Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky Bilingual Book Russian/English

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Бесы. Роман Федора Достоевского

Бесы. Роман Федора ДостоевскогоDemons, by Fyodor Dostoevsky
< < <> > >
ЧАСТЬ ВТОРАЯPart 2
Глава VIChapter VI
Он побежал в Богоявленскую улицу в дом Филиппова.He ran to Filipov’s house in Bogoyavlensky Street.
VI.VI.
Петр Степанович прошел сперва к Кириллову. Тот был по обыкновению один и в этот раз проделывал среди комнаты гимнастику, то-есть, расставив ноги, вертел каким-то особенным образом над собою руками. На полу лежал мяч. На столе стоял не прибранный утренний чай, уже холодный. Петр Степанович постоял с минуту на пороге.Pyotr Stepanovitch went first to Kirillov’s. He found him, as usual, alone, and at the moment practising gymnastics, that is, standing with his legs apart, brandishing his arms above his head in a peculiar way. On the floor lay a ball. The tea stood cold on the table, not cleared since breakfast. Pyotr Stepanovitch stood for a minute on the threshold.
– Вы однако ж о здоровьи своем сильно заботитесь, – проговорил он громко и весело входя в комнату; – какой славный однако же мяч, фу, как отскакивает; он тоже для гимнастики?“You are very anxious about your health, it seems,” he said in a loud and cheerful tone, going into the room. “What a jolly ball, though; foo, how it bounces! Is that for gymnastics too?”
Кириллов надел сертук.Kirillov put on his coat.
– Да, тоже для здоровья, – пробормотал он сухо; – садитесь.“Yes, that’s for the good of my health too,” he muttered dryly. “Sit down.”
– Я на минуту. А впрочем сяду. Здоровье здоровьем, но я пришел напомнить об уговоре. Приближается “в некотором смысле” наш срок-с, – заключил он с неловким вывертом.“I’m only here for a minute. Still, I’ll sit down. Health is all very well, but I’ve come to remind you of our agreement. The appointed time is approaching … in a certain sense,” he concluded awkwardly.
– Какой уговор?“What agreement?”
– Как какой уговор? – всполохнулся Петр Степанович, даже испугался.“How can you ask?” Pyotr Stepanovitch was startled and even dismayed.
– Это не уговор и не обязанность, я ничем не вязал себя, с вашей стороны ошибка.“It’s not an agreement and not an obligation. I have not bound myself in any way; it’s a mistake on your part.”
– Послушайте, что же вы это делаете? – вскочил уж совсем Петр Степанович.“I say, what’s this you’re doing?” Pyotr Stepanovitch jumped up.
– Свою волю.“What I choose.”
– Какую?“What do you choose?”
– Прежнюю.“The same as before.”
– То-есть как же это понять? Значит ли, что вы в прежних мыслях?“How am I to understand that? Does that mean that you are in the same mind?”
– Значит. Только уговору нет и не было, и я ничем не вязал. Была одна моя воля и теперь одна моя воля. Кириллов объяснялся резко и брезгливо.“Yes. Only there’s no agreement and never has been, and I have not bound myself in any way. I could do as I like and I can still do as I like.” Kirillov explained himself curtly and contemptuously.
– Я согласен, согласен, пусть воля, лишь бы эта воля не изменилась, – уселся опять с удовлетворенным видом Петр Степанович. – Вы сердитесь за слова. Вы что-то очень стали последнее время сердиты; я потому избегал посещать. Впрочем был совершенно уверен, что не измените.“I agree, I agree; be as free as you like if you don’t change your mind.” Pyotr Stepanovitch sat down again with a satisfied air. “You are angry over a word. You’ve become very irritable of late; that’s why I’ve avoided coming to see you. I was quite sure, though, you would be loyal.”
– Я вас очень не люблю; но совершенно уверены можете быть. Хоть и не признаю измены и не-измены.“I dislike you very much, but you can be perfectly sure—though I don’t regard it as loyalty and disloyalty.”
– Однако знаете, – всполохнулся опять Петр Степанович, – надо бы опять поговорить толком, чтобы не сбиться. Дело требует точности, а вы меня ужасно как горошите. Позволяете поговорить?“But do you know” (Pyotr Stepanovitch was startled again) “we must talk things over thoroughly again so as not to get in a muddle. The business needs accuracy, and you keep giving me such shocks. Will you let me speak?”
– Говорите, – отрезал Кириллов, смотря в угол.“Speak,” snapped Kirillov, looking away.
– Вы давно уже положили лишить себя жизни… то-есть у вас такая была идея. Так что ли я выразился? Нет ли какой ошибки?“You made up your mind long ago to take your life … I mean, you had the idea in your mind. Is that the right expression? Is there any mistake about that?”
– У меня и теперь такая же идея.“I have the same idea still.”
– Прекрасно. Заметьте при этом, что вас никто не принуждал к тому.“Excellent. Take note that no one has forced it on you.”
Akirill.com
– Еще бы; как вы говорите глупо.“Rather not; what nonsense you talk.”
– Пусть, пусть; я очень глупо выразился. Без сомнения, было бы очень глупо к тому принуждать; я продолжаю: вы были членом Общества еще при старой организации и открылись тогда же одному из членов Общества.“I dare say I express it very stupidly. Of course, it would be very stupid to force anybody to it. I’ll go on. You were a member of the society before its organisation was changed, and confessed it to one of the members.”
– Я не открывался, а просто сказал.“I didn’t confess it, I simply said so.”
– Пусть. И смешно бы было в этом “открываться”, что за исповедь? Вы просто сказали, и прекрасно.“Quite so. And it would be absurd to confess such a thing. What a confession! You simply said so. Excellent.”
– Нет не прекрасно, потому что вы очень мямлите. Я вам не обязан никаким отчетом, и мыслей моих вы не можете понимать. Я хочу лишить себя жизни потому, что такая у меня мысль, потому что я не хочу страха смерти, потому… потому что вам нечего тут знать… Чего вы? Чай хотите пить? Холодный. Дайте я вам другой стакан принесу.“No, it’s not excellent, for you are being tedious. I am not obliged to give you any account of myself and you can’t understand my ideas. I want to put an end to my life, because that’s my idea, because I don’t want to be afraid of death, because … because there’s no need for you to know. What do you want? Would you like tea? It’s cold. Let me get you another glass.”
Петр Степанович действительно схватился было за чайник и искал порожней посудины. Кириллов сходил в шкаф и принес чистый стакан.Pyotr Stepanovitch actually had taken up the teapot and was looking for an empty glass. Kirillov went to the cupboard and brought a clean glass.
– Я сейчас у Кармазинова завтракал, – заметил гость, – потом слушал, как он говорил, и вспотел, а сюда бежал, тоже вспотел, смерть хочется пить.“I’ve just had lunch at Karmazinov’s,” observed his visitor, “then I listened to him talking, and perspired and got into a sweat again running here. I am fearfully thirsty.”
– Пейте. Чай холодный хорошо.“Drink. Cold tea is good.”
Кириллов опять уселся на стул и опять уперся глазами в угол.Kirillov sat down on his chair again and again fixed his eyes on the farthest corner.
– В Обществе произошла мысль, – продолжал он тем же голосом, – что я могу быть тем полезен, если убью себя, и что когда вы что-нибудь тут накутите, и будут виновных искать, то я вдруг застрелюсь и оставлю письмо, что это я все сделал, так что вас целый год подозревать не могут.“The idea had arisen in the society,” he went on in the same voice, “that I might be of use if I killed myself, and that when you get up some bit of mischief here, and they are looking for the guilty, I might suddenly shoot myself and leave a letter saying I did it all, so that you might escape suspicion for another year.”
– Хоть несколько дней; и день один дорог.“For a few days, anyway; one day is precious.”
– Хорошо. В этом смысле мне сказали, чтоб я, если хочу, подождал. Я сказал, что подожду, пока скажут срок от Общества, потому что мне всё равно.“Good. So for that reason they asked me, if I would, to wait. I said I’d wait till the society fixed the day, because it makes no difference to me.”
– Да, но вспомните, что вы обязались, когда будете сочинять предсмертное письмо, то не иначе как вместе со мной, и, прибыв в Россию, будете в моем… ну, одним словом, в моем распоряжении, то – есть на один только этот случай разумеется, а во всех других вы конечно свободны, – почти с любезностию прибавил Петр Степанович.“Yes, but remember that you bound yourself not to make up your last letter without me and that in Russia you would be at my … well, at my disposition, that is for that purpose only. I need hardly say, in everything else, of course, you are free,” Pyotr Stepanovitch added almost amiably.
– Я не обязался, а согласился, потому что мне всё равно.“I didn’t bind myself, I agreed, because it makes no difference to me.”
– И прекрасно, прекрасно, я нисколько не имею намерения стеснять ваше самолюбие, но…“Good, good. I have no intention of wounding your vanity, but …”
– Тут не самолюбие.“It’s not a question of vanity.”
– Но вспомните, что вам собрали сто двадцать талеров на дорогу, стало быть, вы брали деньги.“But remember that a hundred and twenty thalers were collected for your journey, so you’ve taken money.”
– Совсем нет, – вспыхнул Кириллов, – деньги не с тем. За это не берут.“Not at all.” Kirillov fired up. “The money was not on that condition. One doesn’t take money for that.”
– Берут иногда.“People sometimes do.”
– Врете вы. Я заявил письмом из Петербурга, а в Петербурге заплатил вам сто двадцать талеров, вам в руки… и они туда отосланы, если только вы не задержали у себя.“That’s a lie. I sent a letter from Petersburg, and in Petersburg I paid you a hundred and twenty thalers; I put it in your hand … and it has been sent off there, unless you’ve kept it for yourself.”
– Хорошо, хорошо, я ни в чем не спорю, отосланы. Главное, что вы в тех же мыслях как прежде.“All right, all right, I don’t dispute anything; it has been sent off. All that matters is that you are still in the same mind.”
– В тех самых. Когда вы придете и скажете: “пора”, я всё исполню. Что, очень скоро?“Exactly the same. When you come and tell me it’s time, I’ll carry it all out. Will it be very soon?”
– Не так много дней… Но помните, записку мы сочиняем вместе, в ту же ночь.“Not very many days.… But remember, we’ll make up the letter together, the same night.”
– Хоть и днем. Вы сказали, надо взять на себя прокламации?“The same day if you like. You say I must take the responsibility for the manifestoes on myself?”
– И кое-что еще.“And something else too.”
– Я не всё возьму на себя.“I am not going to make myself out responsible for everything.”
– Чего же не возьмете? – всполохнулся опять Петр Степанович.“What won’t you be responsible for?” said Pyotr Stepanovitch again.
– Чего не захочу; довольно. Я не хочу больше о том говорить.“What I don’t choose; that’s enough. I don’t want to talk about it any more.”
Петр Степанович скрепился и переменил разговор.Pyotr Stepanovitch controlled himself and changed the subject.
– Я о другом, – предупредил он, – будете вы сегодня вечером у наших? Виргинский именинник, под тем предлогом и соберутся.“To speak of something else,” he began, “will you be with us this evening? It’s Virginsky’s name-day; that’s the pretext for our meeting.”
– Не хочу.“I don’t want to.”
– Сделайте одолжение, будьте. Надо. Надо внушить и числом и лицом… У вас лицо… ну, одним словом, у вас лицо фатальное.“Do me a favour. Do come. You must. We must impress them by our number and our looks. You have a face … well, in one word, you have a fateful face.”
– Вы находите? – рассмеялся Кириллов, – хорошо, приду; только не для лица. Когда?“You think so?” laughed Kirillov. “Very well, I’ll come, but not for the sake of my face. What time is it?”
– О, пораньше, в половине седьмого. И знаете, вы можете войти, сесть и ни с кем не говорить, сколько бы там их ни было. Только знаете, не забудьте захватить с собою бумагу и карандаш.“Oh, quite early, half-past six. And, you know, you can go in, sit down, and not speak to any one, however many there may be there. Only, I say, don’t forget to bring pencil and paper with you.”
– Это зачем?“What’s that for?”
– Ведь вам всё равно; а это моя особенная просьба. Вы только будете сидеть, ни с кем ровно не говоря, слушать и изредка делать как бы отметки; ну хоть рисуйте что-нибудь.“Why, it makes no difference to you, and it’s my special request. You’ll only have to sit still, speaking to no one, listen, and sometimes seem to make a note. You can draw something, if you like.”
– Какой вздор, зачем?“What nonsense! What for?”
Akirill.com
– Ну коли вам всё равно; ведь вы всё говорите, что вам всё равно.“Why, since it makes no difference to you! You keep saying that it’s just the same to you.”
– Нет, зачем?“No, what for?”
– А вот затем, что тот член от Общества, ревизор, засел в Москве, а я там кой-кому объявил, что может быть посетит ревизор; и они будут думать, что вы-то и есть ревизор, а так как вы уже здесь три недели, то еще больше удивятся.“Why, because that member of the society, the inspector, has stopped at Moscow and I told some of them here that possibly the inspector may turn up to-night; and they’ll think that you are the inspector. And as you’ve been here three weeks already, they’ll be still more surprised.”
– Фокусы, Никакого ревизора у вас нет в Москве.“Stage tricks. You haven’t got an inspector in Moscow.”
– Ну пусть нет, чорт его и дери, вам-то какое дело и чем это вас затруднит? Сами же член Общества.“Well, suppose I haven’t—damn him!—what business is that of yours and what bother will it be to you? You are a member of the society yourself.”
– Скажите им, что я ревизор; я буду сидеть и молчать, а бумагу и карандаш не хочу.“Tell them I am the inspector; I’ll sit still and hold my tongue, but I won’t have the pencil and paper.”
– Да почему?“But why?”
– Не хочу.“I don’t want to.”
Петр Степанович разозлился, даже позеленел, но опять скрепил себя, встал и взял шляпу.Pyotr Stepanovitch was really angry; he turned positively green, but again he controlled himself. He got up and took his hat.
– Этот у вас? – произнес он вдруг вполголоса.“Is that fellow with you?” he brought out suddenly, in a low voice.
– У меня.“Yes.”
– Это хорошо. Я скоро его выведу, не беспокойтесь.“That’s good. I’ll soon get him away. Don’t be uneasy.”
– Я не беспокоюсь. Он только ночует. Старуха в больнице, сноха померла; я два дня один. Я ему показал место в заборе, где доска вынимается; он пролезет, никто не видит.“I am not uneasy. He is only here at night. The old woman is in the hospital, her daughter-in-law is dead. I’ve been alone for the last two days. I’ve shown him the place in the paling where you can take a board out; he gets through, no one sees.”
– Я его скоро возьму.“I’ll take him away soon.”
– Он говорит, что у него много мест ночевать.“He says he has got plenty of places to stay the night in.”
– Он врет, его ищут, а здесь пока незаметно. Разве вы с ним пускаетесь в разговоры?“That’s rot; they are looking for him, but here he wouldn’t be noticed. Do you ever get into talk with him?”
– Да, всю ночь. Он вас очень ругает. Я ему ночью Апокалипсис читал, и чай. Очень слушал; даже очень, всю ночь.“Yes, at night. He abuses you tremendously. I’ve been reading the ‘Apocalypse’ to him at night, and we have tea. He listened eagerly, very eagerly, the whole night.”
– А, чорт, да вы его в христианскую веру обратите!“Hang it all, you’ll convert him to Christianity!”
– Он и то христианской веры. Не беспокойтесь, зарежет. Кого вы хотите зарезать?“He is a Christian as it is. Don’t be uneasy, he’ll do the murder. Whom do you want to murder?”
– Нет, он не для того у меня; он для другого… А Шатов про Федьку знает?“No, I don’t want him for that, I want him for something different.… And does Shatov know about Fedka?”
– Я с Шатовым ничего не говорю и не вижу.“I don’t talk to Shatov, and I don’t see him.”
– Злится что ли?“Is he angry?”
– Нет, не злимся, а только отворачиваемся. Слишком долго вместе в Америке пролежали.“No, we are not angry, only we shun one another. We lay too long side by side in America.”
– Я сейчас к нему зайду.“I am going to him directly.”
– Как хотите.“As you like.”
– Мы со Ставрогиным к вам тоже, может, зайдем оттуда, этак часов в десять,“Stavrogin and I may come and see you from there, about ten o’clock.”
– Приходите.“Do.”
– Мне с ним надо поговорить о важном… Знаете, подарите-ка мне ваш мяч; к чему вам теперь? Я тоже для гимнастики. Я вам, пожалуй, заплачу деньги.“I want to talk to him about something important.… I say, make me a present of your ball; what do you want with it now? I want it for gymnastics too. I’ll pay you for it if you like.”
– Возьмите так.“You can take it without.”
Петр Степанович положил мяч в задний карман.Pyotr Stepanovitch put the ball in the back pocket of his coat.
– А я вам не дам ничего против Ставрогина, – пробормотал вслед Кириллов, выпуская гостя. Тот с удивлением посмотрел на него, но не ответил.
Akirill.com
“But I’ll give you nothing against Stavrogin,” Kirillov muttered after his guest, as he saw him out. The latter looked at him in amazement but did not answer.
Последние слова Кириллова смутили Петра Степановича чрезвычайно; он еще не успел их осмыслить, но еще на лестнице к Шатову постарался переделать свой недовольный вид в ласковую физиономию. Шатов был дома и немного болен. Он лежал на постели, впрочем одетый.Kirillov’s last words perplexed Pyotr Stepanovitch extremely; he had not time yet to discover their meaning, but even while he was on the stairs of Shatov’s lodging he tried to remove all trace of annoyance and to assume an amiable expression. Shatov was at home and rather unwell. He was lying on his bed, though dressed.
– Вот неудача! – вскричал Петр Степанович с порога; – серьезно больны?“What bad luck!” Pyotr Stepanovitch cried out in the doorway. “Are you really ill?”
Ласковое выражение его лица вдруг исчезло; что-то злобное засверкало в глазах.The amiable expression of his face suddenly vanished; there was a gleam of spite in his eyes.
– Нисколько, – нервно привскочил Шатов, – я вовсе не болен, немного голова…“Not at all.” Shatov jumped up nervously. “I am not ill at all … a little headache …”
Он даже потерялся; внезапное появление такого гостя решительно испугало его.He was disconcerted; the sudden appearance of such a visitor positively alarmed him.
– Я именно по такому делу, что хворать не следует, – начал Петр Степанович быстро и как бы властно; – позвольте сесть (он сел), а вы садитесь опять на вашу койку, вот так. Сегодня под видом дня рождения Виргинского соберутся у него из наших; другого впрочем оттенка не будет вовсе, приняты меры. Я приду с Николаем Ставрогиным. Вас бы я конечно не потащил туда, зная ваш теперешний образ мыслей… то-есть в том смысле, чтобы вас там не мучить, а не из того, что мы думаем, что вы донесете. Но вышло так, что вам придется идти. Вы там встретите тех самых, с которыми окончательно и порешим, каким образом вам оставить Общество и кому сдать, что у вас находится. Сделаем неприметно; я вас отведу куда-нибудь в угол; народу много, а всем не за чем знать. Признаться, мне пришлось таки из-за вас язык поточить; но теперь, кажется, и они согласны, с тем, разумеется, чтобы вы сдали типографию и все бумаги. Тогда ступайте себе на все четыре стороны.“You mustn’t be ill for the job I’ve come about,” Pyotr Stepanovitch began quickly and, as it were, peremptorily. “Allow me to sit down.” (He sat down.) “And you sit down again on your bedstead; that’s right. There will be a party of our fellows at Virginsky’s to-night on the pretext of his birthday; it will have no political character, however—we’ve seen to that. I am coming with Nikolay Stavrogin. I would not, of course, have dragged you there, knowing your way of thinking at present … simply to save your being worried, not because we think you would betray us. But as things have turned out, you will have to go. You’ll meet there the very people with whom we shall finally settle how you are to leave the society and to whom you are to hand over what is in your keeping. We’ll do it without being noticed; I’ll take you aside into a corner; there’ll be a lot of people and there’s no need for every one to know. I must confess I’ve had to keep my tongue wagging on your behalf; but now I believe they’ve agreed, on condition you hand over the printing press and all the papers, of course. Then you can go where you please.”
Шатов выслушал нахмуренно и злобно. Нервный недавний испуг оставил его совсем.Shatov listened, frowning and resentful. The nervous alarm of a moment before had entirely left him.
– Я не признаю никакой обязанности давать чорт знает кому отчет, – проговорил он наотрез, – никто меня не может отпускать на волю.“I don’t acknowledge any sort of obligation to give an account to the devil knows whom,” he declared definitely. “No one has the authority to set me free.”
– Не совсем. Вам многое было доверено. Вы не имели права прямо разрывать. И наконец вы никогда не заявляли о том ясно, так что вводили их в двусмысленное положение.“Not quite so. A great deal has been entrusted to you. You hadn’t the right to break off simply. Besides, you made no clear statement about it, so that you put them in an ambiguous position.”
– Я, как приехал сюда, заявил ясно письмом.“I stated my position clearly by letter as soon as I arrived here.”
– Нет не ясно, – спокойно оспаривал Петр Степанович, – я вам прислал например Светлую Личность, чтобы здесь напечатать и экземпляры сложить до востребования где-нибудь тут у вас; тоже две прокламации. Вы воротили с письмом двусмысленным, ничего не обозначающим.“No, it wasn’t clear,” Pyotr Stepanovitch retorted calmly. “I sent you ‘A Noble Personality’ to be printed here, and meaning the copies to be kept here till they were wanted; and the two manifestoes as well. You returned them with an ambiguous letter which explained nothing.”
– Я прямо отказался печатать.“I refused definitely to print them.”
– Да, но не прямо. Вы написали: “не могу”, но не объяснили по какой причине. “Не могу” не значит “не хочу”. Можно было подумать, что вы просто от материальных причин не можете. Так это и поняли и сочли, что вы всё-таки согласны продолжать связь с Обществом, а стало быть могли опять вам что-нибудь доверить, следовательно себя компрометировать. Здесь они говорят, что вы просто хотели обмануть, с тем чтобы, получив какое-нибудь важное сообщение, донести. Я вас защищал изо всех сил и показал ваш письменный ответ в две строки, как документ в вашу пользу. Но и сам должен был сознаться, перечитав теперь, что эти две строчки неясны и вводят в обман.“Well, not definitely. You wrote that you couldn’t, but you didn’t explain for what reason. ‘I can’t’ doesn’t mean ‘I don’t want to.’ It might be supposed that you were simply unable through circumstances. That was how they took it, and considered that you still meant to keep up your connection with the society, so that they might have entrusted something to you again and so have compromised themselves. They say here that you simply meant to deceive them, so that you might betray them when you got hold of something important. I have defended you to the best of my powers, and have shown your brief note as evidence in your favour. But I had to admit on rereading those two lines that they were misleading and not conclusive.”
– А у вас так тщательно сохранилось это письмо?“You kept that note so carefully then?”
– Это ничего, что оно у меня сохранилось; оно и теперь у меня.“My keeping it means nothing; I’ve got it still.”
– Ну и пускай, чорт!.. – яростно вскричал Шатов. – Пускай ваши дураки считают, что я донес, какое мне дело! Я бы желал посмотреть, что вы мне можете сделать?“Well, I don’t care, damn it!” Shatov cried furiously. “Your fools may consider that I’ve betrayed them if they like—what is it to me? I should like to see what you can do to me?”
– Вас бы отметили и при первом успехе революции повесили.“Your name would be noted, and at the first success of the revolution you would be hanged.”
– Это когда вы захватите верховную власть и покорите Россию?“That’s when you get the upper hand and dominate Russia?”
– Вы не смейтесь. Повторяю, я вас отстаивал. Так ли, эдак, а всё-таки я вам явиться сегодня советую. К чему напрасные слова из-за какой-то фальшивой гордости? Не лучше ли расстаться дружелюбно? Ведь уж во всяком случае вам придется сдавать станок и буквы и старые бумажки, вот о том и поговорим.“You needn’t laugh. I tell you again, I stood up for you. Anyway, I advise you to turn up to-day. Why waste words through false pride? Isn’t it better to part friends? In any case you’ll have to give up the printing press and the old type and papers—that’s what we must talk about.”
– Приду, – проворчал Шатов, в раздумьи понурив голову. Петр Степанович искоса рассматривал его с своего места.“I’ll come,” Shatov muttered, looking down thoughtfully. Pyotr Stepanovitch glanced askance at him from his place.
– Ставрогин будет? – спросил вдруг Шатов, подымая голову.“Will Stavrogin be there?” Shatov asked suddenly, raising his head.
– Будет непременно.“He is certain to be.”
– Хе, хе!“Ha ha!”
Опять с минуту помолчали. Шатов брезгливо и раздражительно ухмылялся.Again they were silent for a minute. Shatov grinned disdainfully and irritably.
– А эта ваша подлая Светлая Личность, которую я не хотел здесь печатать, напечатана?“And that contemptible ‘Noble Personality’ of yours, that I wouldn’t print here. Has it been printed?” he asked.
– Напечатана.“Yes.”
– Гимназистов уверять, что вам сам Герцен в альбом написал?“To make the schoolboys believe that Herzen himself had written it in your album?”
– Сам Герцен.“Yes, Herzen himself.”
Опять помолчали минуты с три. Шатов встал наконец с постели:Again they were silent for three minutes. At last Shatov got up from the bed.
– Ступайте вон от меня, я не хочу сидеть вместе с вами.“Go out of my room; I don’t care to sit with you.”
– Иду, – даже как-то весело проговорил Петр Степанович, немедленно подымаясь, – одно только слово: Кириллов, кажется, один одинешенек теперь во флигеле без служанки?“I’m going,” Pyotr Stepanovitch brought out with positive alacrity, getting up at once. “Only one word: Kirillov is quite alone in the lodge now, isn’t he, without a servant?”
– Один одинешенек. Ступайте, я не могу оставаться в одной с вами комнате.“Quite alone. Get along; I can’t stand being in the same room with you.”
“Ну, хорош же ты теперь!” весело обдумывал Петр Степанович, выходя на улицу; “хорош будешь и вечером, а мне именно такого тебя теперь надо, и лучше желать нельзя, лучше желать нельзя! Сам русский бог помогает!”“Well, you are a pleasant customer now!” Pyotr Stepanovitch reflected gaily as he went out into the street, “and you will be pleasant this evening too, and that just suits me; nothing better could be wished, nothing better could be wished! The Russian God Himself seems helping me.”
VII.VII.
Вероятно он очень много хлопотал в этот день показным побегушкам; и должно быть успешно – что и отозвалось в самодовольном выражении его физиономии, когда вечером, ровно в шесть часов, он явился к Николаю Всеволодовичу. Но к тому его не сейчас допустили; с Николаем Всеволодовичем только что заперся в кабинете Маврикий Николаевич. Это известие мигом его озаботило. Он уселся у самых дверей кабинета, с тем чтобы ждать выхода гостя. Разговор был слышен, но слов нельзя было уловить. Визит продолжался недолго; вскоре послышался шум, раздался чрезвычайно громкий и резкий голос, вслед затем отворилась дверь и вышел Маврикий Николаевич с совершенно бледным лицом. Он не заметил Петра Степановича и быстро прошел мимо. Петр Степанович тотчас же вбежал в кабинет.He had probably been very busy that day on all sorts of errands and probably with success, which was reflected in the self-satisfied expression of his face when at six o’clock that evening he turned up at Stavrogin’s. But he was not at once admitted: Stavrogin had just locked himself in the study with Mavriky Nikolaevitch. This news instantly made Pyotr Stepanovitch anxious. He seated himself close to the study door to wait for the visitor to go away. He could hear conversation but could not catch the words. The visit did not last long; soon he heard a noise, the sound of an extremely loud and abrupt voice, then the door opened and Mavriky Nikolaevitch came out with a very pale face. He did not notice Pyotr Stepanovitch, and quickly passed by. Pyotr Stepanovitch instantly ran into the study.
Не могу обойти подробного отчета об этом, чрезвычайно кратком свидании двух “соперников”, – свидании, повидимому, невозможном при сложившихся обстоятельствах, но однако же состоявшемся.I cannot omit a detailed account of the very brief interview that had taken place between the two “rivals”—an interview which might well have seemed impossible under the circumstances, but which had yet taken place.
Произошло это так: Николай Всеволодович дремал в своем кабинете после обеда на кушетке, когда Алексей Егорович доложил о приходе неожиданного гостя. Услышав возвещенное имя, он вскочил даже с места и не хотел верить. Но вскоре улыбка сверкнула на губах его – улыбка высокомерного торжества и в то же время какого-то тупого недоверчивого изумления. Вошедший Маврикий Николаевич, кажется, был поражен выражением этой улыбки, по крайней мере вдруг приостановился среди комнаты, как бы не решаясь: идти ли дальше или ворошиться? Хозяин тотчас же успел изменить свое лицо и с видом серьезного недоумения шагнул ему навстречу. Тот не взял протянутой ему руки, неловко придвинул стул и, не сказав ни слова, сел еще прежде хозяина, не дождавшись приглашения. Николай Всеволодович уселся наискось на кушетке и, всматриваясь в Маврикия Николаевича, молчал и ждал.This is how it had come about. Nikolay Vsyevolodovitch had been enjoying an after-dinner nap on the couch in his study when Alexey Yegorytch had announced the unexpected visitor. Hearing the name, he had positively leapt up, unwilling to believe it. But soon a smile gleamed on his lips—a smile of haughty triumph and at the same time of a blank, incredulous wonder. The visitor, Mavriky Nikolaevitch, seemed struck by the expression of that smile as he came in; anyway, he stood still in the middle of the room as though uncertain whether to come further in or to turn back. Stavrogin succeeded at once in transforming the expression of his face, and with an air of grave surprise took a step towards him. The visitor did not take his outstretched hand, but awkwardly moved a chair and, not uttering a word, sat down without waiting for his host to do so. Nikolay Vsyevolodovitch sat down on the sofa facing him obliquely and, looking at Mavriky Nikolaevitch, waited in silence.
– Если можете, то женитесь на Лизавете Николаевне, – подарил вдруг Маврикий Николаевич, и что было всего любопытнее – никак нельзя было узнать по интонации голоса, что это такое: просьба, рекомендация, уступка или приказание.“If you can, marry Lizaveta Nikolaevna,” Mavriky Nikolaevitch brought out suddenly at last, and what was most curious, it was impossible to tell from his tone whether it was an entreaty, a recommendation, a surrender, or a command.
Николай Всеволодович продолжал молчать; но гость, очевидно, сказал уже всё, для чего пришел, и глядел в упор, ожидая ответа.Stavrogin still remained silent, but the visitor had evidently said all he had come to say and gazed at him persistently, waiting for an answer.
– Если не ошибаюсь (впрочем это слишком верно), Лизавета Николаевна уже обручена с вами, – проговорил наконец, Ставрогин.“If I am not mistaken (but it’s quite certain), Lizaveta Nikolaevna is already betrothed to you,” Stavrogin said at last.
– Помолвлена и обручилась, – твердо и ясно подтвердил Маврикий Николаевич.“Promised and betrothed,” Mavriky Nikolaevitch assented firmly and clearly.
– Вы… поссорились?.. Извините меня, Маврикий Николаевич.“You have … quarrelled? Excuse me, Mavriky Nikolaevitch.”
– Нет, она меня “любит и уважает”, ее слова. Ее слова драгоценнее всего.“No, she ‘loves and respects me’; those are her words. Her words are more precious than anything.”
– В этом нет сомнения.“Of that there can be no doubt.”
– Но знайте, что если она будет стоять у самого налоя под венцом, а вы ее кликнете, то она бросит меня и всех и пойдет к вам.“But let me tell you, if she were standing in the church at her wedding and you were to call her, she’d give up me and every one and go to you.”
– Из-под венца?“From the wedding?”
– И после венца.“Yes, and after the wedding.”
– Не ошибаетесь ли?“Aren’t you making a mistake?”
– Нет. Из-под беспрерывной к вам ненависти, искренней и самой полной, каждое мгновение сверкает любовь и… безумие… самая искренняя и безмерная любовь и – безумие! Напротив, из-за любви, которую она ко мне чувствует, тоже искренно, каждое мгновение сверкает ненависть – самая великая! Я бы никогда не мог вообразить прежде все эти… метаморфозы.“No. Under her persistent, sincere, and intense hatred for you love is flashing out at every moment … and madness … the sincerest infinite love and … madness! On the contrary, behind the love she feels for me, which is sincere too, every moment there are flashes of hatred … the most intense hatred! I could never have fancied all these transitions … before.”
– Но я удивляюсь, как могли вы, однако, придти и располагать рукой Лизаветы Николаевны? Имеете ли вы на то право? Или она вас уполномочила?“But I wonder, though, how could you come here and dispose of the hand of Lizaveta Nikolaevna? Have you the right to do so? Has she authorised you?”
Маврикий Николаевич нахмурился и на минуту потупил голову.Mavriky Nikolaevitch frowned and for a minute he looked down.
– Ведь это только одни слова с вашей стороны, – проговорил он вдруг, – мстительные и торжествующие слова; я уверен, вы понимаете недосказанное в строках, и неужели есть тут место мелкому тщеславию? Мало вам удовлетворения? Неужели надо размазывать, ставить точки на i. Извольте, я поставлю точки, если вам так нужно мое унижение: правая не имею, полномочие невозможно; Лизавета Николаевна ни о чем не знает, а жених ее потерял последний ум и достоин сумасшедшего дома, и в довершение сам приходит вам об этом рапортовать. На всем свете только вы одни можете сделать ее счастливою, и только я один – несчастною. Вы ее оспариваете, вы ее преследуете, но не знаю почему не женитесь. Если это любовная ссора, бывшая за границей, и, чтобы пресечь ее, надо принести меня в жертву, – приносите. Она слишком несчастна, и я не могу того вынести. Мои слова не позволение, не предписание, а потому и самолюбию вашему нет оскорбления. Если бы вы хотели взять мое место у налоя, то могли это сделать безо всякого позволения с моей стороны, и мне, конечно, нечего было приходить к вам с безумием. Тем более, что и свадьба наша после теперешнего моего шага уже никак невозможна. Не могу же я вести ее к алтарю подлецом? То, что я делаю здесь, и то, что я предаю ее вам, может быть, непримиримейшему ее врагу, на мой взгляд такая подлость, которую я, разумеется, не перенесу никогда.“That’s all words on your part,” he brought out suddenly, “words of revenge and triumph; I am sure you can read between the lines, and is this the time for petty vanity? Haven’t you satisfaction enough? Must I really dot my i’s and go into it all? Very well, I will dot my i’s, if you are so anxious for my humiliation. I have no right, it’s impossible for me to be authorised; Lizaveta Nikolaevna knows nothing about it and her betrothed has finally lost his senses and is only fit for a madhouse, and, to crown everything, has come to tell you so himself. You are the only man in the world who can make her happy, and I am the one to make her unhappy. You are trying to get her, you are pursuing her, but—I don’t know why—you won’t marry her. If it’s because of a lovers’ quarrel abroad and I must be sacrificed to end it, sacrifice me. She is too unhappy and I can’t endure it. My words are not a sanction, not a prescription, and so it’s no slur on your pride. If you care to take my place at the altar, you can do it without any sanction from me, and there is no ground for me to come to you with a mad proposal, especially as our marriage is utterly impossible after the step I am taking now. I cannot lead her to the altar feeling myself an abject wretch. What I am doing here and my handing her over to you, perhaps her bitterest foe, is to my mind something so abject that I shall never get over it.”
– Застрелитесь, когда нас будут венчать?“Will you shoot yourself on our wedding day?”
– Нет, позже гораздо. К чему марать моею кровью ее брачную одежду. Может, я и совсем не застрелюсь, ни теперь, ни позже.“No, much later. Why stain her bridal dress with my blood? Perhaps I shall not shoot myself at all, either now or later.”
< < < > > >
Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.
Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles