Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky Bilingual Book Russian/English

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Бесы. Роман Федора Достоевского

Бесы. Роман Федора ДостоевскогоDemons, by Fyodor Dostoevsky
< < <> > >
ЧАСТЬ ВТОРАЯPart 2
Глава VIIChapter VII
– Кто не хочет? – переспросил гимназист.“Those who don’t want it?” inquired the schoolboy.
– Да вы это нарочно, что ли? – крикнула в гневе m-me Виргинская.“Are you doing it on purpose?” cried Madame Virginsky wrathfully.
– Нет-с, позвольте, кто хочет или кто не хочет, потому что это надо точнее определить? – раздались два-три голоса.“No. Excuse me, those who want it, or those who don’t want it? For one must know that definitely,” cried two or three voices.
– Кто не хочет, не хочет.“Those who don’t want it—those who don’t want it.”
– Ну да, но что надо делать, подымать или не подымать, если не хочет? – крикнул офицер.“Yes, but what is one to do, hold up one’s hand or not hold it up if one doesn’t want it?” cried an officer.
– Эх, к конституции-то мы еще не привыкли! – заметил майор.“Ech, we are not accustomed to constitutional methods yet!” remarked the major.
– Господин Лямшин, сделайте одолжение, вы так стучите, никто не может расслышать, – заметил хромой учитель.“Mr. Lyamshin, excuse me, but you are thumping so that no one can hear anything,” observed the lame teacher.
– Да ей богу же, Арина Прохоровна, никто не подслушивает, – вскочил Лямшин. – Да не хочу же играть! Я к вам в гости пришел, а не барабанить!“But, upon my word, Arina Prohorovna, nobody is listening, really!” cried Lyamshin, jumping up. “I won’t play! I’ve come to you as a visitor, not as a drummer!”
Akirill.com
– Господа, – предложил Виргинский, – отвечайте все голосом: заседание мы или нет?“Gentlemen,” Virginsky went on, “answer verbally, are we a meeting or not?”
– Заседание, заседание! – раздалось со всех сторон.“We are! We are!” was heard on all sides.
– А если так, то нечего и вотировать, довольно. Довольны ли вы, господа, надо ли еще вотировать?“If so, there’s no need to vote, that’s enough. Are you satisfied, gentlemen? Is there any need to put it to the vote?”
– Не надо, не надо, поняли!“No need—no need, we understand.”
– Может быть, кто не хочет заседания?“Perhaps someone doesn’t want it to be a meeting?”
– Нет, нет, все хотим.“No, no; we all want it.”
– Да что такое заседание? – крикнул голос. Ему не ответили.“But what does ‘meeting’ mean?” cried a voice. No one answered.
– Надо выбрать президента, – крикнули с разных сторон.“We must choose a chairman,” people cried from different parts of the room.
– Хозяина, разумеется, хозяина!“Our host, of course, our host!”
– Господа, коли так, – начал выбранный Виргинский, – то я предлагаю давешнее первоначальное мое предложение: если бы кто пожелал начать о чем-нибудь более идущем к делу, или имеет что заявить, то пусть приступит, не теряя времени.“Gentlemen, if so,” Virginsky, the chosen chairman, began, “I propose my original motion. If anyone wants to say anything more relevant to the subject, or has some statement to make, let him bring it forward without loss of time.”
Общее молчание. Взгляды всех вновь обратились на Ставрогина и Верховенского.There was a general silence. The eyes of all were turned again on Verhovensky and Stavrogin.
– Верховенский, вы не имеете ничего заявить? – прямо спросила хозяйка.“Verhovensky, have you no statement to make?” Madame Virginsky asked him directly.
– Ровно ничего, – потянулся он зевая на стуле. – Я, впрочем, желал бы рюмку коньяку.“Nothing whatever,” he answered, yawning and stretching on his chair. “But I should like a glass of brandy.”
– Ставрогин, вы не желаете?
Akirill.com
“Stavrogin, don’t you want to?”
– Благодарю, я не пью.“Thank you, I don’t drink.”
– Я говорю, желаете вы говорить или нет, а не про коньяк.“I mean don’t you want to speak, not don’t you want brandy.”
– Говорить, об чем? Нет, не желаю.“To speak, what about? No, I don’t want to.”
– Вам принесут коньяку, – ответила она Верховенскому. Поднялась студентка. Она уже несколько раз подвскакивала.“They’ll bring you some brandy,” she answered Verhovensky. The girl-student got up. She had darted up several times already.
– Я приехала заявить о страданиях несчастных студентов и о возбуждении их повсеместно к протесту…“I have come to make a statement about the sufferings of poor students and the means of rousing them to protest.”
Но она осеклась: на другом конце стола явился уже другой конкурент, и все взоры обратились к нему. Длинноухий Шигалев с мрачным и угрюмым видом медленно поднялся с своего места и меланхолически положил толстую и чрезвычайно мелко исписанную тетрадь на стол. Он не садился и молчал. Многие с замешательством смотрели на тетрадь, но Липутин, Виргинский и хромой учитель были, казалось, чем-то довольны.But she broke off. At the other end of the table a rival had risen, and all eyes turned to him. Shigalov, the man with the long ears, slowly rose from his seat with a gloomy and sullen air and mournfully laid on the table a thick notebook filled with extremely small handwriting. He remained standing in silence. Many people looked at the notebook in consternation, but Liputin, Virginsky, and the lame teacher seemed pleased.
– Прошу слова, – угрюмо, но твердо заявил Шигалев.“I ask leave to address the meeting,” Shigalov pronounced sullenly but resolutely.
– Имеете, – разрешил Виргинский. Оратор сел, помолчал с полминуты и произнес важным голосом:“You have leave.” Virginsky gave his sanction. The orator sat down, was silent for half a minute, and pronounced in a solemn voice,
– Господа…“Gentlemen!”
– Вот коньяк! – брезгливо и презрительно отрубила родственница, разливавшая чай, уходившая за коньяком, и ставя его теперь пред Верховенским вместе с рюмкой, которую принесла в пальцах, без подноса и без тарелки.“Here’s the brandy,” the sister who had been pouring out tea and had gone to fetch brandy rapped out, contemptuously and disdainfully putting the bottle before Verhovensky, together with the wineglass which she brought in her fingers without a tray or a plate.
Прерванный оратор с достоинством приостановился.The interrupted orator made a dignified pause.
– Ничего, продолжайте, я не слушаю, – крикнул Верховенский, наливая себе рюмку.“Never mind, go on, I am not listening,” cried Verhovensky, pouring himself out a glass.
– Господа, обращаясь к вашему вниманию, – начал вновь Шигалев, – и, как увидите ниже, испрашивая вашей помощи в пункте первостепенной важности, я должен произнести предисловие.“Gentlemen, asking your attention and, as you will see later, soliciting your aid in a matter of the first importance,” Shigalov began again, “I must make some prefatory remarks.”
Akirill.com
– Арина Прохоровна, нет у вас ножниц? – спросил вдруг Петр Степанович.“Arina Prohorovna, haven’t you some scissors?” Pyotr Stepanovitch asked suddenly.
– Зачем вам ножниц? – выпучила та на него глаза.“What do you want scissors for?” she asked, with wide-open eyes.
– Забыл ногти обстричь, три дня собираюсь, – промолвил он, безмятежно рассматривая свои длинные и нечистые ногти.“I’ve forgotten to cut my nails; I’ve been meaning to for the last three days,” he observed, scrutinising his long and dirty nails with unruffled composure.
Арина Прохоровна вспыхнула, но девице Виргинской как бы что-то понравилось.Arina Prohorovna crimsoned, but Miss Virginsky seemed pleased.
– Кажется, я их здесь, на окне давеча видела, – встала она из-за стола, пошла отыскала ножницы и тотчас же принесла с собой. Петр Степанович даже не посмотрел на нее, взял ножницы и начал возиться с ними. Арина Прохоровна поняла, что это реальный прием, и устыдилась своей обидчивости. Собрание переглядывалось молча. Хромой учитель злобно и завистливо наблюдал Верховенского. Шигалев стал продолжать:“I believe I saw them just now on the window.” She got up from the table, went and found the scissors, and at once brought them. Pyotr Stepanovitch did not even look at her, took the scissors, and set to work with them. Arina Prohorovna grasped that these were realistic manners, and was ashamed of her sensitiveness. People looked at one another in silence. The lame teacher looked vindictively and enviously at Verhovensky. Shigalov went on.
– Посвятив мою энергию на изучение вопроса о социальном устройстве будущего общества, которым заменится настоящее, я пришел к убеждению, что все созидатели социальных систем, с древнейших времен до нашего 187… года, были мечтатели, сказочники, глупцы, противоречившие себе, ничего ровно не понимавшие в естественной науке, и в том странном животном, которое называется человеком. Платон, Руссо, Фурье, колонны из алюминия, всё это годится разве для воробьев, а не для общества человеческого. Но так как будущая общественная форма необходима именно теперь, когда все мы наконец собираемся действовать, чтоб уже более не задумываться, то я к предлагаю собственную мою систему устройства мира. Вот она! – стукнул он по тетради. – Я хотел изложить собранию мою книгу по возможности в сокращенном виде; но вижу, что потребуется еще прибавить множество изустных разъяснений, а потому всё изложение потребует по крайней мере десяти вечеров, по числу глав моей книги. (Послышался смех.) Кроме того объявляю заранее, что система моя не окончена. (Смех опять.) Я запутался в собственных данных: и мое заключение в прямом противоречии с первоначальной идеей, из которой я выхожу. Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом. Прибавлю однако ж, что кроме моего разрешения общественной формулы не может быть никакого.“Dedicating my energies to the study of the social organisation which is in the future to replace the present condition of things, I’ve come to the conviction that all makers of social systems from ancient times up to the present year, 187-, have been dreamers, tellers of fairy-tales, fools who contradicted themselves, who understood nothing of natural science and the strange animal called man. Plato, Rousseau, Fourier, columns of aluminium, are only fit for sparrows and not for human society. But, now that we are all at last preparing to act, a new form of social organisation is essential. In order to avoid further uncertainty, I propose my own system of world-organisation. Here it is.” He tapped the notebook. “I wanted to expound my views to the meeting in the most concise form possible, but I see that I should need to add a great many verbal explanations, and so the whole exposition would occupy at least ten evenings, one for each of my chapters.” (There was the sound of laughter.) “I must add, besides, that my system is not yet complete.” (Laughter again.) “I am perplexed by my own data and my conclusion is a direct contradiction of the original idea with which I start. Starting from unlimited freedom, I arrive at unlimited despotism. I will add, however, that there can be no solution of the social problem but mine.”
Смех разрастался сильней и сильней, но смеялись более молодые и так-сказать мало посвященные гости. На лицах хозяйки, Липутина и хромого учителя выразилась некоторая досада.The laughter grew louder and louder, but it came chiefly from the younger and less initiated visitors. There was an expression of some annoyance on the faces of Madame Virginsky, Liputin, and the lame teacher.
– Если вы сами не сумели слепить свою систему и пришли к отчаянию, то нам-то тут чего делать? – осторожно заметил один офицер.“If you’ve been unsuccessful in making your system consistent, and have been reduced to despair yourself, what could we do with it?” one officer observed warily.
– Вы правы, господин служащий офицер, – резко оборотился к нему Шигалев, – и всего более тем, что употребили слово отчаяние. Да, я приходил к отчаянию; тем не менее всё, что изложено в моей книге, – незаменимо, и другого выхода нет; никто ничего не выдумает. И потому спешу, не теряя времени, пригласить всё общество, по выслушании моей книги в продолжение десяти вечеров, заявить свое мнение. Если же члены не захотят меня слушать, то разойдемся в самом начале, – мужчины чтобы заняться государственною службой, женщины в свои кухни, потому что, отвергнув книгу мою, другого выхода они не найдут. Ни-ка-кого! Упустив же время, повредят себе, так как потом неминуемо к тому же воротятся.“You are right, Mr. Officer”—Shigalov turned sharply to him—“especially in using the word despair. Yes, I am reduced to despair. Nevertheless, nothing can take the place of the system set forth in my book, and there is no other way out of it; no one can invent anything else. And so I hasten without loss of time to invite the whole society to listen for ten evenings to my book and then give their opinions of it. If the members are unwilling to listen to me, let us break up from the start—the men to take up service under government, the women to their cooking; for if you reject my solution you’ll find no other, none whatever! If they let the opportunity slip, it will simply be their loss, for they will be bound to come back to it again.”
Началось движение: “Что он, помешанный что ли?” раздались голоса.There was a stir in the company. “Is he mad, or what?” voices asked.
– Значит, всё дело в отчаянии Шигалева, – заключил Лямшин, – а насущный вопрос в том: быть или не быть ему в отчаянии?“So the whole point lies in Shigalov’s despair,” Lyamshin commented, “and the essential question is whether he must despair or not?”
– Близость Шигалева к отчаянию есть вопрос личный, – заявил гимназист.“Shigalov’s being on the brink of despair is a personal question,” declared the schoolboy.
– Я предлагаю вотировать, на сколько отчаяние Шигалева касается общего дела, а с тем вместе, стоит ли слушать его или нет? – весело решил офицер.“I propose we put it to the vote how far Shigalov’s despair affects the common cause, and at the same time whether it’s worth while listening to him or not,” an officer suggested gaily.
– Тут не то-с, – ввязался наконец хромой. Вообще он говорил с некоторой, как бы насмешливою улыбкой, так что пожалуй трудно было и разобрать, искренно он говорит или шутит. – Тут, господа, не то-с. Г. Шигалев слишком серьезно предан своей задаче и притом слишком скромен. Мне книга его известна. Он предлагает, в виде конечного разрешения вопроса – разделение человечества на две неравные части. Одна десятая доля получает свободу личности и безграничное право над остальными девятью десятыми. Те же должны потерять личность и обратиться в роде как в стадо и при безграничном повиновении достигнуть рядом перерождений первобытной невинности, в роде как бы первобытного рая, хотя впрочем и будут работать. Меры, предлагаемые автором для отнятия у девяти десятых человечества воли и переделки его в стадо, посредством перевоспитания целых поколений, -весьма замечательны, основаны на естественных данных и очень логичны. Можно не согласиться с иными выводами, но в уме и в знаниях автора усумниться трудно. Жаль, что условие десяти вечеров совершенно несовместимо с обстоятельствами, а то бы мы могли услышать много любопытного.“That’s not right.” The lame teacher put in his spoke at last. As a rule he spoke with a rather mocking smile, so that it was difficult to make out whether he was in earnest or joking. “That’s not right, gentlemen. Mr. Shigalov is too much devoted to his task and is also too modest. I know his book. He suggests as a final solution of the question the division of mankind into two unequal parts. One-tenth enjoys absolute liberty and unbounded power over the other nine-tenths. The others have to give up all individuality and become, so to speak, a herd, and, through boundless submission, will by a series of regenerations attain primæval innocence, something like the Garden of Eden. They’ll have to work, however. The measures proposed by the author for depriving nine-tenths of mankind of their freedom and transforming them into a herd through the education of whole generations are very remarkable, founded on the facts of nature and highly logical. One may not agree with some of the deductions, but it would be difficult to doubt the intelligence and knowledge of the author. It’s a pity that the time required—ten evenings—is impossible to arrange for, or we might hear a great deal that’s interesting.”
– Неужели вы серьезно? – обратилась к хромому m-me Виргинская, в некоторой даже тревоге. – Если этот человек, не зная куда деваться с людьми, обращает их девять десятых в рабство? Я давно подозревала его.“Can you be in earnest?” Madame Virginsky addressed the lame gentleman with a shade of positive uneasiness in her voice, “when that man doesn’t know what to do with people and so turns nine-tenths of them into slaves? I’ve suspected him for a long time.”
– То-есть вы про вашего братца? – спросил хромой.“You say that of your own brother?” asked the lame man.
– Родство? Вы смеетесь надо мною или нет?“Relationship? Are you laughing at me?”
– И кроме того работать на аристократов и повиноваться им как богам, это подлость! – яростно заметила студентка.“And besides, to work for aristocrats and to obey them as though they were gods is contemptible!” observed the girl-student fiercely.
– Я предлагаю не подлость, а рай, земной рай, и другого на земле быть не может, – властно заключил Шигалев.“What I propose is not contemptible; it’s paradise, an earthly paradise, and there can be no other on earth,” Shigalov pronounced authoritatively.
– А я бы вместо рая, – вскричал Лямшин, – взял бы этих девять десятых человечества, если уж некуда с ними деваться, и взорвал их на воздух, а оставил бы только кучку людей образованных, которые и начали бы жить-поживать по-ученому.“For my part,” said Lyamshin, “if I didn’t know what to do with nine-tenths of mankind, I’d take them and blow them up into the air instead of putting them in paradise. I’d only leave a handful of educated people, who would live happily ever afterwards on scientific principles.”
– Так может говорить только шут! – вспыхнула студентка.“No one but a buffoon can talk like that!” cried the girl, flaring up.
– Он шут, но полезен, – шепнула ей m-me Виргинская.“He is a buffoon, but he is of use,” Madame Virginsky whispered to her.
– И может быть это было бы самым лучшим разрешением задачи! – горячо оборотился Шигалев к Лямшину; – вы конечно и не знаете, какую глубокую вещь удалось вам сказать, господин веселый человек. Но так как ваша идея почти невыполнима, то и надо ограничиться земным раем, если уж так это назвали.“And possibly that would be the best solution of the problem,” said Shigalov, turning hotly to Lyamshin. “You certainly don’t know what a profound thing you’ve succeeded in saying, my merry friend. But as it’s hardly possible to carry out your idea, we must confine ourselves to an earthly paradise, since that’s what they call it.”
– Однако порядочный вздор! – как бы вырвалось у Верховенского. Впрочем он, совершенно равнодушно и не подымая глаз, продолжал обстригать свои ногти.“This is pretty thorough rot,” broke, as though involuntarily, from Verhovensky. Without even raising his eyes, however, he went on cutting his nails with perfect nonchalance.
– Почему же вздор-с? – тотчас же подхватил хромой, как будто так и ждал от него первого слова, чтобы вцепиться. – Почему же именно вздор? Г. Шигалев отчасти фанатик человеколюбия; но вспомните, что у Фурье, у Кабета особенно и даже у самого Прудона есть множество самых деспотических и самых фантастических предрешений вопроса. Г. Шигалев даже может быть гораздо трезвее их разрешает дело. Уверяю вас, что, прочитав книгу его, почти невозможно не согласиться с иными вещами. Он, может быть, менее всех удалился от реализма, и его земной рай – есть почти настоящий, тот самый, о потере которого вздыхает человечество, если только он когда-нибудь существовал.“Why is it rot?” The lame man took it up instantly, as though he had been lying in wait for his first words to catch at them. “Why is it rot? Mr. Shigalov is somewhat fanatical in his love for humanity, but remember that Fourier, still more Cabet and even Proudhon himself, advocated a number of the most despotic and even fantastic measures. Mr. Shigalov is perhaps far more sober in his suggestions than they are. I assure you that when one reads his book it’s almost impossible not to agree with some things. He is perhaps less far from realism than anyone and his earthly paradise is almost the real one—if it ever existed—for the loss of which man is always sighing.”
– Ну я так и знал, что нарвусь, – пробормотал опять Верховенский.“I knew I was in for something,” Verhovensky muttered again.
– Позвольте-с, – вскипал всё более и более хромой, -разговоры и суждения о будущем социальном устройстве – почти настоятельная необходимость всех мыслящих современных людей. Герцен всю жизнь только о том и заботился. Белинский, как мне достоверно известно, проводил целые вечера с своими друзьями, дебатируя и предрешая заранее даже самые мелкие так-сказать кухонные подробности в будущем социальном устройстве.“Allow me,” said the lame man, getting more and more excited. “Conversations and arguments about the future organisation of society are almost an actual necessity for all thinking people nowadays. Herzen was occupied with nothing else all his life. Byelinsky, as I know on very good authority, used to spend whole evenings with his friends debating and settling beforehand even the minutest, so to speak, domestic, details of the social organisation of the future.”
– Даже с ума сходят иные, – вдруг заметил майор.“Some people go crazy over it,” the major observed suddenly.
– Всё-таки хоть до чего-нибудь договориться можно, чем сидеть и молчать в виде диктаторов, – прошипел Липутин, как бы осмеливаясь наконец начать нападение.“We are more likely to arrive at something by talking, anyway, than by sitting silent and posing as dictators,” Liputin hissed, as though at last venturing to begin the attack.
– Я не про Шигалева сказал, что вздор, – промямлил Верховенский. – Видите, господа, – приподнял он капельку глаза, – по-моему, все эти книги, Фурье, Кабеты, все эти “права на работу”, Шигалевщина – всё это в роде романов, которых можно написать сто тысяч. Эстетическое препровождение времени. Я понимаю, что вам здесь в городишке скучно, вы и бросаетесь на писанную бумагу.“I didn’t mean Shigalov when I said it was rot,” Verhovensky mumbled. “You see, gentlemen,”—he raised his eyes a trifle—“to my mind all these books, Fourier, Cabet, all this talk about the right to work, and Shigalov’s theories—are all like novels of which one can write a hundred thousand—an æsthetic entertainment. I can understand that in this little town you are bored, so you rush to ink and paper.”
– Позвольте-с, – задергался на стуле хромой, – мы хоть и провинциалы и уж конечно достойны тем сожаления, но однако же знаем, что на свете покамест ничего такого нового не случилось, о чем бы нам плакать, что проглядели. Нам вот предлагают, чрез разные подкидные листки иностранной фактуры, сомкнуться и завести кучки с единственною целию всеобщего разрушения, под тем предлогом, что как мир ни лечи, всё не вылечишь, а срезав радикально сто миллионов голов и тем облегчив себя, можно вернее перескочить через канавку. Мысль прекрасная, без сомнения, но по крайней мере столь же несовместимая с действительностию, как и “Шигалевщина”, о которой вы сейчас отнеслись так презрительно.“Excuse me,” said the lame man, wriggling on his chair, “though we are provincials and of course objects of commiseration on that ground, yet we know that so far nothing has happened in the world new enough to be worth our weeping at having missed it. It is suggested to us in various pamphlets made abroad and secretly distributed that we should unite and form groups with the sole object of bringing about universal destruction. It’s urged that, however much you tinker with the world, you can’t make a good job of it, but that by cutting off a hundred million heads and so lightening one’s burden, one can jump over the ditch more safely. A fine idea, no doubt, but quite as impracticable as Shigalov’s theories, which you referred to just now so contemptuously.”
– Ну да я не для рассуждений приехал, – промахнулся значительным словцом Верховенский и, как бы вовсе не замечая своего промаха, – подвинул к себе свечу, чтобы было светлее.“Well, but I haven’t come here for discussion.” Verhovensky let drop this significant phrase, and, as though quite unaware of his blunder, drew the candle nearer to him that he might see better.
– Жаль-с, очень жаль, что не для рассуждений приехали, и очень жаль, что вы так теперь заняты своим туалетом.“It’s a pity, a great pity, that you haven’t come for discussion, and it’s a great pity that you are so taken up just now with your toilet.”
– А чего вам мой туалет?“What’s my toilet to you?”
– Сто миллионов голов так же трудно осуществить как и переделать мир пропагандой. Даже может быть и труднее, особенно если в России, – рискнул опять Липутин.“To remove a hundred million heads is as difficult as to transform the world by propaganda. Possibly more difficult, especially in Russia,” Liputin ventured again.
– На Россию-то теперь и надеются, – проговорил офицер.“It’s Russia they rest their hopes on now,” said an officer.
– Слышали мы и о том, что надеются, – подхватил хромой. – Нам известно, что на наше прекрасное отечество обращен таинственный index, как на страну наиболее способную к исполнению великой задачи. Только вот что-с: в случае постепенного разрешения задачи пропагандой я хоть что-нибудь лично выигрываю, ну хоть приятно поболтаю, а от начальства так и чин получу за услуги социальному делу. А во втором, в быстром-то разрешении посредством ста миллионов голов, мне-то собственно какая будет награда? Начнешь пропагандировать, так еще пожалуй язык отрежут.“We’ve heard they are resting their hopes on it,” interposed the lame man. “We know that a mysterious finger is pointing to our delightful country as the land most fitted to accomplish the great task. But there’s this: by the gradual solution of the problem by propaganda I shall gain something, anyway—I shall have some pleasant talk, at least, and shall even get some recognition from government for my services to the cause of society. But in the second way, by the rapid method of cutting off a hundred million heads, what benefit shall I get personally? If you began advocating that, your tongue might be cut out.”
– Вам непременно отрежут, – сказать Верховенский.“Yours certainly would be,” observed Verhovensky.
– Видите-с. А так как при самых благоприятных обстоятельствах раньше пятидесяти лет, ну тридцати, такую резню не докончишь, потому что ведь не бараны же те-то, пожалуй я не дадут себя резать, – то не лучше ли, собравши свой скарб, переселиться куда-нибудь за тихие моря на тихие острова я закрыть там свои глаза безмятежно? Поверьте-с, – постучал он значительно пальцем по столу, – вы только эмиграцию такою пропагандой вызовете, а более ничего-с!“You see. And as under the most favourable circumstances you would not get through such a massacre in less than fifty or at the best thirty years—for they are not sheep, you know, and perhaps they would not let themselves be slaughtered—wouldn’t it be better to pack one’s bundle and migrate to some quiet island beyond calm seas and there close one’s eyes tranquilly? Believe me”—he tapped the table significantly with his finger—“you will only promote emigration by such propaganda and nothing else!”
Он закончил видимо торжествуя. Это была сильная губернская голова. Липутин коварно улыбался, Виргинский слушал несколько уныло, остальные все с чрезвычайным вниманием следили за спором, особенно дамы и офицеры. Все понимали, что агента ста миллионов голов приперли к стене, и ждали, что из этого выйдет.He finished evidently triumphant. He was one of the intellects of the province. Liputin smiled slyly, Virginsky listened rather dejectedly, the others followed the discussion with great attention, especially the ladies and officers. They all realised that the advocate of the hundred million heads theory had been driven into a corner, and waited to see what would come of it.
– Это вы впрочем хорошо сказали, – еще равнодушнее чем прежде, даже как бы со скукой промямлил Верховенский. – Эмигрировать – мысль хорошая. Но всё-таки, если несмотря на все явные невыгоды, которые вы предчувствуете, солдат на общее дело является всё больше и больше с каждым днем, то и без вас обойдется. Тут, батюшка, новая религия идет взамен старой, оттого так много солдат и является, и дело это крупное. А вы эмигрируйте! И знаете, я вам советую в Дрезден, а не на тихие острова. Во-первых, это город, никогда не видавший никакой эпидемии, а так как вы человек развитый, то наверно смерти боитесь, во-вторых, близко от русской границы, так что можно скорее получать из любезного отечества доходы; в-третьих, заключает в себе так-называемые сокровища искусств, а вы человек эстетический, бывший учитель словесности, кажется; ну и наконец, заключает в себе свою собственную карманную Швейцарию – это уж для поэтических вдохновений, потому наверно стишки пописываете. Одним словом, клад в табатерке“That was a good saying of yours, though,” Verhovensky mumbled more carelessly than ever, in fact with an air of positive boredom. “Emigration is a good idea. But all the same, if in spite of all the obvious disadvantages you foresee, more and more come forward every day ready to fight for the common cause, it will be able to do without you. It’s a new religion, my good friend, coming to take the place of the old one. That’s why so many fighters come forward, and it’s a big movement. You’d better emigrate! And, you know, I should advise Dresden, not ‘the calm islands.’ To begin with, it’s a town that has never been visited by an epidemic, and as you are a man of culture, no doubt you are afraid of death. Another thing, it’s near the Russian frontier, so you can more easily receive your income from your beloved Fatherland. Thirdly, it contains what are called treasures of art, and you are a man of æsthetic tastes, formerly a teacher of literature, I believe. And, finally, it has a miniature Switzerland of its own—to provide you with poetic inspiration, for no doubt you write verse. In fact it’s a treasure in a nutshell!”
Произошло движение; особенно офицеры зашевелились. Еще мгновение, и все бы разом заговорили. Но хромой раздражительно накинулся на приманку:There was a general movement, especially among the officers. In another instant they would have all begun talking at once. But the lame man rose irritably to the bait.
– Нет-с, мы еще, может быть, и не уедем от общего дела! Это надо понимать-с…“No, perhaps I am not going to give up the common cause. You must understand that …”
– Как так, вы разве пошли бы в пятерку, если б я вам предложил? – брякнул вдруг Верховенский и положил ножницы на стол.“What, would you join the quintet if I proposed it to you?” Verhovensky boomed suddenly, and he laid down the scissors.
Все как бы вздрогнули. Загадочный человек слишком вдруг раскрылся. Даже прямо про “пятерку” заговорил.Every one seemed startled. The mysterious man had revealed himself too freely. He had even spoken openly of the “quintet.”
– Всякий чувствует себя честным человеком и не уклонится от общего дела, – закривился хромой, – но…“Every one feels himself to be an honest man and will not shirk his part in the common cause”—the lame man tried to wriggle out of it—“but …”
– Нет-с, тут уж дело не в но, – властно и резко перебил Верховенский: – Я объявляю, господа, что мне нужен прямой ответ. Я слишком понимаю, что я, прибыв сюда и собрав вас сам вместе, обязан вам объяснениями (опять неожиданное раскрытие), но я не могу дать никаких, прежде чем не узнаю, какого образа мыслей вы держитесь. Минуя разговоры – потому что не тридцать же лет опять болтать, как болтали до сих пор тридцать лет, – я вас спрашиваю, что вам милее: медленный ли путь, состоящий в сочинении социальных романов и в канцелярском предрешении судеб человеческих на тысячи лет вперед на бумаге, тогда как деспотизм тем временем будет глотать жареные куски, которые вам сами в рот летят, и которые вы мимо рта пропускаете, или вы держитесь решения скорого, в чем бы оно ни состояло, но которое наконец развяжет руки и даст человечеству на просторе самому социально устроиться и уже на деле, а не на бумаге? Кричат: “Сто миллионов голов”, это, может быть, еще и метафора, но чего их бояться, если при медленных бумажных мечтаниях деспотизм в какие-нибудь во сто лет съест не сто, а пятьсот миллионов голов? Заметьте еще, что неизлечимый больной всё равно не вылечится, какие бы ни прописывали ему на бумаге рецепты, а напротив, если промедлить, до того загниет, что и нас заразит, перепортит все свежие силы, на которые теперь еще можно рассчитывать, так что мы все наконец провалимся. Я согласен совершенно, что либерально и красноречиво болтать чрезвычайно приятно, а действовать немного кусается… Ну да впрочем я говорить не умею; я прибыл сюда с сообщениями, а потому прошу всю почтенную компанию не то что вотировать, а прямо и просто заявить, что вам веселее: черепаший ли ход в болоте, или на всех парах через болото?“No, this is not a question which allows of a but,” Verhovensky interrupted harshly and peremptorily. “I tell you, gentlemen, I must have a direct answer. I quite understand that, having come here and having called you together myself, I am bound to give you explanations” (again an unexpected revelation), “but I can give you none till I know what is your attitude to the subject. To cut the matter short—for we can’t go on talking for another thirty years as people have done for the last thirty—I ask you which you prefer: the slow way, which consists in the composition of socialistic romances and the academic ordering of the destinies of humanity a thousand years hence, while despotism will swallow the savoury morsels which would almost fly into your mouths of themselves if you’d take a little trouble; or do you, whatever it may imply, prefer a quicker way which will at last untie your hands, and will let humanity make its own social organisation in freedom and in action, not on paper? They shout ‘a hundred million heads’; that may be only a metaphor; but why be afraid of it if, with the slow day-dream on paper, despotism in the course of some hundred years will devour not a hundred but five hundred million heads? Take note too that an incurable invalid will not be cured whatever prescriptions are written for him on paper. On the contrary, if there is delay, he will grow so corrupt that he will infect us too and contaminate all the fresh forces which one might still reckon upon now, so that we shall all at last come to grief together. I thoroughly agree that it’s extremely agreeable to chatter liberally and eloquently, but action is a little trying.… However, I am no hand at talking; I came here with communications, and so I beg all the honourable company not to vote, but simply and directly to state which you prefer: walking at a snail’s pace in the marsh, or putting on full steam to get across it?”
– Я положительно за ход на парах! – крикнул в восторге гимназист.“I am certainly for crossing at full steam!” cried the schoolboy in an ecstasy.
– Я тоже, – отозвался Лямшин.“So am I,” Lyamshin chimed in.
– В выборе, разумеется, нет сомнения, – пробормотал один офицер, за ним другой, за ним еще кто-то. Главное, всех поразило, что Верховенский с “сообщениями” и сам обещал сейчас говорить.“There can be no doubt about the choice,” muttered an officer, followed by another, then by someone else. What struck them all most was that Verhovensky had come “with communications” and had himself just promised to speak.
– Господа, я вижу, что почти все решают в духе прокламаций, – проговорил он, озирая общество.“Gentlemen, I see that almost all decide for the policy of the manifestoes,” he said, looking round at the company.
– Все, все, – раздалось большинство голосов.“All, all!” cried the majority of voices.
– Я, признаюсь, более принадлежу к решению гуманному, – проговорил майор, – но так как уж все, то и я со всеми.“I confess I am rather in favour of a more humane policy,” said the major, “but as all are on the other side, I go with all the rest.”
– Выходит, стало быть, что и вы не противоречите? – обратился Верховенский к хромому.“It appears, then, that even you are not opposed to it,” said Verhovensky, addressing the lame man.
– Я не то чтобы… – покраснел было несколько тот, – но я если и согласен теперь со всеми, то единственно, чтобы не нарушить…“I am not exactly …” said the latter, turning rather red, “but if I do agree with the rest now, it’s simply not to break up—”
– Вот вы все таковы! Полгода спорить готов для либерального красноречия, а кончит ведь тем, что вотирует со всеми! Господа, рассудите однако, правда ли, что вы все готовы?“You are all like that! Ready to argue for six months to practise your Liberal eloquence and in the end you vote the same as the rest! Gentlemen, consider though, is it true that you are all ready?”
(К чему готовы? – вопрос неопределенный, но ужасно заманчивый.)(Ready for what? The question was vague, but very alluring.)
– Конечно, все… – раздались заявления. Все впрочем поглядывали друг на друга.“All are, of course!” voices were heard. But all were looking at one another.
– А, может, потом и обидитесь, что скоро согласились? Ведь это почти всегда так у вас бывает.“But afterwards perhaps you will resent having agreed so quickly? That’s almost always the way with you.”
Заволновались в различном смысле, очень заволновались. Хромой налетел на Верховенского.The company was excited in various ways, greatly excited. The lame man flew at him.
– Позвольте вам однако заметить, что ответы на подобные вопросы обусловливаются. Если мы и дали решение, то заметьте, что всё-таки вопрос, заданный таким странным образом…“Allow me to observe, however, that answers to such questions are conditional. Even if we have given our decision, you must note that questions put in such a strange way …”
– Каким странным образом?“In what strange way?”
– Таким, что подобные вопросы не так задаются.“In a way such questions are not asked.”
– Научите пожалуста. А знаете, я так ведь и уверен был, что вы первый обидитесь.“Teach me how, please. But do you know, I felt sure you’d be the first to take offence.”
– Вы из нас вытянули ответ на готовность к немедленному действию, а какие однако же права вы имели так поступать? Какие полномочия, чтобы задавать такие вопросы?“You’ve extracted from us an answer as to our readiness for immediate action; but what right had you to do so? By what authority do you ask such questions?”
– Так вы об этом раньше бы догадались спросить! Зачем же вы отвечали? Согласились да и спохватились.“You should have thought of asking that question sooner! Why did you answer? You agree and then you go back on it!”
– А по-моему, легкомысленная откровенность вашего главного вопроса дает мне мысль, что вы вовсе не имеете ни полномочий, ни прав, а лишь от себя любопытствовали.“But to my mind the irresponsibility of your principal question suggests to me that you have no authority, no right, and only asked from personal curiosity.”
– Да вы про что, про что? – вскричал Верховенский, как бы начиная очень тревожиться.“What do you mean? What do you mean?” cried Verhovensky, apparently beginning to be much alarmed.
– А про то, что аффилиации, какие бы ни были, делаются по крайней мере глаз-на-глаз, а не в незнакомом обществе двадцати человек! – брякнул хромой. Он высказался весь, но уже слишком был раздражен. Верховенский быстро оборотился к обществу с отлично подделанным встревоженным видом.“Why, that the initiation of new members into anything you like is done, anyway, tête-à-tête and not in the company of twenty people one doesn’t know!” blurted out the lame man. He had said all that was in his mind because he was too irritated to restrain himself. Verhovensky turned to the general company with a capitally simulated look of alarm.
– Господа, считаю долгом всем объявить, что всё это глупости и разговор наш далеко зашел. Я еще ровно никого не аффильировал, и никто про меня не имеет права сказать, что я аффильирую, а мы просто говорили о мнениях. Так ли? Но так или этак, а вы меня очень тревожите, – повернулся он опять к хромому: – я никак не думал, что здесь о таких почти невинных вещах надо говорить глаз-на-глаз. Или вы боитесь доноса? Неужели между нами может заключаться теперь доносчик?“Gentlemen, I deem it my duty to declare that all this is folly, and that our conversation has gone too far. I have so far initiated no one, and no one has the right to say of me that I initiate members. We were simply discussing our opinions. That’s so, isn’t it? But whether that’s so or not, you alarm me very much.” He turned to the lame man again. “I had no idea that it was unsafe here to speak of such practically innocent matters except tête-à-tête. Are you afraid of informers? Can there possibly be an informer among us here?”
Волнение началось чрезвычайное; все заговорили.The excitement became tremendous; all began talking.
– Господа, если бы так, – продолжал Верховенский, – то ведь всех более компрометировал себя я, а потому предложу ответить на один вопрос, разумеется, если захотите. Вся ваша полная воля.“Gentlemen, if that is so,” Verhovensky went on, “I have compromised myself more than anyone, and so I will ask you to answer one question, if you care to, of course. You are all perfectly free.”
– Какой вопрос? какой вопрос? – загалдели все.“What question? What question?” every one clamoured.
– А такой вопрос, что после него станет ясно: оставаться нам вместе или молча разобрать наши шапки и разойтись в свои стороны.“A question that will make it clear whether we are to remain together, or take up our hats and go our several ways without speaking.”
– Вопрос, вопрос?“The question! The question!”
– Если бы каждый из нас знал о замышленном политическом убийстве, то пошел ли бы он донести, предвидя все последствия, или остался бы дома, ожидая событий? Тут взгляды могут быть разные. Ответ на вопрос скажет ясно – разойтись нам или оставаться вместе и уже далеко не на один этот вечер. Позвольте обратиться к вам первому, – обернулся он к хромому.“If any one of us knew of a proposed political murder, would he, in view of all the consequences, go to give information, or would he stay at home and await events? Opinions may differ on this point. The answer to the question will tell us clearly whether we are to separate, or to remain together and for far longer than this one evening. Let me appeal to you first.” He turned to the lame man.
– Почему же ко мне первому?“Why to me first?”
– Потому что вы всё и начали. Сделайте одолжение, не уклоняйтесь, ловкость тут не поможет. Но впрочем как хотите; ваша полная воля.“Because you began it all. Be so good as not to prevaricate; it won’t help you to be cunning. But please yourself, it’s for you to decide.”
– Извините, но подобный вопрос даже обиден.“Excuse me, but such a question is positively insulting.”
– Нет уж, нельзя ли поточнее.“No, can’t you be more exact than that?”
– Агентом тайной полиции никогда не бывал-с, – скривился тот еще более.“I’ve never been an agent of the Secret Police,” replied the latter, wriggling more than ever.
– Сделайте одолжение, точнее, не задерживайте.“Be so good as to be more definite, don’t keep us waiting.”
Хромой до того озлился, что даже перестал отвечать. Молча злобным взглядом из-под очков в упор смотрел он на истязателя.The lame man was so furious that he left off answering. Without a word he glared wrathfully from under his spectacles at his tormentor.
– Да или нет? Донесли бы или не донесли? – крикнул Верховенский.“Yes or no? Would you inform or not?” cried Verhovensky.
– Разумеется, не донесу! – крикнул вдвое сильнее хромой.“Of course I wouldn’t,” the lame man shouted twice as loudly.
– И никто не донесет, разумеется, не донесет, – послышались многие голоса.“And no one would, of course not!” cried many voices.
– Позвольте обратиться к вам, господин майор, донесли бы вы или не донесли? – продолжал Верховенский. – И заметьте, я нарочно к вам обращаюсь.“Allow me to appeal to you, Mr. Major. Would you inform or not?” Verhovensky went on. “And note that I appeal to you on purpose.”
– Не донесу-с.“I won’t inform.”
– Ну, а если бы вы знали, что кто-нибудь хочет убить и ограбить другого, обыкновенного смертного, ведь вы бы донесли, предуведомили?“But if you knew that someone meant to rob and murder someone else, an ordinary mortal, then you would inform and give warning?”
– Конечно-с, но ведь это гражданский случай, а тут донос политический. Агентом тайной полиции не бывал-с.“Yes, of course; but that’s a private affair, while the other would be a political treachery. I’ve never been an agent of the Secret Police.”
– Да и никто здесь не бывал, – послышались опять голоса. – Напрасный вопрос. У всех один ответ. Здесь не доносчики!“And no one here has,” voices cried again. “It’s an unnecessary question. Every one will make the same answer. There are no informers here.”
– Отчего встает этот господин? – крикнула студентка.“What is that gentleman getting up for?” cried the girl-student.
– Это Шатов. Отчего вы встали, Шатов? – крикнула хозяйка.“That’s Shatov. What are you getting up for?” cried the lady of the house.
Шатов встал действительно; он держал свою шапку в руке и смотрел на Верховенского. Казалось, он хотел ему что-то сказать, но колебался. Лицо его было бледно и злобно, но он выдержал, не проговорил ни слова и молча пошел вон из комнаты.Shatov did, in fact, stand up. He was holding his cap in his hand and looking at Verhovensky. Apparently he wanted to say something to him, but was hesitating. His face was pale and wrathful, but he controlled himself. He did not say one word, but in silence walked towards the door.
– Шатов, ведь это для вас же невыгодно! – загадочно крикнул ему вслед Верховенский.“Shatov, this won’t make things better for you!” Verhovensky called after him enigmatically.
– Зато тебе выгодно, как шпиону и подлецу! – прокричал ему в дверях Шатов и вышел совсем.“But it will for you, since you are a spy and a scoundrel!” Shatov shouted to him from the door, and he went out.
Опять крики и восклицания.Shouts and exclamations again.
– Вот она проба-то! – крикнул голос.“That’s what comes of a test,” cried a voice.
– Вот она проба-то! – крикнул голос.“It’s been of use,” cried another.
– Не поздно ли пригодилась-то? – заметил третий.“Hasn’t it been of use too late?” observed a third.
– Кто его приглашал? – Кто принял? – Кто таков? – Кто такой Шатов? – Донесет или не донесет? – сыпались вопросы.“Who invited him? Who let him in? Who is he? Who is Shatov? Will he inform, or won’t he?” There was a shower of questions.
– Если бы доносчик, он бы прикинулся, а то он наплевал да и вышел, – заметил кто-то.“If he were an informer he would have kept up appearances instead of cursing it all and going away,” observed someone.
– Вот и Ставрогин встает, Ставрогин тоже не отвечал на вопрос, – крикнула студентка.“See, Stavrogin is getting up too. Stavrogin has not answered the question either,” cried the girl-student.
Ставрогин действительно встал, а с ним вместе с другого конца стола поднялся и Кириллов.Stavrogin did actually stand up, and at the other end of the table Kirillov rose at the same time.
– Позвольте, господин Ставрогин, – резко обратилась к нему хозяйка, – мы все здесь ответили на вопрос, между тем как вы молча уходите?“Excuse me, Mr. Stavrogin,” Madame Virginsky addressed him sharply, “we all answered the question, while you are going away without a word.”
– Я не вижу надобности отвечать на вопрос, который вас интересует, – пробормотал Ставрогин.“I see no necessity to answer the question which interests you,” muttered Stavrogin.
– Но мы себя компрометировали, а вы нет, – закричало несколько голосов.“But we’ve compromised ourselves and you won’t,” shouted several voices.
– А мне какое дело, что вы себя компрометировали? – засмеялся Ставрогин, но глаза его сверкали.“What business is it of mine if you have compromised yourselves?” laughed Stavrogin, but his eyes flashed.
– Как какое дело? Как какое дело? – раздались восклицания. Многие вскочили со стульев.“What business? What business?” voices exclaimed. Many people got up from their chairs.
– Позвольте, господа, позвольте, – кричал хромой, – ведь и господин Верховенский не отвечал на вопрос, а только его задавал.“Allow me, gentlemen, allow me,” cried the lame man. “Mr. Verhovensky hasn’t answered the question either; he has only asked it.”
< < <> > >
Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.
Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles