Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky Bilingual Book Russian/English

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Бесы. Роман Федора Достоевского

Бесы. Роман Федора ДостоевскогоDemons, by Fyodor Dostoevsky
< < <> > >
ЧАСТЬ ВТОРАЯPart 2
Глава VIChapter VI
– Говоря так, желаете, вероятно, меня успокоить?“I suppose you want to comfort me by saying that?”
– Вас? Один лишний брызг крови что для вас может значить?“You? What would the blood of one more mean to you?”
Он побледнел, и глаза его засверкали. Последовало минутное молчание.He turned pale and his eyes gleamed. A minute of silence followed.
– Извините меня за предложенные вам вопросы, – начал вновь Ставрогин; – некоторые из них я не имел никакого права вам предлагать, но на один из них я имею, кажется, полное право: скажите мне, какие данные заставили вас заключить о моих чувствах к Лизавете Николаевне? Я разумею о той степени этих чувств, уверенность в которой позволила вам придти ко мне и… рискнуть таким предложением.“Excuse me for the questions I’ve asked you,” Stavrogin began again; “some of them I had no business to ask you, but one of them I think I have every right to put to you. Tell me, what facts have led you to form a conclusion as to my feelings for Lizaveta Nikolaevna? I mean to a conviction of a degree of feeling on my part as would justify your coming here … and risking such a proposal.”
– Как? – даже вздрогнул немного Маврикий Николаевич; – разве вы не домогались? Не домогаетесь и не хотите домогаться?“What?” Mavriky Nikolaevitch positively started. “Haven’t you been trying to win her? Aren’t you trying to win her, and don’t you want to win her?”
– Вообще о чувствах моих к той или другой женщине я не могу говорить вслух третьему лицу, да и кому бы то ни было, кроме той одной женщины. Извините, такова уж странность организма. Но взамен того я скажу вам всю остальную правду: я женат, и жениться или “домогаться” мне уже невозможно.“Generally speaking, I can’t speak of my feeling for this woman or that to a third person or to anyone except the woman herself. You must excuse it, it’s a constitutional peculiarity. But to make up for it, I’ll tell you the truth about everything else; I am married, and it’s impossible for me either to marry or to try ‘to win’ anyone.”
Маврикий Николаевич был до того изумлен, что отшатнулся на спинку кресла и некоторое время смотрел неподвижно на лицо Ставрогина.Mavriky Nikolaevitch was so astounded that he started back in his chair and for some time stared fixedly into Stavrogin’s face.
Akirill.com
– Представьте, я никак этого не подумал, – пробормотал он, – вы сказали тогда, в то утро, что не женаты… я так и поверил, что не женаты…“Only fancy, I never thought of that,” he muttered. “You said then, that morning, that you were not married … and so I believed you were not married.”
Он ужасно бледнел; вдруг он ударил изо всей силы кулаком по столу.He turned terribly pale; suddenly he brought his fist down on the table with all his might.
– Если вы после такого признания не оставите Лизавету Николаевну, и сделаете ее несчастною сами, то я убью вас палкой, как собаку под забором!“If after that confession you don’t leave Lizaveta Nikolaevna alone, if you make her unhappy, I’ll kill you with my stick like a dog in a ditch!”
Он вскочил и быстро вышел из комнаты. Вбежавший Петр Степанович застал хозяина в самом неожиданном расположении духа.He jumped up and walked quickly out of the room. Pyotr Stepanovitch, running in, found his host in a most unexpected frame of mind.
– А, это вы! – громко захохотал Ставрогин; хохотал он, казалось, одной только фигуре Петра Степановича, вбежавшего с таким стремительным любопытством.“Ah, that’s you!” Stavrogin laughed loudly; his laughter seemed to be provoked simply by the appearance of Pyotr Stepanovitch as he ran in with such impulsive curiosity.
– Вы у дверей подслушивали? Постойте, с чем это вы прибыли? Ведь я что-то вам обещал… А, ба! Помню: к “нашим”! Идем, очень рад, и ничего вы не могли придумать теперь более кстати.“Were you listening at the door? Wait a bit. What have you come about? I promised you something, didn’t I? Ah, bah! I remember, to meet ‘our fellows.’ Let us go. I am delighted. You couldn’t have thought of anything more appropriate.”
Он схватил шляпу, и оба немедля вышли из дому.He snatched up his hat and they both went at once out of the house.
– Вы заранее смеетесь, что увидите “наших”? – весело юлил Петр Степанович, то стараясь шагать рядом с своим спутником по узкому кирпичному тротуару, то сбегая даже на улицу в самую грязь, потому что спутник совершенно не замечал, что идет один по самой средине тротуара, а стало быть, занимает его весь одною своею особой.“Are you laughing beforehand at the prospect of seeing ‘our fellows’?” chirped gaily Pyotr Stepanovitch, dodging round him with obsequious alacrity, at one moment trying to walk beside his companion on the narrow brick pavement and at the next running right into the mud of the road; for Stavrogin walked in the middle of the pavement without observing that he left no room for anyone else.
– Нисколько не смеюсь, – громко и весело отвечал Ставрогин, – напротив, убежден, что у вас там самый серьезный народ.“I am not laughing at all,” he answered loudly and gaily; “on the contrary, I am sure that you have the most serious set of people there.”
– “Угрюмые тупицы”, как вы изволили раз выразиться.“‘Surly dullards,’ as you once deigned to express it.”
– Ничего нет веселее иной угрюмой тупицы.“Nothing is more amusing sometimes than a surly dullard.”
– А, это вы про Маврикия Николаевича! Я убежден, что он вам сейчас невесту приходил уступать, а? Это я его подуськал косвенно, можете себе представить. А не уступит, так мы у него сами возьмем – а?“Ah, you mean Mavriky Nikolaevitch? I am convinced he came to give up his betrothed to you, eh? I egged him on to do it, indirectly, would you believe it? And if he doesn’t give her up, we’ll take her, anyway, won’t we—eh?”
Петр Степанович, конечно, знал, что рискует, пускаясь в такие выверты, но уж когда он сам бывал возбужден, то лучше желал рисковать хоть на всё, чем оставлять себя в неизвестности. Николай Всеволодович только рассмеялся.Pyotr Stepanovitch knew no doubt that he was running some risk in venturing on such sallies, but when he was excited he preferred to risk anything rather than to remain in uncertainty. Stavrogin only laughed.
Akirill.com
– А вы всё еще рассчитываете мне помогать? – спросил он.
Akirill.com
“You still reckon you’ll help me?” he asked.
– Если кликнете. Но знаете, что есть один самый лучший путь?“If you call me. But you know there’s one way, and the best one.”
– Знаю ваш путь.“Do I know your way?”
– Ну нет, это покамест секрет. Только помните, что секрет денег стоит.“Oh no, that’s a secret for the time. Only remember, a secret has its price.”
– Знаю сколько и стоит, – проворчал про себя Ставрогин, но удержался и замолчал.“I know what it costs,” Stavrogin muttered to himself, but he restrained himself and was silent.
– Сколько? что вы сказали? – встрепенулся Петр Степанович.“What it costs? What did you say?” Pyotr Stepanovitch was startled.
– Я сказал: ну вас к чорту и с секретом! Скажите мне лучше, кто у вас там? Я знаю, что мы на именины идем, но кто там именно?“I said, ‘Damn you and your secret!’ You’d better be telling me who will be there. I know that we are going to a name-day party, but who will be there?”
– О, в высшей степени всякая всячина! Даже Кириллов будет.“Oh, all sorts! Even Kirillov.”
– Всё члены кружков?“All members of circles?”
– Чорт возьми, как вы торопитесь! Тут и одного кружка еще не состоялось.“Hang it all, you are in a hurry! There’s not one circle formed yet.”
– Как же вы разбросали столько прокламаций?“How did you manage to distribute so many manifestoes then?”
– Там, куда мы идем, членов кружка всего четверо. Остальные, в ожидании, шпионят друг за другом взапуски, и мне переносят. Народ благонадежный. Всё это материал, который надо организовать да и убираться. Впрочем вы сами устав писали, вам нечего объяснять.“Where we are going only four are members of the circle. The others on probation are spying on one another with jealous eagerness, and bring reports to me. They are a trustworthy set. It’s all material which we must organise, and then we must clear out. But you wrote the rules yourself, there’s no need to explain.”
– Что ж, трудно что ли идет? Заколодило?“Are things going badly then? Is there a hitch?”
– Идет? Как не надо легче. Я вас посмешу: первое что ужасно действует – это мундир. Нет ничего сильнее мундира. Я нарочно выдумываю чины и должности: у меня секретари, тайные соглядатаи, казначеи, председатели, регистраторы, их товарищи – очень нравится и отлично принялось. Затем следующая сила, разумеется, сентиментальность. Знаете, социализм у нас распространяется преимущественно из сентиментальности. Но тут беда, вот эти кусающиеся подпоручики; нет-нет да и нарвешься. Затем следуют чистые мошенники; ну эти пожалуй хороший народ, иной раз выгодны очень, но на них много времени идет, неусыпный надзор требуется. Ну и наконец самая главная сила – цемент всё связующий- это стыд собственного мнения. Вот это так сила! И кто это работал, кто этот “миленький” трудился, что ни одной-то собственной идеи не осталось ни у кого в голове! За стыд почитают.“Going? Couldn’t be better. It will amuse you: the first thing which has a tremendous effect is giving them titles. Nothing has more influence than a title. I invent ranks and duties on purpose; I have secretaries, secret spies, treasurers, presidents, registrars, their assistants—they like it awfully, it’s taken capitally. Then, the next force is sentimentalism, of course. You know, amongst us socialism spreads principally through sentimentalism. But the trouble is these lieutenants who bite; sometimes you put your foot in it. Then come the out-and-out rogues; well, they are a good sort, if you like, and sometimes very useful; but they waste a lot of one’s time, they want incessant looking after. And the most important force of all—the cement that holds everything together—is their being ashamed of having an opinion of their own. That is a force! And whose work is it, whose precious achievement is it, that not one idea of their own is left in their heads! They think originality a disgrace.”
– А коли так, из чего вы хлопочете?“If so, why do you take so much trouble?”
– А коли лежит просто, рот разевает на всех, так как же его не стибрить! Будто серьезно не верите, что возможен успех? Эх, вера-то есть, да надо хотенья. Да, именно с этакими и возможен успех. Я вам говорю, он у меня в огонь пойдет, стоит только прикрикнуть на него, что недостаточно либерален. Дураки попрекают, что я всех здесь надул центральным комитетом и “бесчисленными разветвлениями”. Вы сами раз этим меня корили, а какое тут надувание: центральный комитет – я да вы, а разветвлений будет сколько угодно.“Why, if people lie simply gaping at every one, how can you resist annexing them? Can you seriously refuse to believe in the possibility of success? Yes, you have the faith, but one wants will. It’s just with people like this that success is possible. I tell you I could make them go through fire; one has only to din it into them that they are not advanced enough. The fools reproach me that I have taken in every one here over the central committee and ‘the innumerable branches.’ You once blamed me for it yourself, but where’s the deception? You and I are the central committee and there will be as many branches as we like.”
– И всё этакая-то сволочь!“And always the same sort of rabble!”
– Материал. Пригодятся и эти.“Raw material. Even they will be of use.”
– А вы на меня всё еще рассчитываете?“And you are still reckoning on me?”
– Вы начальник, вы сила; я у вас только сбоку буду, секретарем. Мы, знаете, сядем в ладью, веселки кленовые, паруса шелковые, на корме сидит красна девица, свет Лизавета Николаевна… или как там у них, чорт, поется в этой песне…“You are the chief, you are the head; I shall only be a subordinate, your secretary. We shall take to our barque, you know; the oars are of maple, the sails are of silk, at the helm sits a fair maiden, Lizaveta Nikolaevna … hang it, how does it go in the ballad?”
– Запнулся!-захохотал Ставрогин. – Нет, я вам скажу лучше присказку. Вы вот высчитываете по пальцам, из каких сил кружки составляются? Всё это чиновничество и сентиментальность – всё это клейстер хороший, но есть одна штука еще получше: подговорите четырех членов кружка укокошить пятого, под видом того, что тот донесет, и тотчас же вы их всех пролитою кровью как одним узлом свяжете. Рабами вашими станут, не посмеют бунтовать и отчетов спрашивать. Ха, ха, ха!“He is stuck,” laughed Stavrogin. “No, I’d better give you my version. There you reckon on your fingers the forces that make up the circles. All that business of titles and sentimentalism is a very good cement, but there is something better; persuade four members of the circle to do for a fifth on the pretence that he is a traitor, and you’ll tie them all together with the blood they’ve shed as though it were a knot. They’ll be your slaves, they won’t dare to rebel or call you to account. Ha ha ha!”
“Однако же, ты… однако же, ты мне эти слова должен выкупить”, подумал про себя Петр Степанович, “и даже сегодня же вечером. Слишком ты много уж позволяешь себе”.“But you … you shall pay for those words,” Pyotr Stepanovitch thought to himself, “and this very evening, in fact. You go too far.”
Так, или почти так должен был задуматься Петр Степанович, Впрочем уж подходили к дому Виргинского.This or something like this must have been Pyotr Stepanovitch’s reflection. They were approaching Virginsky’s house.
– Вы, конечно, меня там выставили каким-нибудь членом из-за границы, в связях с Internationale, ревизором? – спросил вдруг Ставрогин.“You’ve represented me, no doubt, as a member from abroad, an inspector in connection with the Internationale?” Stavrogin asked suddenly.
– Нет, не ревизором; ревизором будете не вы; но вы член-учредитель из-за границы, которому известны важнейшие тайны – вот ваша роль. Вы конечно станете говорить?“No, not an inspector; you won’t be an inspector; but you are one of the original members from abroad, who knows the most important secrets—that’s your rôle. You are going to speak, of course?”
– Это с чего вы взяли?“What’s put that idea into your head?”
– Теперь обязаны говорить.“Now you are bound to speak.”
Ставрогин даже остановился в удивлении среди улицы, недалеко от фонаря. Петр Степанович дерзко и спокойно выдержал его взгляд. Ставрогин плюнул и пошел далее.Stavrogin positively stood still in the middle of the street in surprise, not far from a street lamp. Pyotr Stepanovitch faced his scrutiny calmly and defiantly. Stavrogin cursed and went on.
– А вы будете говорить? – вдруг спросил он Петра Степановича.“And are you going to speak?” he suddenly asked Pyotr Stepanovitch.
– Нет, уж я вас послушаю.“No, I am going to listen to you.”
– Чорт вас возьми! Вы мне в самом деле даете идею!“Damn you, you really are giving me an idea!”
– Какую? – выскочил Петр Степанович.“What idea?” Pyotr Stepanovitch asked quickly.
– Там-то я пожалуй поговорю, но зато потом вас отколочу и, знаете – хорошо отколочу.“Perhaps I will speak there, but afterwards I will give you a hiding—and a sound one too, you know.”
– Кстати, я давеча сказал про вас Кармазинову, что будто вы говорили про него, что его надо высечь, да и не просто из чести, а как мужика секут, больно.“By the way, I told Karmazinov this morning that you said he ought to be thrashed, and not simply as a form but to hurt, as they flog peasants.”
– Да я этого никогда не говорил, ха-ха!“But I never said such a thing; ha ha!”
– Ничего. Se non e vero.No matter. Se non è vero …”
– Ну спасибо, искренно благодарю.“Well, thanks. I am truly obliged.”
– Знаете еще, что говорит Кармазинов: что в сущности наше учение есть отрицание чести, и что откровенным правом на бесчестье всего легче русского человека за собой увлечь можно.“And another thing. Do you know, Karmazinov says that the essence of our creed is the negation of honour, and that by the open advocacy of a right to be dishonourable a Russian can be won over more easily than by anything.”
– Превосходные слова! Золотые слова! – вскричал Ставрогин; – прямо в точку попал! Право на бесчестье, – да это все к нам прибегут, ни одного там не останется! А слушайте, Верховенский, вы не из высшей полиции, а?“An excellent saying! Golden words!” cried Stavrogin. “He’s hit the mark there! The right to dishonour—why, they’d all flock to us for that, not one would stay behind! And listen, Verhovensky, you are not one of the higher police, are you?”
– Да ведь кто держит в уме такие вопросы, тот их не выговаривает.“Anyone who has a question like that in his mind doesn’t utter it.”
– Понимаю, да ведь мы у себя.“I understand, but we are by ourselves.”
– Нет, покамест не из высшей полиции. Довольно, пришли. Сочините-ка вашу физиономию, Ставрогин; я всегда сочиняю, когда к ним вхожу. Побольше мрачности и только, больше ничего не надо; очень нехитрая вещь.“No, so far I am not one of the higher police. Enough, here we are. Compose your features, Stavrogin; I always do mine when I go in. A gloomy expression, that’s all, nothing more is wanted; it’s a very simple business.”
ГЛАВА СЕДЬМАЯ.CHAPTER VII
У нашихA MEETING
I.I.
Виргинский жил в собственном доме, то-есть в доме своей жены, в Муравьиной улице. Дом был деревянный, одноэтажный, и посторонних жильцов в нем не было. Под видом дня рождения хозяина собралось гостей человек до пятнадцати; но вечеринка совсем не походила на обыкновенную провинциальную именинную вечеринку. Еще с самого начала своего сожития, супруги Виргинские положили взаимно, раз навсегда, что собирать гостей в именины совершенно глупо, да и “нечему вовсе радоваться”. В несколько лет они как-то успели совсем отдалить себя от общества. Он, хотя и человек со способностями и вовсе не “какой-нибудь бедный”, казался всем почему-то чудаком, полюбившим уединение, и сверх того говорившим “надменно”. Сама же m-me Виргинская, занимавшаяся повивальною профессией, уже тем одним стояла ниже всех на общественной лестнице; даже ниже попадьи, несмотря на офицерский чин мужа. Соответственного же ее званию смирения не примечалось в ней вовсе. А после глупейшей и непростительно откровенной связи ее, из принципа, с каким-то мошенником, капитаном Лебядкиным, даже самые снисходительные из наших дам отвернулись от нее с замечательным пренебрежением. Но m-me Виргинская приняла всё так, как будто ей того и надо было. Замечательно, что те же самые строгие дамы, в случаях интересного своего положения, обращались по возможности к Арине Прохоровне (то-есть к Виргинской), минуя остальных трех акушерок нашего города. Присылали за нею даже из уезда к помещицам – до того все веровали в ее знание, счастье и ловкость в решительных случаях. Кончилось тем, что она стала практиковать единственно только в самых богатых домах; деньги же любила до жадности. Ощутив вполне свою силу, она подконец уже нисколько не стесняла себя в характере. Может быть даже нарочно, на практике в самых знатных домах, пугала слабонервных родильниц каким-нибудь неслыханным нигилистическим забвением приличий или наконец насмешками над “всем священным” и именно в те минуты, когда “священное” наиболее могло бы пригодиться. Наш штаб-лекарь Розанов, он же и акушер, положительно засвидетельствовал, что однажды, когда родильница в муках вопила и призывала всемогущее имя божие, именно одно из таких вольнодумств Арины Прохоровны, внезапных “в роде выстрела из ружья”, подействовав на больную испугом, способствовало быстрейшему её разрешению от бремени. Но хоть и нигилистка, а в нужных случаях Арина Прохоровна вовсе не брезговала не только светскими, но и стародавними, самыми предрассудочными обычаями, если таковые могли принести ей пользу. Ни за что не пропустила бы она, например, крестин повитого ею младенца, при чем являлась в зеленом шелковом платье со шлейфом, а шиньйон расчесывала в локоны и в букли, тогда как во всякое другое время доходила до самоуслаждения в своем неряшестве. И хотя во время совершения таинства сохраняла всегда “самый наглый вид”, так что конфузила причет, но по совершении обряда шампанское непременно выносила сама (для того и являлась, и рядилась), и попробовали бы вы, взяв бокал, не положить ей “на кашу”.VIRGINSKY LIVED IN HIS OWN house, or rather his wife’s, in Muravyin Street. It was a wooden house of one story, and there were no lodgers in it. On the pretext of Virginsky’s-name-day party, about fifteen guests were assembled; but the entertainment was not in the least like an ordinary provincial name-day party. From the very beginning of their married life the husband and wife had agreed once for all that it was utterly stupid to invite friends to celebrate name-days, and that “there is nothing to rejoice about in fact.” In a few years they had succeeded in completely cutting themselves off from all society. Though he was a man of some ability, and by no means very poor, he somehow seemed to every one an eccentric fellow who was fond of solitude, and, what’s more, “stuck up in conversation.” Madame Virginsky was a midwife by profession—and by that very fact was on the lowest rung of the social ladder, lower even than the priest’s wife in spite of her husband’s rank as an officer. But she was conspicuously lacking in the humility befitting her position. And after her very stupid and unpardonably open liaison on principle with Captain Lebyadkin, a notorious rogue, even the most indulgent of our ladies turned away from her with marked contempt. But Madame Virginsky accepted all this as though it were what she wanted. It is remarkable that those very ladies applied to Arina Prohorovna (that is, Madame Virginsky) when they were in an interesting condition, rather than to any one of the other three accoucheuses of the town. She was sent for even by country families living in the neighbourhood, so great was the belief in her knowledge, luck, and skill in critical cases. It ended in her practising only among the wealthiest ladies; she was greedy of money. Feeling her power to the full, she ended by not putting herself out for anyone. Possibly on purpose, indeed, in her practice in the best houses she used to scare nervous patients by the most incredible and nihilistic disregard of good manners, or by jeering at “everything holy,” at the very time when “everything holy” might have come in most useful. Our town doctor, Rozanov—he too was an accoucheur—asserted most positively that on one occasion when a patient in labour was crying out and calling on the name of the Almighty, a free-thinking sally from Arina Prohorovna, fired off like a pistol-shot, had so terrifying an effect on the patient that it greatly accelerated her delivery. But though she was a nihilist, Madame Virginsky did not, when occasion arose, disdain social or even old-fashioned superstitions and customs if they could be of any advantage to herself. She would never, for instance, have stayed away from a baby’s christening, and always put on a green silk dress with a train and adorned her chignon with curls and ringlets for such events, though at other times she positively revelled in slovenliness. And though during the ceremony she always maintained “the most insolent air,” so that she put the clergy to confusion, yet when it was over she invariably handed champagne to the guests (it was for that that she came and dressed up), and it was no use trying to take the glass without a contribution to her “porridge bowl.”
Собравшиеся на этот раз к Виргинскому гости (почти всё мужчины) имели какой-то случайный и экстренный вид. Не была ни закуски, ни карт. Посреди большой гостиной комнаты, оклеенной отменно старыми голубыми обоями, сдвинуты были два стола и покрыты большою скатертью, несовсем впрочем чистою, а на них кипели два самовара. Огромный поднос с двадцатью пятью стаканами и корзина с обыкновенным французским белым хлебом, изрезанным на множество ломтей, в роде как в благородных мужских и женских пансионах для воспитанников, занимали конец стола. Чай разливала тридцатилетняя дева, сестра хозяйки, безбровая и белобрысая, существо молчаливое и ядовитое, но разделявшая новые взгляды, и которой ужасно боялся сам Виргинский в домашнем быту. Всех дам в комнате было три: сама хозяйка, безбровая ее сестрица и родная сестра Виргинского, девица Виргинская, как раз только что прикатившая из Петербурга. Арина Прохоровна, видная дама лет двадцати семи, собою недурная, несколько растрепанная, в шерстяном непраздничном платье зеленоватого оттенка, сидела, обводя смелыми очами гостей и как бы спеша проговорить своим взглядом: “видите, как я совсем ничего не боюсь”. Прибывшая девица Виргинская, тоже недурная собой, студентка и нигилистка, сытенькая и плотненькая как шарик, с очень красными щеками и низенького роста, поместилась подле Арины Прохоровны, еще почти в дорожном своем костюме, с каким-то свертком бумаг в руке, и разглядывала гостей нетерпеливыми прыгающими глазами. Сам Виргинский в этот вечер был несколько нездоров, однако же вышел посидеть в креслах за чайным столом. Все гости тоже сидели, и в этом чинном размещении на стульях вокруг стола предчувствовалось заседание. Видимо все чего-то ждали, а в ожидании вели хотя и громкие, но как бы посторонние речи. Когда появились Ставрогин и Верховенский, всё вдруг затихло.The guests who assembled that evening at Virginsky’s (mostly men) had a casual and exceptional air. There was no supper nor cards. In the middle of the large drawing-room, which was papered with extremely old blue paper, two tables had been put together and covered with a large though not quite clean table-cloth, and on them two samovars were boiling. The end of the table was taken up by a huge tray with twenty-five glasses on it and a basket with ordinary French bread cut into a number of slices, as one sees it in genteel boarding-schools for boys or girls. The tea was poured out by a maiden lady of thirty, Arina Prohorovna’s sister, a silent and malevolent creature, with flaxen hair and no eyebrows, who shared her sister’s progressive ideas and was an object of terror to Virginsky himself in domestic life. There were only three ladies in the room: the lady of the house, her eyebrowless sister, and Virginsky’s sister, a girl who had just arrived from Petersburg. Arina Prohorovna, a good-looking and buxom woman of seven-and-twenty, rather dishevelled, in an everyday greenish woollen dress, was sitting scanning the guests with her bold eyes, and her look seemed in haste to say, “You see I am not in the least afraid of anything.” Miss Virginsky, a rosy-cheeked student and a nihilist, who was also good-looking, short, plump and round as a little ball, had settled herself beside Arina Prohorovna, almost in her travelling clothes. She held a roll of paper in her hand, and scrutinised the guests with impatient and roving eyes. Virginsky himself was rather unwell that evening, but he came in and sat in an easy chair by the tea-table. All the guests were sitting down too, and the orderly way in which they were ranged on chairs suggested a meeting. Evidently all were expecting something and were filling up the interval with loud but irrelevant conversation. When Stavrogin and Verhovensky appeared there was a sudden hush.
Но позволю себе сделать некоторое пояснение для определенности.But I must be allowed to give a few explanations to make things clear.
Я думаю, что все эти господа действительно собрались тогда в приятной надежде услышать что-нибудь особенно любопытное и собрались предуведомленные. Они представляли собою цвет самого ярко-красного либерализма в нашем древнем городе и были весьма тщательно подобраны Виргинским для этого “заседания”. Замечу еще, что некоторые из них (впрочем очень немногие) прежде совсем не посещали его. Конечно большинство гостей не имело ясного понятия, для чего их предуведомляли. Правда, все они принимали тогда Петра Степановича за приехавшего заграничного эмисара, имеющего полномочия; эта идея как-то сразу укоренилась и натурально льстила. А между тем в этой собравшейся кучке граждан, под видом празднования именин, уже находились некоторые, которым были сделаны и определенные предложения. Петр Верховенский успел слепить у нас “пятерку”, наподобие той, которая уже была у него заведена в Москве и еще, как оказалось теперь, в нашем уезде между офицерами. Говорят, тоже была одна у него и в Х-ской губернии. Эти пятеро избранных сидели теперь за общим столом и весьма искусно умели придать себе вид самых обыкновенных людей, так что никто их не мог узнать. То были, – так как теперь это не тайна, – во-первых, Липутин, затем сам Виргинский, длинноухий Шигалев, брат г-жи Виргинской, Лямшин и наконец некто Толкаченко, – странная личность, человек уже лет сорока и славившийся огромным изучением народа, преимущественно мошенников и разбойников, ходивший нарочно по кабакам (впрочем не для одного изучения народного) и щеголявший между нами дурным платьем, смазными сапогами, прищуренно-хитрым видом и народными фразами с завитком. Раз или два еще прежде Лямшин приводил его к Степану Трофимовичу на вечера, где впрочем он особенного эффекта не произвел. В городе появлялся он временами, преимущественно когда бывал без места, а служил по железным дорогам. Все эти пятеро деятелей составили свою первую кучку с теплою верой, что она лишь единица между сотнями и тысячами таких же пятерок, как и ихняя, разбросанных по России, и что все зависят от какого-то центрального, огромного, но тайного места, которое в свою очередь связано органически с европейскою всемирною революцией. Но к сожалению я должен признаться, что между ними даже и в то уже время начал обнаруживаться разлад. Дело в том, что они хоть и ждали еще с весны Петра Верховенского, возвещенного им сперва Толкаченкой, а потом приехавшим Шигалевым; хоть и ждали от него чрезвычайных чудес, и хоть и пошли тотчас же все, без малейшей критики и по первому его зову, в кружок, но только что составили пятерку, все как бы тотчас же и обиделись, и именно я полагаю за быстроту своего согласия. Пошли они, разумеется, из великодушного стыда, чтобы не сказали потом, что они не посмели пойти; но всё-таки Петр Верховенский должен бы был оценить их благородный подвиг и по крайней мере рассказать им в награждение какой-нибудь самый главный анекдот. Но Верховенский вовсе не хотел удовлетворить их законного любопытства и лишнего ничего не рассказывал; вообще третировал их с замечательною строгостью и даже небрежностью. Это решительно раздражило, и член Шигалев уже подбивал остальных “потребовать отчета”, но, разумеется, не теперь у Виргинского, где собралось столько посторонних.I believe that all these people had come together in the agreeable expectation of hearing something particularly interesting, and had notice of it beforehand. They were the flower of the reddest Radicalism of our ancient town, and had been carefully picked out by Virginsky for this “meeting.” I may remark, too, that some of them (though not very many) had never visited him before. Of course most of the guests had no clear idea why they had been summoned. It was true that at that time all took Pyotr Stepanovitch for a fully authorised emissary from abroad; this idea had somehow taken root among them at once and naturally flattered them. And yet among the citizens assembled ostensibly to keep a name-day, there were some who had been approached with definite proposals. Pyotr Verhovensky had succeeded in getting together a “quintet” amongst us like the one he had already formed in Moscow and, as appeared later, in our province among the officers. It was said that he had another in X province. This quintet of the elect were sitting now at the general table, and very skilfully succeeded in giving themselves the air of being quite ordinary people, so that no one could have known them. They were—since it is no longer a secret—first Liputin, then Virginsky himself, then Shigalov (a gentleman with long ears, the brother of Madame Virginsky), Lyamshin, and lastly a strange person called Tolkatchenko, a man of forty, who was famed for his vast knowledge of the people, especially of thieves and robbers. He used to frequent the taverns on purpose (though not only with the object of studying the people), and plumed himself on his shabby clothes, tarred boots, and crafty wink and a flourish of peasant phrases. Lyamshin had once or twice brought him to Stepan Trofimovitch’s gatherings, where, however, he did not make a great sensation. He used to make his appearance in the town from time to time, chiefly when he was out of a job; he was employed on the railway. Every one of these fine champions had formed this first group in the fervent conviction that their quintet was only one of hundreds and thousands of similar groups scattered all over Russia, and that they all depended on some immense central but secret power, which in its turn was intimately connected with the revolutionary movement all over Europe. But I regret to say that even at that time there was beginning to be dissension among them. Though they had ever since the spring been expecting Pyotr Verhovensky, whose coming had been heralded first by Tolkatchenko and then by the arrival of Shigalov, though they had expected extraordinary miracles from him, and though they had responded to his first summons without the slightest criticism, yet they had no sooner formed the quintet than they all somehow seemed to feel insulted; and I really believe it was owing to the promptitude with which they consented to join. They had joined, of course, from a not ignoble feeling of shame, for fear people might say afterwards that they had not dared to join; still they felt Pyotr Verhovensky ought to have appreciated their heroism and have rewarded it by telling them some really important bits of news at least. But Verhovensky was not at all inclined to satisfy their legitimate curiosity, and told them nothing but what was necessary; he treated them in general with great sternness and even rather casually. This was positively irritating, and Comrade Shigalov was already egging the others on to insist on his “explaining himself,” though, of course, not at Virginsky’s, where so many outsiders were present.
По поводу посторонних у меня тоже есть одна мысль, что вышеозначенные члены первой пятерки наклонны были подозревать в этот вечер в числе гостей Виргинского еще членов каких-нибудь им неизвестных групп, тоже заведенных в городе, по той же тайной организации и тем же самым Верховенским, так что в конце-концов все собравшиеся подозревали друг друга и один пред другим принимали разные осанки, что и придавало всему собранию весьма сбивчивый и даже отчасти романический вид. Впрочем тут были люди и вне всякого подозрения. Так например, один служащий майор, близкий родственник Виргинского, совершенно невинный человек, которого и не приглашали, но который сам пришел к имениннику, так что никак нельзя было его не принять. Но именинник всё-таки был спокоен, потому что майор “никак не мог донести”; ибо, несмотря на всю свою глупость, всю жизнь любил сновать по всем местам, где водятся крайние либералы; сам не сочувствовал, но послушать очень любил. Мало того, был даже компрометирован: случилось так, что чрез его руки, в молодости, прошли целые склады Колокола и прокламаций, и хоть он их даже развернуть боялся, но отказаться распространять их почел бы за совершенную подлость – и таковы иные русские люди даже и до сего дня. Остальные гости или представляли собою тип придавленного до желчи благородного самолюбия, или тип первого благороднейшего порыва пылкой молодости. То были два или три учителя, из которых один хромой, лет уже сорока пяти, преподаватель в гимназии, очень ядовитый и замечательно тщеславный человек, и два или три офицера. Из последних один очень молодой артиллерист, всего только на днях приехавший из одного учебного военного заведения, мальчик молчаливый и еще не успевший составить знакомства, вдруг очутился теперь у Виргинского с карандашом в руках и, почти не участвуя в разговоре, поминутно отмечал что-то в своей записной книжке. Все это видели, но все почему-то старались делать вид, что не примечают. Был еще тут праздношатающийся семинарист, который с Лямшиным подсунул книгоноше мерзостные фотографии, крупный парень с развязною, но в то же время недоверчивою манерой, с бессменно обличительною улыбкой, а вместе с тем и со спокойным видом торжествующего совершенства, заключенного в нем самом. Был, не знаю для чего, и сын нашего городского головы, тот самый скверный мальчишка, истаскавшийся не по летам и о котором я уже упоминал, рассказывая историю маленькой поручицы. Этот весь вечер молчал. И наконец в заключение один гимназист, очень горячий и взъерошенный мальчик лет восемнадцати, сидевший с мрачным видом оскорбленного в своем достоинстве молодого человека и видимо страдая за свои восемнадцать лет. Этот крошка был уже начальником самостоятельной кучки заговорщиков, образовавшейся в высшем классе гимназии, что и обнаружилось, ко всеобщему удивлению, впоследствии. Я не упомянул о Шатове: он расположился тут же в заднем углу стола, несколько выдвинув из ряду свой стул, смотрел в землю, мрачно молчал, от чаю и хлеба отказался и всё время не выпускал из рук свой картуз, как бы желая тем заявить, что он не гость, а пришел по делу, а когда захочет, встанет и уйдет. Недалеко от него поместился и Кириллов, тоже очень молчаливый, но в землю не смотрел, а напротив, в упор рассматривал каждого говорившего своим неподвижным взглядом без блеску и выслушивал всё без малейшего волнения или удивления. Некоторые из гостей, никогда не видавшие его прежде, разглядывали его задумчиво и украдкой. Неизвестно, знала ли что-нибудь сама m-me Виргинская о существовавшей пятерке? Полагаю, что знала всё и именно от супруга. Студентка же, конечно, ни в чем не участвовала, но у ней была своя забота; она намеревалась прогостить всего только день или два, а затем отправиться дальше и дальше, по всем университетским городам, чтобы “принять участие в страданиях бедных студентов и возбудить их к протесту”. Она везла с собою несколько сот экземпляров литографированного воззвания и, кажется, собственного сочинения. Замечательно, что гимназист возненавидел ее с первого взгляда почти до кровомщения, хотя и видел ее в первый раз в жизни, а она равномерно его. Майор приходился ей родным дядей и встретил ее сегодня в первый раз после десяти лет. Когда вошли Ставрогин и Верховенский, щеки ее были красны, как клюква: она только что разбранилась с дядей за убеждения по женскому вопросу.I have an idea that the above-mentioned members of the first quintet were disposed to suspect that among the guests of Virginsky’s that evening some were members of other groups, unknown to them, belonging to the same secret organisation and founded in the town by the same Verhovensky; so that in fact all present were suspecting one another, and posed in various ways to one another, which gave the whole party a very perplexing and even romantic air. Yet there were persons present who were beyond all suspicion. For instance, a major in the service, a near relation of Virginsky, a perfectly innocent person who had not been invited but had come of himself for the name-day celebration, so that it was impossible not to receive him. But Virginsky was quite unperturbed, as the major was “incapable of betraying them”; for in spite of his stupidity he had all his life been fond of dropping in wherever extreme Radicals met; he did not sympathise with their ideas himself, but was very fond of listening to them. What’s more, he had even been compromised indeed. It had happened in his youth that whole bundles of manifestoes and of numbers of The Bell had passed through his hands, and although he had been afraid even to open them, yet he would have considered it absolutely contemptible to refuse to distribute them—and there are such people in Russia even to this day. The rest of the guests were either types of honourable amour-propre crushed and embittered, or types of the generous impulsiveness of ardent youth. There were two or three teachers, of whom one, a lame man of forty-five, a master in the high school, was a very malicious and strikingly vain person; and two or three officers. Of the latter, one very young artillery officer who had only just come from a military training school, a silent lad who had not yet made friends with anyone, turned up now at Virginsky’s with a pencil in his hand, and, scarcely taking any part in the conversation, continually made notes in his notebook. Everybody saw this, but every one pretended not to. There was, too, an idle divinity student who had helped Lyamshin to put indecent photographs into the gospel-woman’s pack. He was a solid youth with a free-and-easy though mistrustful manner, with an unchangeably satirical smile, together with a calm air of triumphant faith in his own perfection. There was also present, I don’t know why, the mayor’s son, that unpleasant and prematurely exhausted youth to whom I have referred already in telling the story of the lieutenant’s little wife. He was silent the whole evening. Finally there was a very enthusiastic and tousle-headed schoolboy of eighteen, who sat with the gloomy air of a young man whose dignity has been wounded, evidently distressed by his eighteen years. This infant was already the head of an independent group of conspirators which had been formed in the highest class of the gymnasium, as it came out afterwards to the surprise of every one.
I haven’t mentioned Shatov. He was there at the farthest corner of the table, his chair pushed back a little out of the row. He gazed at the ground, was gloomily silent, refused tea and bread, and did not for one instant let his cap go out of his hand, as though to show that he was not a visitor, but had come on business, and when he liked would get up and go away. Kirillov was not far from him. He, too, was very silent, but he did not look at the ground; on the contrary, he scrutinised intently every speaker with his fixed, lustreless eyes, and listened to everything without the slightest emotion or surprise. Some of the visitors who had never seen him before stole thoughtful glances at him. I can’t say whether Madame Virginsky knew anything about the existence of the quintet. I imagine she knew everything and from her husband. The girl-student, of course, took no part in anything; but she had an anxiety of her own: she intended to stay only a day or two and then to go on farther and farther from one university town to another “to show active sympathy with the sufferings of poor students and to rouse them to protest.” She was taking with her some hundreds of copies of a lithographed appeal, I believe of her own composition. It is remarkable that the schoolboy conceived an almost murderous hatred for her from the first moment, though he saw her for the first time in his life; and she felt the same for him. The major was her uncle, and met her to-day for the first time after ten years. When Stavrogin and Verhovensky came in, her cheeks were as red as cranberries: she had just quarrelled with her uncle over his views on the woman question.
II.II.
Верховенский замечательно небрежно развалился на стуле в верхнем углу стола, почти ни с кем не поздоровавшись. Вид его был брезгливый и даже надменный. Ставрогин раскланялся вежливо, но несмотря на то, что все только их и ждали, все как по команде сделали вид, что их почти не примечают. Хозяйка строго обратилась к Ставрогину, только что он уселся.With conspicuous nonchalance Verhovensky lounged in the chair at the upper end of the table, almost without greeting anyone. His expression was disdainful and even haughty. Stavrogin bowed politely, but in spite of the fact that they were all only waiting for them, everybody, as though acting on instruction, appeared scarcely to notice them. The lady of the house turned severely to Stavrogin as soon as he was seated.
– Ставрогин, хотите чаю?“Stavrogin, will you have tea?”
– Дайте, – ответил тот.“Please,” he answered.
– Ставрогину чаю, – скомандовала она разливательнице, – а вы хотите? (это уж к Верховенскому).“Tea for Stavrogin,” she commanded her sister at the samovar. “And you, will you?” (This was to Verhovensky.)
– Давайте, конечно, кто ж про это гостей спрашивает? Да дайте и сливок, у вас всегда такую мерзость дают вместо чаю; а еще в доме именинник.“Of course. What a question to ask a visitor! And give me cream too; you always give one such filthy stuff by way of tea, and with a name-day party in the house!”
– Как, и вы признаете именины? – засмеялась вдруг студентка; – сейчас о том говорили.“What, you believe in keeping name-days too!” the girl-student laughed suddenly. “We were just talking of that.”
– Старо, – проворчал гимназист с другого конца стола.“That’s stale,” muttered the schoolboy at the other end of the table.
– Что такое старо? Забывать предрассудки не старо, хотя бы самые невинные, а напротив, к общему стыду, до сих пор еще ново, – мигом заявила студентка, так и дернувшись вперед со стула. – К тому же нет невинных предрассудков, – прибавила она с ожесточением.“What’s stale? To disregard conventions, even the most innocent is not stale; on the contrary, to the disgrace of every one, so far it’s a novelty,” the girl-student answered instantly, darting forward on her chair. “Besides, there are no innocent conventions,” she added with intensity.
– Я только хотел заявить, – заволновался гимназист ужасно, – что предрассудки хотя, конечно, старая вещь и надо истреблять, но насчет именин все уже знают, что глупости и очень старо, чтобы терять драгоценное время, и без того уже всем светом потерянное, так что можно бы употребить свое остроумие на предмет более нуждающийся…“I only meant,” cried the schoolboy with tremendous excitement, “to say that though conventions of course are stale and must be eradicated, yet about name-days everybody knows that they are stupid and very stale to waste precious time upon, which has been wasted already all over the world, so that it would be as well to sharpen one’s wits on something more useful.…”
– Слишком долго тянете, ничего не поймешь, – прокричала студентка.“You drag it out so, one can’t understand what you mean,” shouted the girl.
– Мне кажется, что всякий имеет право голоса наравне с другим, и если я желаю заявить мое мнение, как и всякий другой, то…“I think that every one has a right to express an opinion as well as every one else, and if I want to express my opinion like anybody else …”
– У вас никто не отнимает права вашего голоса, – резко оборвала уже сама хозяйка, – вас только приглашают не мямлить, потому что вас никто не может понять.“No one is attacking your right to give an opinion,” the lady of the house herself cut in sharply. “You were only asked not to ramble because no one can make out what you mean.”
– Однако же, позвольте заметить, что вы меня не уважаете; если я и не мог докончить мысль, то это не оттого, что у меня нет мыслей, а скорее от избытка мыслей… – чуть не в отчаянии пробормотал гимназист и окончательно спутался.“But allow me to remark that you are not treating me with respect. If I couldn’t fully express my thought, it’s not from want of thought but from too much thought,” the schoolboy muttered, almost in despair, losing his thread completely.
– Если не умеете говорить, то молчите, – хлопнула студентка.“If you don’t know how to talk, you’d better keep quiet,” blurted out the girl.
Гимназист даже привскочил со стула.The schoolboy positively jumped from his chair.
– Я только хотел заявить, – прокричал он, весь горя от стыда и боясь осмотреться вокруг, – что вам только хотелось выскочить с вашим умом потому, что вошел господин Ставрогин – вот что!“I only wanted to state,” he shouted, crimson with shame and afraid to look about him, “that you only wanted to show off your cleverness because Mr. Stavrogin came in—so there!”
– Ваша мысль грязна и безнравственна и означает всё ничтожество вашего развития. Прошу более ко мне не относиться, – протрещала студентка.“That’s a nasty and immoral idea and shows the worthlessness of your development. I beg you not to address me again,” the girl rattled off.
– Ставрогин, – начала хозяйка, – до вас тут кричали сейчас о правах семейства, – вот этот офицер (она кивнула на родственника своего, майора). И уж конечно не я стану вас беспокоить таким старым вздором, давно порешенным. Но откуда, однако, могли взяться права и обязанности семейства в смысле того предрассудка, в котором теперь представляются? Вот вопрос. Ваше мнение?“Stavrogin,” began the lady of the house, “they’ve been discussing the rights of the family before you came—this officer here”—she nodded towards her relation, the major—“and, of course, I am not going to worry you with such stale nonsense, which has been dealt with long ago. But how have the rights and duties of the family come about in the superstitious form in which they exist at present? That’s the question. What’s your opinion?”
– Как откуда могли взяться? – переспросил Ставрогин.“What do you mean by ‘come about’?” Stavrogin asked in his turn.
– То-есть мы знаем, например, что предрассудок о боге произошел от грома и молнии, – вдруг рванулась опять студентка, чуть не вскакивая глазами на Ставрогина; – слишком известно, что первоначальное человечество, пугаясь грома и молнии, обоготворило невидимого врага, чувствуя пред ним свою слабость. Но откуда произошел предрассудок о семействе? Откуда могло взяться само семейство?“We know, for instance, that the superstition about God came from thunder and lightning.” The girl-student rushed into the fray again, staring at Stavrogin with her eyes almost jumping out of her head. “It’s well known that primitive man, scared by thunder and lightning, made a god of the unseen enemy, feeling their weakness before it. But how did the superstition of the family arise? How did the family itself arise?”
– Это не совсем то же самое… – хотела было остановить хозяйка.“That’s not quite the same thing.…” Madame Virginsky tried to check her.
– Я полагаю, что ответ на такой вопрос нескромен, – отвечал Ставрогин.“I think the answer to this question wouldn’t be quite discreet,” answered Stavrogin.
– Как так? – дернулась вперед студентка.“How so?” said the girl-student, craning forward suddenly.
Но в учительской группе послышалось хихиканье, которому тотчас же отозвались с другого конца Лямшин и гимназист, а за ними сиплым хохотом и родственник майор.But there was an audible titter in the group of teachers, which was at once caught up at the other end by Lyamshin and the schoolboy and followed by a hoarse chuckle from the major.
– Вам бы писать водевили, – заметила хозяйка Ставрогину.“You ought to write vaudevilles,” Madame Virginsky observed to Stavrogin.
– Слишком не к чести вашей относится, не знаю, как вас зовут, – отрезала в решительном негодовании студентка.“It does you no credit, I don’t know what your name is,” the girl rapped out with positive indignation.
– А ты не выскакивай! – брякнул майор, – ты барышня, тебе должно скромно держать себя, а ты ровно на иголку села.“And don’t you be too forward,” boomed the major. “You are a young lady and you ought to behave modestly, and you keep jumping about as though you were sitting on a needle.”
– Извольте молчать и не смейте обращаться ко мне фамильярно с вашими пакостными сравнениями. Я вас в первый раз вижу и знать вашего родства не хочу.“Kindly hold your tongue and don’t address me familiarly with your nasty comparisons. I’ve never seen you before and I don’t recognise the relationship.”
– Да ведь я ж тебе дядя; я тебя на руках еще грудного ребенка таскал!“But I am your uncle; I used to carry you about when you were a baby!”
– Какое мне дело, что бы вы там ни таскали. Я вас тогда не просила таскать, значит вам, господин неучтивый офицер, самому тогда доставляло удовольствие. И позвольте мне заметить, что вы не смеете говорить мне ты, если не от гражданства, и я вам раз навсегда запрещаю.“I don’t care what babies you used to carry about. I didn’t ask you to carry me. It must have been a pleasure to you to do so, you rude officer. And allow me to observe, don’t dare to address me so familiarly, unless it’s as a fellow-citizen. I forbid you to do it, once for all.”
– Вот все они так! – стукнул майор кулаком по столу, обращаясь к сидевшему напротив Ставрогину. – Нет-с, позвольте, я либерализм и современность люблю и люблю послушать умные разговоры, но предупреждаю – от мужчин. Но от женщин, но вот от современных этих разлетаек – нет-с, это боль моя! Ты не вертись! – крикнул он студентке, которая порывалась со стула, – нет, я тоже слова прошу, я обижен-с.“There, they are all like that!” cried the major, banging the table with his fist and addressing Stavrogin, who was sitting opposite. “But, allow me, I am fond of Liberalism and modern ideas, and I am fond of listening to clever conversation; masculine conversation, though, I warn you. But to listen to these women, these nightly windmills—no, that makes me ache all over! Don’t wriggle about!” he shouted to the girl, who was leaping up from her chair. “No, it’s my turn to speak, I’ve been insulted.”
– Вы только мешаете другим, а сами ничего не умеете сказать, – с негодованием проворчала хозяйка.“You can’t say anything yourself, and only hinder other people talking,” the lady of the house grumbled indignantly.
– Нет, уж я выскажу, – горячился майор, обращаясь к Ставрогину. – Я на вас, господин Ставрогин, как на нового вошедшего человека рассчитываю, хотя и не имею чести вас знать. Без мужчин они пропадут как мухи – вот мое мнение. Весь их женский вопрос это – один только недостаток оригинальности. Уверяю же вас, что женский этот весь вопрос выдумали им мужчины, сдуру, сами на свою шею, – слава только богу, что я не женат! Ни малейшего разнообразия-с, узора простого не выдумают; и узоры за них мужчины выдумывают! Вот-с, я ее на руках носил, с ней десятилетней мазурку танцовал, сегодня она приехала, натурально лечу обнять, а она мне со второго слова объявляет, что бога нет. Да хоть бы с третьего, а не со второго слова, а то спешит! Ну, положим, умные люди не веруют, так ведь это от ума, а ты-то, говорю, пузырь, ты что в боге понимаешь? Ведь тебя студент научил, а научил бы лампадки зажигать, ты бы и зажигала.“No, I will have my say,” said the major hotly, addressing Stavrogin. “I reckon on you, Mr. Stavrogin, as a fresh person who has only just come on the scene, though I haven’t the honour of knowing you. Without men they’ll perish like flies—that’s what I think. All their woman question is only lack of originality. I assure you that all this woman question has been invented for them by men in foolishness and to their own hurt. I only thank God I am not married. There’s not the slightest variety in them, they can’t even invent a simple pattern; they have to get men to invent them for them! Here I used to carry her in my arms, used to dance the mazurka with her when she was ten years old; to-day she’s come, naturally I fly to embrace her, and at the second word she tells me there’s no God. She might have waited a little, she was in too great a hurry! Clever people don’t believe, I dare say; but that’s from their cleverness. But you, chicken, what do you know about God, I said to her. ‘Some student taught you, and if he’d taught you to light the lamp before the ikons you would have lighted it.’”
– Вы всё лжете, вы очень злой человек, а я давеча доказательно выразила вам вашу несостоятельность, – ответила студентка с пренебрежением и как бы презирая много объясняться с таким человеком. – Я вам именно говорила давеча, что нас всех учили по катехизису: “Если будешь почитать своего отца и своих родителей, то будешь долголетним и тебе дано будет богатство”. Это в десяти заповедях. Если бог нашел необходимым за любовь предлагать награду, стало быть, ваш бог безнравствен. Вот в каких словах я вам давеча доказала, и не со второго слова, а потому что вы заявили права свои. Кто ж виноват, что вы тупы и до сих пор не понимаете. Вам обидно и вы злитесь – вот вся разгадка вашего поколения.“You keep telling lies, you are a very spiteful person. I proved to you just now the untenability of your position,” the girl answered contemptuously, as though disdaining further explanations with such a man. “I told you just now that we’ve all been taught in the Catechism if you honour your father and your parents you will live long and have wealth. That’s in the Ten Commandments. If God thought it necessary to offer rewards for love, your God must be immoral. That’s how I proved it to you. It wasn’t the second word, and it was because you asserted your rights. It’s not my fault if you are stupid and don’t understand even now. You are offended and you are spiteful—and that’s what explains all your generation.”
– Дурында! – проговорил майор.“You’re a goose!” said the major.
– А вы дурак.“And you are a fool!”
– Ругайся!“You can call me names!”
– Но позвольте, Капитон Максимович, ведь вы сами же говорили мне, что в бога не веруете, – пропищал с конца стола Липутин.“Excuse me, Kapiton Maximitch, you told me yourself you don’t believe in God,” Liputin piped from the other end of the table.
– Что ж что я говорил, я другое дело! я, может, и верую, но только не совсем. Я хоть и не верую вполне, но всё-таки не скажу, что бога расстрелять надо. Я еще в гусарах служа насчет бога задумывался. Во всех стихах принято, что гусар пьет и кутит; так-с, я, может, и пил, но, верите ли, вскочишь ночью с постели в одних носках и давай кресты крестить пред образом, чтобы бог веру послал, потому что я и тогда не мог быть спокойным: есть бог или нет? До того оно мне солоно доставалось! Утром, конечно, развлечешься, и опять вера как будто пропадет, да и вообще я заметил, что днем всегда вера несколько пропадает.“What if I did say so—that’s a different matter. I believe, perhaps, only not altogether. Even if I don’t believe altogether, still I don’t say God ought to be shot. I used to think about God before I left the hussars. From all the poems you would think that hussars do nothing but carouse and drink. Yes, I did drink, maybe, but would you believe it, I used to jump out of bed at night and stood crossing myself before the images with nothing but my socks on, praying to God to give me faith; for even then I couldn’t be at peace as to whether there was a God or not. It used to fret me so! In the morning, of course, one would amuse oneself and one’s faith would seem to be lost again; and in fact I’ve noticed that faith always seems to be less in the daytime.”
– А не будет ли у вас карт? – зевнул во весь рот Верховенский, обращаясь к хозяйке.“Haven’t you any cards?” asked Verhovensky, with a mighty yawn, addressing Madame Virginsky.
– Я слишком, слишком сочувствую вашему вопросу! – рванулась студентка, рдея в негодовании от слов майора.“I sympathise with your question, I sympathise entirely,” the girl-student broke in hotly, flushed with indignation at the major’s words.
– Теряется золотое время, слушая глупые разговоры, – отрезала хозяйка и взыскательно посмотрела на мужа.“We are wasting precious time listening to silly talk,” snapped out the lady of the house, and she looked reprovingly at her husband.
Студентка подобралась:The girl pulled herself together.
– Я хотела заявить собранию о страдании и о протесте студентов, а так как время тратится в безнравственных разговорах…“I wanted to make a statement to the meeting concerning the sufferings of the students and their protest, but as time is being wasted in immoral conversation …”
– Ничего нет ни нравственного, ни безнравственного! – тотчас же не вытерпел гимназист, как только начала студентка.“There’s no such thing as moral or immoral,” the schoolboy brought out, unable to restrain himself as soon as the girl began.
– Это я знала, господин гимназист, гораздо прежде, чем вас тому научили.“I knew that, Mr. Schoolboy, long before you were taught it.”
– А я утверждаю, – остервенился тот, – что вы приехавший из Петербурга ребенок с тем, чтобы нас всех просветить, тогда как мы и сами знаем. О заповеди: “Чти отца твоего и матерь твою”, которую вы не умели прочесть, и что она безнравственна – уже с Белинского всем в России известно.“And I maintain,” he answered savagely, “that you are a child come from Petersburg to enlighten us all, though we know for ourselves the commandment ‘honour thy father and thy mother,’ which you could not repeat correctly; and the fact that it’s immoral every one in Russia knows from Byelinsky.”
– Кончится ли это когда-нибудь? – решительно проговорила m-me Виргинская мужу. Как хозяйка, она краснела за ничтожество разговоров, особенно заметив несколько улыбок и даже недоумение между новопозванными гостями.“Are we ever to have an end of this?” Madame Virginsky said resolutely to her husband. As the hostess, she blushed for the ineptitude of the conversation, especially as she noticed smiles and even astonishment among the guests who had been invited for the first time.
– Господа, – возвысил вдруг голос Виргинский, – если бы кто пожелал начать о чем-нибудь более идущем к делу, или имеет что заявить, то я предлагаю приступить, не теряя времени.“Gentlemen,” said Virginsky, suddenly lifting up his voice, “if anyone wishes to say anything more nearly connected with our business, or has any statement to make, I call upon him to do so without wasting time.”
– Осмелюсь сделать один вопрос, – мягко проговорил доселе молчавший и особенно чинно сидевший хромой учитель: – я желал бы знать, составляем ли мы здесь, теперь, какое-нибудь заседание, или, просто, мы собрание обыкновенных смертных, пришедших в гости? Спрашиваю более для порядку и чтобы не находиться в неведении.“I’ll venture to ask one question,” said the lame teacher suavely. He had been sitting particularly decorously and had not spoken till then. “I should like to know, are we some sort of meeting, or are we simply a gathering of ordinary mortals paying a visit? I ask simply for the sake of order and so as not to remain in ignorance.”
“Хитрый” вопрос произвел впечатление; все переглянулись, каждый как бы ожидая один от другого ответа, и вдруг все как по команде обратили взгляды на Верховенского и Ставрогина.This “sly” question made an impression. People looked at each other, every one expecting someone else to answer, and suddenly all, as though at a word of command, turned their eyes to Verhovensky and Stavrogin.
– Я просто предлагаю вотировать ответ на вопрос: “заседание мы или нет?” – проговорила m-me Виргинская.“I suggest our voting on the answer to the question whether we are a meeting or not,” said Madame Virginsky.
– Совершенно присоединяюсь к предложению, – отозвался Липутин, – хотя оно и несколько неопределенно.“I entirely agree with the suggestion,” Liputin chimed in, “though the question is rather vague.”
– И я присоединяюсь, и я, – послышались голоса.“I agree too.”
– И мне кажется действительно будет более порядку, – скрепил Виргинский.“And so do I,” cried voices. “I too think it would make our proceedings more in order,” confirmed Virginsky.
– Итак на голоса! – объявила хозяйка. – Лямшин, прошу вас, сядьте за фортепьяно: вы и оттуда можете подать ваш голос, когда начнут вотировать.“To the vote then,” said his wife. “Lyamshin, please sit down to the piano; you can give your vote from there when the voting begins.”
– Опять! – крикнул Лямшин; – довольно я вам барабанил.“Again!” cried Lyamshin. “I’ve strummed enough for you.”
– Я вас прошу настойчиво, сядьте играть; вы не хотите быть полезным делу?“I beg you most particularly, sit down and play. Don’t you care to do anything for the cause?”
– Да уверяю же вас, Арина Прохоровна, что никто не подслушивает. Одна ваша фантазия. Да и окна высоки, да и кто тут поймет что-нибудь, если б и подслушивал.“But I assure you, Arina Prohorovna, nobody is eavesdropping. It’s only your fancy. Besides, the windows are high, and people would not understand if they did hear.”
– Мы и сами-то не понимаем в чем дело, – проворчал чей-то голос.“We don’t understand ourselves,” someone muttered.
– А я вам говорю, что предосторожность всегда необходима. Я на случай, если бы шпионы, – обратилась она с толкованием к Верховенскому, – пусть услышат с улицы, что у нас именины и музыка.“But I tell you one must always be on one’s guard. I mean in case there should be spies,” she explained to Verhovensky. “Let them hear from the street that we have music and a name-day party.”
– Э, чорт! – выругался Лямшин, сел за фортепиано и начал барабанить вальс, зря и чуть не кулаками стуча по клавишам.“Hang it all!” Lyamshin swore, and sitting down to the piano, began strumming a valse, banging on the keys almost with his fists, at random.
– Тем, кто желает, чтобы было заседание, я предлагаю поднять правую руку вверх, – предложила m-me Виргинская.“I propose that those who want it to be a meeting should put up their right hands,” Madame Virginsky proposed.
Одни подняли, другие нет. Были и такие, что подняли и опять взяли назад. Взяли назад и опять подняли.Some put them up, others did not. Some held them up and then put them down again and then held them up again.
– Фу, чорт! я ничего не понял, – крикнул один офицер.“Foo! I don’t understand it at all,” one officer shouted.
– И я не понимаю, – крикнул другой.“I don’t either,” cried the other.
– Нет, я понимаю, – крикнул третий, – если да, то руку вверх.“Oh, I understand,” cried a third. “If it’s yes, you hold your hand up.”
– Да что да-то значит?“But what does ‘yes’ mean?”
– Значит, заседание.“Means a meeting.”
– Нет, не заседание.“No, it means not a meeting.”
– Я вотировал заседание, – крикнул гимназист, обращаясь к m-me Виргинской.“I voted for a meeting,” cried the schoolboy to Madame Virginsky.
– Так зачем же вы руку не подняли?“Then why didn’t you hold up your hand?”
– Я всё на вас смотрел, вы не подняли, так и я не поднял.“I was looking at you. You didn’t hold up yours, so I didn’t hold up mine.”
– Как глупо, я потому, что я предлагала, потому и не подняла. Господа, предлагаю вновь обратно: кто хочет заседание, пусть сидит и не подымает руки, а кто не хочет, тот пусть подымет правую руку.“How stupid! I didn’t hold up my hand because I proposed it. Gentlemen, now I propose the contrary. Those who want a meeting, sit still and do nothing; those who don’t, hold up their right hands.”
< < <> > >
Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.
Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles