negation of honour. I like its being so boldly and fearlessly expressed. No, in Europe they wouldn’t understand it yet, but that’s just what we shall clutch at. For a Russian a sense of honour is only a superfluous burden, and it always has been a burden through all his history. The open ‘right to dishonour’ will attract him more than anything. I belong to the older generation and, I must confess, still cling to honour, but only from habit. It is only that I prefer the old forms, granted it’s from timidity; you see one must live somehow what’s left of one’s life.”
Он вдруг приостановился.He suddenly stopped.
“Однако я говорю-говорю”, подумал он, – “а он всё молчит и высматривает. Он пришел за тем, чтоб я задал ему прямой вопрос. А я и задам”.“I am talking,” he thought, “while he holds his tongue and watches me. He has come to make me ask him a direct question. And I shall ask him.”
– Юлия Михайловна просила меня как-нибудь обманом у вас выпытать, какой это сюрприз вы готовите к балу послезавтра? – вдруг спросил Петр Степанович.“Yulia Mihailovna asked me by some stratagem to find out from you what the surprise is that you are preparing for the ball to-morrow,” Pyotr Stepanovitch asked suddenly.
– Да, это действительно будет сюрприз, и я действительно изумлю… – приосанился Кармазинов, – но я не скажу вам, в чем секрет.“Yes, there really will be a surprise and I certainly shall astonish …” said Karmazinov with increased dignity. “But I won’t tell you what the secret is.”
Петр Степанович не настаивал.Pyotr Stepanovitch did not insist.
– Здесь есть какой-то Шатов, – осведомился великий писатель, – и вообразите, я его не видал.“There is a young man here called Shatov,” observed the great writer. “Would you believe it, I haven’t seen him.”
– Очень хорошая личность. А что?“A very nice person. What about him?”
– Так, он про что-то там говорит. Ведь это он по щеке ударил Ставрогина?“Oh, nothing. He talks about something. Isn’t he the person who gave Stavrogin that slap in the face?”
– Он.“Yes.”
– А о Ставрогине как вы полагаете?“And what’s your opinion of Stavrogin?”
– Не знаю; волокита какой-то.“I don’t know; he is such a flirt.”
Кармазинов возненавидел Ставрогина, потому что тот взял привычку не замечать его вовсе.Karmazinov detested Stavrogin because it was the latter’s habit not to take any notice of him.
– Этого волокиту, – сказал он хихикая, – если у нас осуществится когда-нибудь то, о чем проповедуют в прокламациях, вероятно вздернут первого на сук.“That flirt,” he said, chuckling, “if what is advocated in your manifestoes ever comes to pass, will be the first to be hanged.”
– Может, и раньше, – вдруг сказал Петр Степанович.“Perhaps before,” Pyotr Stepanovitch said suddenly.
– Так и следует, – уже не смеясь и как-то слишком серьезно поддакнул Кармазинов.“Quite right too,” Karmazinov assented, not laughing, and with pronounced gravity.
– А вы уж это раз говорили, и, знаете, я ему передал.“You have said so once before, and, do you know, I repeated it to him.”
– Как, неужто передали? – рассмеялся опять Кармазинов.“What, you surely didn’t repeat it?” Karmazinov laughed again.
– Он сказал, что если его на сук, то вас довольно и высечь, но только не из чести, а больно, как мужика секут.“He said that if he were to be hanged it would be enough for you to be flogged, not simply as a complement but to hurt, as they flog the peasants.”
Петр Степанович взял шляпу и встал с места. Кармазинов протянул ему на прощание обе руки.Pyotr Stepanovitch took his hat and got up from his seat. Karmazinov held out both hands to him at parting.
– А что, – пропищал он вдруг медовым голоском и с какою-то особенною интонацией, всё еще придерживая его руки в своих, – что, если назначено осуществиться всему тому… о чем замышляют, то… когда это могло бы произойти?“And what if all that you are … plotting for is destined to come to pass …” he piped suddenly, in a honeyed voice with a peculiar intonation, still holding his hands in his. “How soon could it come about?”
– Почем я знаю, – несколько грубо ответил Петр Степанович. Оба пристально смотрели друг другу в глаза.“How could I tell?” Pyotr Stepanovitch answered rather roughly. They looked intently into each other’s eyes.
– Примерно? приблизительно?-еще слаще пропищал Кармазинов.“At a guess? Approximately?” Karmazinov piped still more sweetly.
– Продать имение успеете и убраться тоже успеете, – еще грубее пробормотал Петр Степанович. Оба еще пристальнее смотрели друг на друга.“You’ll have time to sell your estate and time to clear out too,” Pyotr Stepanovitch muttered still more roughly. They looked at one another even more intently.
Произошла минута молчания.There was a minute of silence.
– К началу будущего мая начнется, а к Покрову всё кончится, – вдруг проговорил Петр Степанович.“It will begin early next May and will be over by October,” Pyotr Stepanovitch said suddenly.
– Благодарю вас искренно, – проникнутым голосом произнес Кармазинов, сжав ему руки.“I thank you sincerely,” Karmazinov pronounced in a voice saturated with feeling, pressing his hands.
“Успеешь, крыса, выселиться из корабля!” думал Петр Степанович, выходя на улицу. “Ну коли уж этот “почти государственный ум” так уверенно осведомляется о дне и часе и так почтительно благодарит за полученное сведение, то уж нам-то в себе нельзя после того сомневаться. (Он усмехнулся.) Гм. А он в самом деле у них не глуп и… всего только переселяющаяся крыса; такая не донесет!”“You will have time to get out of the ship, you rat,” Pyotr Stepanovitch was thinking as he went out into the street. “Well, if that ‘imperial intellect’ inquires so confidently of the day and the hour and thanks me so respectfully for the information I have given, we mustn’t doubt of ourselves. [He grinned.] H’m! But he really isn’t stupid … and he is simply a rat escaping; men like that don’t tell tales!”
< < <> > >
Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.
Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles