Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky Bilingual Book Russian/English

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Бесы. Роман Федора Достоевского

Бесы. Роман Федора ДостоевскогоDemons, by Fyodor Dostoevsky
< < <> > >
ЧАСТЬ ВТОРАЯPart 2
Глава VIIChapter VII
Замечание произвело эффект поразительный. Все переглянулись. Ставрогин громко засмеялся в глаза хромому и вышел, а за ним Кириллов. Верховенский выбежал вслед за ними в переднюю.The remark produced a striking effect. All looked at one another. Stavrogin laughed aloud in the lame man’s face and went out; Kirillov followed him; Verhovensky ran after them into the passage.
– Что вы со мной делаете? – пролепетал он, схватив Ставрогина за руку и изо всей силы стиснув ее в своей. Тот молча вырвал руку.“What are you doing?” he faltered, seizing Stavrogin’s hand and gripping it with all his might in his. Stavrogin pulled away his hand without a word.
– Будьте сейчас у Кириллова, я приду… Мне необходимо, необходимо!“Be at Kirillov’s directly, I’ll come.… It’s absolutely necessary for me to see you!…”
– Мне нет необходимости, – отрезал Ставрогин.“It isn’t necessary for me,” Stavrogin cut him short.
– Ставрогин будет, – покончил Кириллов. – Ставрогин, вам есть необходимость. Я вам там покажу.“Stavrogin will be there,” Kirillov said finally. “Stavrogin, it is necessary for you. I will show you that there.”
Они вышли.They went out.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ.CHAPTER VIII
Иван-царевич.IVAN THE TSAREVITCH
I.I.
Они вышли. Петр Степанович бросился было в “заседание”, чтоб унять хаос, но вероятно рассудив, что не стоит возиться, оставил всё и через две минуты уже летел по дороге вслед за ушедшими. На бегу ему припомнился переулок, которым можно было еще ближе пройти к дому Филиппова; увязая по колена в грязи, он пустился по переулку и в самом деле прибежал в ту самую минуту, когда Ставрогин и Кириллов проходили в ворота.They had gone. Pyotr Stepanovitch was about to rush back to the meeting to bring order into chaos, but probably reflecting that it wasn’t worth bothering about, left everything, and two minutes later was flying after the other two. On the way he remembered a short cut to Filipov’s house. He rushed along it, up to his knees in mud, and did in fact arrive at the very moment when Stavrogin and Kirillov were coming in at the gate.
– Вы уже здесь? – заметил Кириллов; – это хорошо. Входите.“You here already?” observed Kirillov. “That’s good. Come in.”
– Как же вы говорили, что живете один? – спросил Ставрогин, проходя в сенях мимо наставленного и уже закипавшего самовара.“How is it you told us you lived alone,” asked Stavrogin, passing a boiling samovar in the passage.
– Сейчас увидите, с кем я живу, – пробормотал Кириллов, – входите.“You will see directly who it is I live with,” muttered Kirillov. “Go in.”
Едва вошли, Верховенский тотчас же вынул из кармана давешнее анонимное письмо, взятое у Лембке, и положил пред Ставрогиным. Все трое сели. Ставрогин молча прочел письмо.They had hardly entered when Verhovensky at once took out of his pocket the anonymous letter he had taken from Lembke, and laid it before Stavrogin. They all then sat down. Stavrogin read the letter in silence.
– Ну? – спросил он.“Well?” he asked.
– Этот негодяй сделает как по писанному, – пояснил Верховенский. – Так как он в вашем распоряжении, то научите, как поступить. Уверяю вас, что он может быть завтра же пойдет к Лембке.“That scoundrel will do as he writes,” Verhovensky explained. “So, as he is under your control, tell me how to act. I assure you he may go to Lembke to-morrow.”
– Ну и пусть идет.“Well, let him go.”
– Как пусть? Особенно если можно обойтись.“Let him go! And when we can prevent him, too!”
– Вы ошибаетесь, он от меня не зависит. Да и мне всё равно; мне он ничем не угрожает, а угрожает лишь вам.“You are mistaken. He is not dependent on me. Besides, I don’t care; he doesn’t threaten me in any way; he only threatens you.”
– И вам.“You too.”
– Не думаю.“I don’t think so.”
– Но вас могут другие не пощадить, неужто не понимаете? Слушайте, Ставрогин, это только игра на словах. Неужто вам денег жалко?“But there are other people who may not spare you. Surely you understand that? Listen, Stavrogin. This is only playing with words. Surely you don’t grudge the money?”
Akirill.com
– А надо разве денег?“Why, would it cost money?”
– Непременно, тысячи две или minimum полторы. Дайте мне завтра или даже сегодня, и завтра к вечеру я спроважу его вам в Петербург, того-то ему и хочется. Если хотите, с Марьей Тимофеевной – это заметьте.“It certainly would; two thousand or at least fifteen hundred. Give it to me to-morrow or even to-day, and to-morrow evening I’ll send him to Petersburg for you. That’s just what he wants. If you like, he can take Marya Timofyevna. Note that.”
Было в нем что-то совершенно сбившееся, говорил он как-то неосторожно, вырывались слова необдуманные. Ставрогин присматривался к нему с удивлением.There was something distracted about him. He spoke, as it were, without caution, and he did not reflect on his words. Stavrogin watched him, wondering.
– Мне не за чем отсылать Марью Тимофеевну.“I’ve no reason to send Marya Timofyevna away.”
– Может быть даже и не хотите? – иронически улыбнулся Петр Степанович.“Perhaps you don’t even want to,” Pyotr Stepanovitch smiled ironically.
– Может быть и не хочу.“Perhaps I don’t.”
– Одним словом, будут или не будут деньги? – в злобном нетерпении и как бы властно крикнул он на Ставрогина. Тот оглядел его серьезно.“In short, will there be the money or not?” he cried with angry impatience, and as it were peremptorily, to Stavrogin. The latter scrutinised him gravely.
– Денег не будет.“There won’t be the money.”
– Эй, Ставрогин! Вы что-нибудь знаете или что-нибудь уже сделали! Вы – кутите!“Look here, Stavrogin! You know something, or have done something already! You are going it!”
Лицо его искривилось, концы губ вздрогнули, и он вдруг рассмеялся каким-то совсем беспредметным, ни к чему не идущим смехом.His face worked, the corners of his mouth twitched, and he suddenly laughed an unprovoked and irrelevant laugh.
– Ведь вы от отца вашего получили же деньги за имение, – спокойно заметил Николай Всеволодович. – Maman выдала вам тысяч шесть или восемь за Степана Трофимовича. Вот и заплатите полторы тысячи из своих. Я не хочу наконец платить за чужих, я и так много роздал, мне это обидно… – усмехнулся он сам на свои слова.“But you’ve had money from your father for the estate,” Stavrogin observed calmly. “Maman sent you six or eight thousand for Stepan Trofimovitch. So you can pay the fifteen hundred out of your own money. I don’t care to pay for other people. I’ve given a lot as it is. It annoys me.…” He smiled himself at his own words.
– А, вы шутить начинаете…“Ah, you are beginning to joke!”
Ставрогин встал со стула, мигом вскочил и Верховенский и машинально стал спиною к дверям, как бы загораживая выход. Николай Всеволодович уже сделал жест, чтоб оттолкнуть его от двери и выйти, но вдруг остановился.Stavrogin got up from his chair. Verhovensky instantly jumped up too, and mechanically stood with his back to the door as though barring the way to him. Stavrogin had already made a motion to push him aside and go out, when he stopped short.
– Я вам Шатова не уступлю, – сказал он. Петр Степанович вздрогнул; оба глядели друг на друга.“I won’t give up Shatov to you,” he said. Pyotr Stepanovitch started. They looked at one another.
– Я вам давеча сказал, для чего вам Шатова кровь нужна, – засверкал глазами Ставрогин. – Вы этою мазью ваши кучки слепить хотите. Сейчас вы отлично выгнали Шатова: вы слишком знали, что он не сказал бы: “не донесу”, а солгать пред вами почел бы низостью. Но я-то, я-то для чего вам теперь понадобился? Вы ко мне пристаете почти что с заграницы. То, чем вы это объясняли мне до сих пор, один только бред. Меж тем вы клоните, чтоб я, отдав полторы тысячи Лебядкину, дал тем случай Федьке его зарезать. Я знаю, у вас мысль, что мне хочется зарезать заодно и жену. Связав меня преступлением, вы конечно думаете получить надо мною власть, ведь так? Для чего вам власть? На кой чорт я вам понадобился? Раз навсегда рассмотрите ближе: ваш ли я человек, и оставьте меня в покое.“I told you this evening why you needed Shatov’s blood,” said Stavrogin, with flashing eyes. “It’s the cement you want to bind your groups together with. You drove Shatov away cleverly just now. You knew very well that he wouldn’t promise not to inform and he would have thought it mean to lie to you. But what do you want with me? What do you want with me? Ever since we met abroad you won’t let me alone. The explanation you’ve given me so far was simply raving. Meanwhile you are driving at my giving Lebyadkin fifteen hundred roubles, so as to give Fedka an opportunity to murder him. I know that you think I want my wife murdered too. You think to tie my hands by this crime, and have me in your power. That’s it, isn’t it? What good will that be to you? What the devil do you want with me? Look at me. Once for all, am I the man for you? And let me alone.”
– К вам Федька сам приходил? – одышливо проговорил Верховенский.“Has Fedka been to you himself?” Verhovensky asked breathlessly.
– Да, он приходил; его цена тоже полторы тысячи… Да вот он сам подтвердит, вон стоит… – протянул руку Ставрогин.“Yes, he came. His price is fifteen hundred too.… But here; he’ll repeat it himself. There he stands.” Stavrogin stretched out his hand.
Akirill.com
Петр Степанович быстро обернулся. На пороге, из темноты, выступила новая фигура – Федька, в полушубке, но без шапки, как дома. Он стоял и посмеивался, скаля свои ровные белые зубы. Черные с желтым отливом глаза его осторожно шмыгали по комнате, наблюдая господ. Он чего-то не понимал; его очевидно сейчас привел Кириллов, и к нему-то обращался его вопросительный взгляд; стоял он на пороге, но переходить в комнату не хотел.Pyotr Stepanovitch turned round quickly. A new figure, Fedka, wearing a sheep-skin coat, but without a cap, as though he were at home, stepped out of the darkness in the doorway. He stood there laughing and showing his even white teeth. His black eyes, with yellow whites, darted cautiously about the room watching the gentlemen. There was something he did not understand. He had evidently been just brought in by Kirillov, and his inquiring eyes turned to the latter. He stood in the doorway, but was unwilling to come into the room.
– Он здесь у вас припасен, вероятно, чтобы слышать наш торг или видеть даже деньги в руках, ведь так? – спросил Ставрогин и, не дожидаясь ответа, пошел вон из дому. Верховенский нагнал его у ворот почти в сумасшествии.“I suppose you got him ready here to listen to our bargaining, or that he may actually see the money in our hands. Is that it?” asked Stavrogin; and without waiting for an answer he walked out of the house. Verhovensky, almost frantic, overtook him at the gate.
– Стой! Ни шагу! – крикнул он, хватая его за локоть. Ставрогин рванул руку, но не вырвал. Бешенство охватило им: схватив Верховенского за волосы левою рукой, он бросил его изо всей силы об-земь и вышел в ворота. Но он не прошел еще тридцати шагов, как тот опять нагнал его.“Stop! Not another step!” he cried, seizing him by the arm. Stavrogin tried to pull away his arm, but did not succeed. He was overcome with fury. Seizing Verhovensky by the hair with his left hand he flung him with all his might on the ground and went out at the gate. But he had not gone thirty paces before Verhovensky overtook him again.
– Помиримтесь, помиримтесь, – прошептал он ему судорожным шепотом.“Let us make it up; let us make it up!” he murmured in a spasmodic whisper.
Николай Всеволодович вскинул плечами, но не остановился и не оборотился.Stavrogin shrugged his shoulders, but neither answered nor turned round.
– Слушайте, я вам завтра же приведу Лизавету Николаевну, хотите? Нет? Что же вы не отвечаете? Скажите, чего вы хотите, я сделаю. Слушайте: я вам отдам Шатова, хотите?“Listen. I will bring you Lizaveta Nikolaevna to-morrow; shall I? No? Why don’t you answer? Tell me what you want. I’ll do it. Listen. I’ll let you have Shatov. Shall I?”
– Стало быть, правда, что вы его убить положили? – вскричал Николай Всеволодович.“Then it’s true that you meant to kill him?” cried Stavrogin.
– Ну зачем вам Шатов? Зачем? – задыхающейся скороговоркой продолжал исступленный, поминутно забегая вперед и хватаясь за локоть Ставрогина, вероятно и не замечая того. – Слушайте: я вам отдам его, помиримтесь. Ваш счет велик, но… помиримтесь!“What do you want with Shatov? What is he to you?” Pyotr Stepanovitch went on, gasping, speaking rapidly. He was in a frenzy, and kept running forward and seizing Stavrogin by the elbow, probably unaware of what he was doing. “Listen. I’ll let you have him. Let’s make it up. Your price is a very great one, but … Let’s make it up!”
Ставрогин взглянул на него наконец и был поражен. Это был не тот взгляд, не тот голос как всегда или как сейчас там в комнате; он видел почти другое лицо. Интонация голоса была не та: Верховенский молил, упрашивал. Это был еще неопомнившийся человек, у которого отнимают или уже отняли самую драгоценную вещь.
Akirill.com
Stavrogin glanced at him at last, and was amazed. The eyes, the voice, were not the same as always, or as they had been in the room just now. What he saw was almost another face. The intonation of the voice was different. Verhovensky besought, implored. He was a man from whom what was most precious was being taken or had been taken, and who was still stunned by the shock.
– Да что с вами? – вскричал Ставрогин. Тот не ответил, но бежал за ним и глядел на него прежним умоляющим, но в то же время и непреклонным взглядом.“But what’s the matter with you?” cried Stavrogin. The other did not answer, but ran after him and gazed at him with the same imploring but yet inflexible expression.
– Помиримтесь! – прошептал он еще раз. – Слушайте, у меня в сапоге, как у Федьки, нож припасен, но я с вами помирюсь.“Let’s make it up!” he whispered once more. “Listen. Like Fedka, I have a knife in my boot, but I’ll make it up with you!”
– Да на что я вам наконец, чорт! – вскричал в решительном гневе и изумлении Ставрогин. – Тайна что ль тут какая? Что я вам за талисман достался?“But what do you want with me, damn you?” Stavrogin cried, with intense anger and amazement. “Is there some mystery about it? Am I a sort of talisman for you?”
– Слушайте, мы сделаем смуту, – бормотал тот быстро и почти как в бреду. – Вы не верите, что мы сделаем смуту? Мы сделаем такую смуту, что всё поедет с основ. Кармазинов прав, что не за что ухватиться. Кармазинов очень умен. Всего только десять таких же кучек по России, и я неуловим.“Listen. We are going to make a revolution,” the other muttered rapidly, and almost in delirium. “You don’t believe we shall make a revolution? We are going to make such an upheaval that everything will be uprooted from its foundation. Karmazinov is right that there is nothing to lay hold of. Karmazinov is very intelligent. Another ten such groups in different parts of Russia—and I am safe.”
– Это таких же всё дураков, – нехотя вырвалось у Ставрогина.“Groups of fools like that?” broke reluctantly from Stavrogin.
– О, будьте поглупее, Ставрогин, будьте поглупее сами! Знаете, вы вовсе ведь не так и умны, чтобы вам этого желать: вы боитесь, вы не верите, вас пугают размеры. И почему они дураки? Они не такие дураки; нынче у всякого ум не свой. Нынче ужасно мало особливых умов. Виргинский это человек чистейший, чище таких как мы в десять раз; ну и пусть его впрочем. Липутин мошенник, но я у него одну точку знаю. Нет мошенника, у которого бы не было своей точки. Один Лямшин безо всякой точки, зато у меня в руках. Еще несколько таких кучек, и у меня повсеместно паспорты и деньги, хотя бы это? Хотя бы это одно? И сохранные места, и пусть ищут. Одну кучку вырвут, а на другой сядут. Мы пустим смуту… Неужто вы не верите, что нас двоих совершенно достаточно?“Oh, don’t be so clever, Stavrogin; don’t be so clever yourself. And you know you are by no means so intelligent that you need wish others to be. You are afraid, you have no faith. You are frightened at our doing things on such a scale. And why are they fools? They are not such fools. No one has a mind of his own nowadays. There are terribly few original minds nowadays. Virginsky is a pure-hearted man, ten times as pure as you or I; but never mind about him. Liputin is a rogue, but I know one point about him. Every rogue has some point in him.… Lyamshin is the only one who hasn’t, but he is in my hands. A few more groups, and I should have money and passports everywhere; so much at least. Suppose it were only that? And safe places, so that they can search as they like. They might uproot one group but they’d stick at the next. We’ll set things in a ferment.… Surely you don’t think that we two are not enough?”
– Возьмите Шигалева, а меня бросьте в покое…“Take Shigalov, and let me alone.…”
– Шигалев гениальный человек! Знаете ли, что это гений в роде Фурье; но смелеет Фурье, но сильнее Фурье; я им займусь. Он выдумал “равенство”!“Shigalov is a man of genius! Do you know he is a genius like Fourier, but bolder than Fourier; stronger. I’ll look after him. He’s discovered ‘equality’!”
“С ним лихорадка, и он бредит; с ним что-то случилось очень особенное”, посмотрел на него еще раз Ставрогин. Оба шли не останавливаясь.“He is in a fever; he is raving; something very queer has happened to him,” thought Stavrogin, looking at him once more. Both walked on without stopping.
– У него хорошо в тетради, – продолжал Верховенский, – у него шпионство. У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами. Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза. Шекспир побивается каменьями, вот Шигалевщина! Рабы должны быть равны: Без деспотизма еще не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство, и вот Шигалевщина! Ха-ха-ха, вам странно? Я за Шигалевщину!“He’s written a good thing in that manuscript,” Verhovensky went on. “He suggests a system of spying. Every member of the society spies on the others, and it’s his duty to inform against them. Every one belongs to all and all to every one. All are slaves and equal in their slavery. In extreme cases he advocates slander and murder, but the great thing about it is equality. To begin with, the level of education, science, and talents is lowered. A high level of education and science is only possible for great intellects, and they are not wanted. The great intellects have always seized the power and been despots. Great intellects cannot help being despots and they’ve always done more harm than good. They will be banished or put to death. Cicero will have his tongue cut out, Copernicus will have his eyes put out, Shakespeare will be stoned—that’s Shigalovism. Slaves are bound to be equal. There has never been either freedom or equality without despotism, but in the herd there is bound to be equality, and that’s Shigalovism! Ha ha ha! Do you think it strange? I am for Shigalovism.”
Ставрогин старался ускорить шаг и добраться поскорее домой. “Если этот человек пьян, то где же он успел напиться”, приходило ему на ум. “Неужели коньяк?”Stavrogin tried to quicken his pace, and to reach home as soon as possible. “If this fellow is drunk, where did he manage to get drunk?” crossed his mind. “Can it be the brandy?”
– Слушайте, Ставрогин: горы сравнять – хорошая мысль, не смешная. Я за Шигалева! Не надо образования, довольно науки! И без науки хватит материалу на тысячу лет, но надо устроиться послушанию. В мире одного только недостает, послушания. Жажда образования есть уже жажда аристократическая. Чуть-чуть семейство или любовь, вот уже и желание собственности. Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Всё к одному знаменателю, полное равенство. “Мы научились ремеслу, и мы честные люди, нам не надо ничего другого” – вот недавний ответ английских рабочих. Необходимо лишь необходимое, вот девиз земного шара отселе. Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность, но раз в тридцать лет Шигалев пускает и судорогу, и все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно чтобы не было скучно. Скука есть ощущение аристократическое; в Шигалевщине не будет желаний. Желание и страдание для нас, а для рабов Шигалевщина.“Listen, Stavrogin. To level the mountains is a fine idea, not an absurd one. I am for Shigalov. Down with culture. We’ve had enough science! Without science we have material enough to go on for a thousand years, but one must have discipline. The one thing wanting in the world is discipline. The thirst for culture is an aristocratic thirst. The moment you have family ties or love you get the desire for property. We will destroy that desire; we’ll make use of drunkenness, slander, spying; we’ll make use of incredible corruption; we’ll stifle every genius in its infancy. We’ll reduce all to a common denominator! Complete equality! ‘We’ve learned a trade, and we are honest men; we need nothing more,’ that was an answer given by English working-men recently. Only the necessary is necessary, that’s the motto of the whole world henceforward. But it needs a shock. That’s for us, the directors, to look after. Slaves must have directors. Absolute submission, absolute loss of individuality, but once in thirty years Shigalov would let them have a shock and they would all suddenly begin eating one another up, to a certain point, simply as a precaution against boredom. Boredom is an aristocratic sensation. The Shigalovians will have no desires. Desire and suffering are our lot, but Shigalovism is for the slaves.”
– Себя вы исключаете? – сорвалось опять у Ставрогина.“You exclude yourself?” Stavrogin broke in again.
– И вас. Знаете ли, я думал отдать мир папе. Пусть он выйдет пеш и бос и покажется черни: “Вот, дескать, до чего меня довели!” и всё повалит за ним, даже войско. Папа вверху, мы кругом, а под нами Шигалевщина. Надо только, чтобы с папой Internationale согласилась; так и будет. А старикашка согласится мигом. Да другого ему и выхода нет, вот помяните мое слово, ха-ха-ха, глупо? говорите, глупо или нет?“You, too. Do you know, I have thought of giving up the world to the Pope. Let him come forth, on foot, and barefoot, and show himself to the rabble, saying, ‘See what they have brought me to!’ and they will all rush after him, even the troops. The Pope at the head, with us round him, and below us—Shigalovism. All that’s needed is that the Internationale should come to an agreement with the Pope; so it will. And the old chap will agree at once. There’s nothing else he can do. Remember my words! Ha ha! Is it stupid? Tell me, is it stupid or not?”
– Довольно, – пробормотал Ставрогин с досадой.“That’s enough!” Stavrogin muttered with vexation.
– Довольно! Слушайте, я бросил папу! К чорту Шигалевщину! К чорту папу! Нужно злобу дня, а не Шигалевщину, потому что Шигалевщина ювелирская вещь. Это идеал, это в будущем. Шигалев ювелир и глуп, как всякий филантроп. Нужна черная работа, а Шигалев презирает черную работу. Слушайте: папа будет на западе, а у нас, у нас будете вы!“Enough! Listen. I’ve given up the Pope! Damn Shigalovism! Damn the Pope! We must have something more everyday. Not Shigalovism, for Shigalovism is a rare specimen of the jeweller’s art. It’s an ideal; it’s in the future. Shigalov is an artist and a fool like every philanthropist. We need coarse work, and Shigalov despises coarse work. Listen. The Pope shall be for the west, and you shall be for us, you shall be for us!”
– Отстаньте от меня, пьяный человек! – пробормотал Ставрогин и ускорил шаг.“Let me alone, you drunken fellow!” muttered Stavrogin, and he quickened his pace.
– Ставрогин, вы красавец! – вскричал Петр Степанович почти в упоении, – знаете ли, что вы красавец! В вас всего дороже то, что вы иногда про это не знаете. О, я вас изучил! Я на вас часто сбоку, из угла гляжу! В вас даже есть простодушие и наивность, знаете ли вы это? Еще есть, есть! Вы должно быть страдаете, и страдаете искренно, от того простодушия. Я люблю красоту. Я нигилист, но люблю красоту. Разве нигилисты красоту не любят? Они только идолов не любят, ну, а я люблю идола! Вы мой идол! Вы никого не оскорбляете, и вас все ненавидят; вы смотрите всем ровней, и вас все боятся, это хорошо. К вам никто не подойдет вас потрепать по плечу. Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен! Вам ничего не значит пожертвовать жизнью и своею и чужою. Вы именно таков, какого надо. Мне, мне именно такого надо как вы. Я никого, кроме вас не знаю. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк…“Stavrogin, you are beautiful,” cried Pyotr Stepanovitch, almost ecstatically. “Do you know that you are beautiful! What’s the most precious thing about you is that you sometimes don’t know it. Oh, I’ve studied you! I often watch you on the sly! There’s a lot of simpleheartedness and naïveté about you still. Do you know that? There still is, there is! You must be suffering and suffering genuinely from that simple-heartedness. I love beauty. I am a nihilist, but I love beauty. Are nihilists incapable of loving beauty? It’s only idols they dislike, but I love an idol. You are my idol! You injure no one, and every one hates you. You treat every one as an equal, and yet every one is afraid of you—that’s good. Nobody would slap you on the shoulder. You are an awful aristocrat. An aristocrat is irresistible when he goes in for democracy! To sacrifice life, your own or another’s is nothing to you. You are just the man that’s needed. It’s just such a man as you that I need. I know no one but you. You are the leader, you are the sun and I am your worm.”
Он вдруг поцеловал у него руку. Холод прошел по спине Ставрогина, и он в испуге вырвал свою руку. Они остановились.He suddenly kissed his hand. A shiver ran down Stavrogin’s spine, and he pulled away his hand in dismay. They stood still.
– Помешанный! – прошептал Ставрогин.“Madman!” whispered Stavrogin.
– Может и брежу, может и брежу! – подхватил тот скороговоркой, – но я выдумал первый шаг. Никогда Шигалеву не выдумать первый шаг. Много Шигалевых! Но один, один только человек в России изобрел первый шаг и знает, как его сделать. Этот человек я. Что вы глядите на меня? Мне вы, вы надобны, без вас я нуль. Без вас я муха, идея в стклянке, Колумб без Америки.“Perhaps I am raving; perhaps I am raving,” Pyotr Stepanovitch assented, speaking rapidly. “But I’ve thought of the first step! Shigalov would never have thought of it. There are lots of Shigalovs, but only one man, one man in Russia has hit on the first step and knows how to take it. And I am that man! Why do you look at me? I need you, you; without you I am nothing. Without you I am a fly, a bottled idea; Columbus without America.”
Ставрогин стоял и пристально глядел в его безумные глаза.Stavrogin stood still and looked intently into his wild eyes.
– Слушайте, мы сначала пустим смуту, – торопился ужасно Верховенский, поминутно схватывая Ставрогина за левый рукав. – Я уже вам говорил: мы проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? Наши не те только, которые режут и жгут, да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. Я без дисциплины ничего не понимаю. Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают! С другой стороны, послушание школьников и дурачков достигло высшей черты; у наставников раздавлен пузырь с желчью; везде тщеславие размеров непомерных, аппетит зверский, неслыханный… Знаете ли, знаете ли, сколько мы одними готовыми идейками возьмем? Я поехал – свирепствовал тезис Littre, что преступление есть помешательство; приезжаю – и уже преступление не помешательство, а именно здравый-то смысл и есть, почти долг, по крайней мере благородный протест. “Ну как развитому убийце не убить, если ему денег надо!” Но это лишь ягодки. Русский бог уже спасовал пред “дешевкой”. Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты, а на судах: “двести розог, или тащи ведро”. О, дайте, дайте, взрасти поколению. Жаль только, что некогда ждать, а то пусть бы они еще попьянее стали! Ах как жаль, что нет пролетариев! Но будут, будут, к этому идет…“Listen. First of all we’ll make an upheaval,” Verhovensky went on in desperate haste, continually clutching at Stavrogin’s left sleeve. “I’ve already told you. We shall penetrate to the peasantry. Do you know that we are tremendously powerful already? Our party does not consist only of those who commit murder and arson, fire off pistols in the traditional fashion, or bite colonels. They are only a hindrance. I don’t accept anything without discipline. I am a scoundrel, of course, and not a socialist. Ha ha! Listen. I’ve reckoned them all up: a teacher who laughs with children at their God and at their cradle is on our side. The lawyer who defends an educated murderer because he is more cultured than his victims and could not help murdering them to get money is one of us. The schoolboys who murder a peasant for the sake of sensation are ours. The juries who acquit every criminal are ours. The prosecutor who trembles at a trial for fear he should not seem advanced enough is ours, ours. Among officials and literary men we have lots, lots, and they don’t know it themselves. On the other hand, the docility of schoolboys and fools has reached an extreme pitch; the schoolmasters are bitter and bilious. On all sides we see vanity puffed up out of all proportion; brutal, monstrous appetites.… Do you know how many we shall catch by little, ready-made ideas? When I left Russia, Littre’s dictum that crime is insanity was all the rage; I come back and I find that crime is no longer insanity, but simply common sense, almost a duty; anyway, a gallant protest. ‘How can we expect a cultured man not to commit a murder, if he is in need of money.’ But these are only the first fruits. The Russian God has already been vanquished by cheap vodka. The peasants are drunk, the mothers are drunk, the children are drunk, the churches are empty, and in the peasant courts one hears, ‘Two hundred lashes or stand us a bucket of vodka.’ Oh, this generation has only to grow up. It’s only a pity we can’t afford to wait, or we might have let them get a bit more tipsy! Ah, what a pity there’s no proletariat! But there will be, there will be; we are going that way.…”
– Жаль тоже, что мы поглупели, – пробормотал Ставрогин и двинулся прежнею дорогой.“It’s a pity, too, that we’ve grown greater fools,” muttered Stavrogin, moving forward as before.
– Слушайте, я сам видел ребенка шести лет, который вел домой пьяную мать, а та его ругала скверными словами. Вы думаете я этому рад? Когда в наши руки попадет, мы пожалуй и вылечим… если потребуется, мы на сорок лет в пустыню выгоним… Но одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь – вот чего надо! А тут еще “свеженькой кровушки”, чтоб попривык. Чего вы смеетесь? Я себе не противоречу. Я только филантропам и Шигалевщине противоречу, а не себе. Я мошенник, а не социалист. Ха-ха-ха! Жаль только, что времени мало. Я Кармазинову обещал в мае начать, а к Покрову кончить. Скоро? Ха, ха! Знаете ли, что я вам скажу, Ставрогин: в русском народе до сих пор не было цинизма, хоть он и ругался скверными словами. Знаете ли, что этот раб крепостной больше себя уважал, чем Кармазинов себя? Его драли, а он своих богов отстоял, а Кармазинов не отстоял.“Listen. I’ve seen a child of six years old leading home his drunken mother, whilst she swore at him with foul words. Do you suppose I am glad of that? When it’s in our hands, maybe we’ll mend things … if need be, we’ll drive them for forty years into the wilderness.… But one or two generations of vice are essential now; monstrous, abject vice by which a man is transformed into a loathsome, cruel, egoistic reptile. That’s what we need! And what’s more, a little ‘fresh blood’ that we may get accustomed to it. Why are you laughing? I am not contradicting myself. I am only contradicting the philanthropists and Shigalovism, not myself! I am a scoundrel, not a socialist. Ha ha ha! I’m only sorry there’s no time. I promised Karmazinov to begin in May, and to make an end by October. Is that too soon? Ha ha! Do you know what, Stavrogin? Though the Russian people use foul language, there’s nothing cynical about them so far. Do you know the serfs had more self-respect than Karmazinov? Though they were beaten they always preserved their gods, which is more than Karmazinov’s done.”
– Ну, Верховенский, я в первый раз слушаю вас и слушаю с изумлением, – промолвил Николай Всеволодович, – вы, стало быть, и впрямь не социалист, а какой-нибудь политический… честолюбец?“Well, Verhovensky, this is the first time I’ve heard you talk, and I listen with amazement,” observed Stavrogin. “So you are really not a socialist, then, but some sort of … ambitious politician?”
– Мошенник, мошенник. Вас заботит, кто я такой? Я вам скажу сейчас, кто я такой, к тому и веду. Не даром же я у вас руку поцеловал. Но надо, чтоб и народ уверовал, что мы знаем, чего хотим, а что те только “машут дубиной и бьют по своим”. Эх кабы время! Одна беда – времени нет. Мы провозгласим разрушение… почему, почему, опять-таки, эта идейка так обаятельна! Но надо, надо косточки поразмять. Мы пустим пожары… Мы пустим легенды… Тут каждая шелудивая “кучка” пригодится. Я вам в этих же самых кучках таких охотников отыщу, что на всякий выстрел пойдут, да еще за честь благодарны останутся. Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал… Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам… Ну-с, тут-та мы и пустим… Кого?“A scoundrel, a scoundrel! You are wondering what I am. I’ll tell you what I am directly, that’s what I am leading up to. It was not for nothing that I kissed your hand. But the people must believe that we know what we are after, while the other side do nothing but ‘brandish their cudgels and beat their own followers.’ Ah, if we only had more time! That’s the only trouble, we have no time. We will proclaim destruction.… Why is it, why is it that idea has such a fascination. But we must have a little exercise; we must. We’ll set fires going.… We’ll set legends going. Every scurvy ‘group’ will be of use. Out of those very groups I’ll pick you out fellows so keen they’ll not shrink from shooting, and be grateful for the honour of a job, too. Well, and there will be an upheaval! There’s going to be such an upset as the world has never seen before.… Russia will be overwhelmed with darkness, the earth will weep for its old gods.… Well, then we shall bring forward … whom?”
– Кого?“Whom?”
– Ивана-царевича.“Ivan the Tsarevitch.”
– Кого-о?“Who-m?”
– Ивана-царевича; вас, вас!“Ivan the Tsarevitch. You! You!”
Ставрогин подумал с минуту.Stavrogin thought a minute.
– Самозванца? – вдруг спросил он, в глубоком удивлении смотря на исступленного. – Э! так вот наконец ваш план.“A pretender?” he asked suddenly, looking with intense surprise at his frantic companion. “Ah! so that’s your plan at last!”
– Мы скажем, что он “скрывается”, – тихо, каким-то любовным шепотом проговорил Верховенский, в самом деле как будто пьяный. – Знаете ли вы, что значит это словцо: “он скрывается”? Но он явится, явится. Мы пустим легенду получше чем у скопцов. Он есть, но никто не видал его. О, какую легенду можно пустить! А главное – новая сила идет. А ее-то и надо, по ней-то и плачут. Ну, что в социализме: старые силы разрушил, а новых не внес. А тут сила, да еще какая, неслыханная! Нам ведь только на раз рычаг, чтобы землю поднять. Всё подымется!“We shall say that he is ‘in hiding,’” Verhovensky said softly, in a sort of tender whisper, as though he really were drunk indeed. “Do you know the magic of that phrase, ‘he is in hiding’? But he will appear, he will appear. We’ll set a legend going better than the Skoptsis’. He exists, but no one has seen him. Oh, what a legend one can set going! And the great thing is it will be a new force at work! And we need that; that’s what they are crying for. What can Socialism do: it’s destroyed the old forces but hasn’t brought in any new. But in this we have a force, and what a force! Incredible. We only need one lever to lift up the earth. Everything will rise up!”
– Так это вы серьезно на меня рассчитывали? – усмехнулся злобно Ставрогин.“Then have you been seriously reckoning on me?” Stavrogin said with a malicious smile.
– Чего вы смеетесь, и так злобно? Не пугайте меня. Я теперь как ребенок, меня можно до смерти испугать одною вот такою улыбкой. Слушайте, я вас никому не покажу, никому: так надо. Он есть, но никто не видал его, он скрывается. А знаете, что можно даже и показать, из ста тысяч одному например. И пойдет по всей земле: “видели, видели”. И Ивана Филипповича бога-саваофа видели, как он в колеснице на небо вознесся пред людьми, “собственными” глазами видели. А вы не Иван Филиппович; вы красавец, гордый как бог, ничего для себя не ищущий, с ореолом жертвы, “скрывающийся”. Главное, легенду! Вы их победите, взглянете и победите. Новую правду несет и “скрывается”. А тут мы два-три соломоновских приговора пустим. Кучки-то, пятерки-то – газет не надо! Если из десяти тысяч одну только просьбу удовлетворить, то все пойдут с просьбами. В каждой волости каждый мужик будет знать, что есть, дескать, где-то такое дупло, куда просьбы опускать указано. И застонет стоном земля: “новый правый закон идет”, и взволнуется море, и рухнет балаган, и тогда подумаем, как бы поставить строение каменное. В первый раз! Строить мы будем, мы, одни мы“Why do you laugh, and so spitefully? Don’t frighten me. I am like a little child now. I can be frightened to death by one smile like that. Listen. I’ll let no one see you, no one. So it must be. He exists, but no one has seen him; he is in hiding. And do you know, one might show you, to one out of a hundred-thousand, for instance. And the rumour will spread over all the land, ‘We’ve seen him, we’ve seen him.’ “Ivan Filipovitch the God of Sabaoth,* has been seen, too, when he ascended into heaven in his chariot in the sight of men. They saw him with their own eyes. And you are not an Ivan Filipovitch. You are beautiful and proud as a God; you are seeking nothing for yourself, with the halo of a victim round you, ‘in hiding.’ The great thing is the legend. You’ll conquer them, you’ll have only to look, and you will conquer them. He is ‘in hiding,’ and will come forth bringing a new truth. And, meanwhile, we’ll pass two or three judgments as wise as Solomon’s. The groups, you know, the quintets—we’ve no need of newspapers. If out of ten thousand petitions only one is granted, all would come with petitions. In every parish, every peasant will know that there is somewhere a hollow tree where petitions are to be put. And the whole land will resound with the cry, ‘A new just law is to come,’ and the sea will be troubled and the whole gimcrack show will fall to the ground, and then we shall consider how to build up an edifice of stone. For the first time! We are going to build it, we, and only we!”
* The reference is to the legend current in the sect of
Flagellants.—Translator’s note.
– Неистовство! – проговорил Ставрогин.“Madness,” said Stavrogin.
– Почему, почему вы не хотите? Боитесь? Ведь я потому и схватился за вас, что вы ничего не боитесь. Неразумно, что ли? Да ведь я пока еще Колумб без Америки; разве Колумб без Америки разумен?“Why, why don’t you want it? Are you afraid? That’s why I caught at you, because you are afraid of nothing. Is it unreasonable? But you see, so far I am Columbus without America. Would Columbus without America seem reasonable?”
Ставрогин молчал. Меж тем пришли к самому дому и остановились у подъезда.Stavrogin did not speak. Meanwhile they had reached the house and stopped at the entrance.
– Слушайте, – наклонился к его уху Верховенский: – я вам без денег; я кончу завтра с Марьей Тимофеевной… без денег, и завтра же приведу к вам Лизу. Хотите Лизу, завтра же?“Listen,” Verhovensky bent down to his ear. “I’ll do it for you without the money. I’ll settle Marya Timofyevna to-morrow!… Without the money, and to-morrow I’ll bring you Liza. Will you have Liza to-morrow?”
“Что он вправду помешался?” улыбнулся Ставрогин. Двери крыльца отворились.“Is he really mad?” Stavrogin wondered smiling. The front door was opened.
– Ставрогин, наша Америка? – схватил в последний раз его за руку Верховенский.“Stavrogin—is America ours?” said Verhovensky, seizing his hand for the last time.
– Зачем? – серьезно и строго проговорил Николай Всеволодович.“What for?” said Nikolay Vsyevolodovitch, gravely and sternly.
– Охоты нет, так я и знал! – вскричал тот в порыве неистовой злобы. – Врете вы, дрянной, блудливый, изломанный барченок, не верю, аппетит у вас волчий… Поймите же, что ваш счет теперь слишком велик, и не могу же я от вас отказаться! Нет на земле иного как вы! Я вас с заграницы выдумал; выдумал на вас же глядя. Если бы не глядел я на вас из угла, не пришло бы мне ничего в голову!..“You don’t care, I knew that!” cried Verhovensky in an access of furious anger. “You are lying, you miserable, profligate, perverted, little aristocrat! I don’t believe you, you’ve the appetite of a wolf!… Understand that you’ve cost me such a price, I can’t give you up now! There’s no one on earth but you! I invented you abroad; I invented it all, looking at you. If I hadn’t watched you from my corner, nothing of all this would have entered my head!”
Ставрогин не отвечая пошел вверх по лестнице.Stavrogin went up the steps without answering.
– Ставрогин! – крикнул ему вслед Верховенский, – даю вам день… ну два… ну три; больше трех не могу, а там – ваш ответ!“Stavrogin!” Verhovensky called after him, “I give you a day … two, then … three, then; more than three I can’t—and then you’re to answer!”
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.CHAPTER IX
Степана Трофимовича описалиA RAID AT STEPAN TROFIMOVITCH’S
I.I.
Между тем произошло у нас приключение, меня удивившее, а Степана Трофимовича потрясшее. Утром в восемь часов прибежала от него ко мне Настасья, с известием, что барина “описали”. Я сначала ничего не мог понять; добился только, что “описали” чиновники, пришли, и взяли бумаги, а солдат завязал в узел и “отвез в тачке”. Известие было дикое. Я тотчас же поспешил к Степану Трофимовичу.Meanwhile an incident had occurred which astounded me and shattered Stepan Trofimovitch. At eight o’clock in the morning Nastasya ran round to me from him with the news that her master was “raided.” At first I could not make out what she meant; I could only gather that the “raid” was carried out by officials, that they had come and taken his papers, and that a soldier had tied them up in a bundle and “wheeled them away in a barrow.” It was a fantastic story. I hurried at once to Stepan Trofimovitch.
Я застал его в состоянии удивительном: расстроенного и в большом волнении, но в то же время с несомненно торжествующим видом. На столе, среди комнаты, кипел самовар и стоял налитый, но не тронутый и забытый стакан чаю. Степан Трофимович слонялся около стола и заходил во все углы комнаты, не давая себе отчета в своих движениях. Он был в своей обыкновенной красной фуфайке, но, увидев меня, поспешил надеть свой жилет и сюртук, чего прежде никогда не делал, когда кто из близких заставал его в этой фуфайке. Он тотчас же и горячо схватил меня за руку.I found him in a surprising condition: upset and in great agitation, but at the same time unmistakably triumphant. On the table in the middle of the room the samovar was boiling, and there was a glass of tea poured out but untouched and forgotten. Stepan Trofimovitch was wandering round the table and peeping into every corner of the room, unconscious of what he was doing. He was wearing his usual red knitted jacket, but seeing me, he hurriedly put on his coat and waistcoat—a thing he had never done before when any of his intimate friends found him in his jacket. He took me warmly by the hand at once.
– Enfin un ami! (Он вздохнул полною грудью.) Cher, я к вам к одному послал, и никто ничего не знает. Надо велеть Настасье запереть двери и не впускать никого, кроме, разумеется, тех… Vous comprenez?“Enfin un ami!” (He heaved a deep sigh.) “Cher, I’ve sent to you only, and no one knows anything. We must give Nastasya orders to lock the doors and not admit anyone, except, of course them.… Vous comprenez?”
Он с беспокойством смотрел на меня, как бы ожидая ответа. Разумеется, я бросился расспрашивать, и кое-как из несвязной речи, с перерывами и ненужными вставками, узнал, что в семь часов утра к нему “вдруг” пришел губернский чиновник…He looked at me uneasily, as though expecting a reply. I made haste, of course, to question him, and from his disconnected and broken sentences, full of unnecessary parentheses, I succeeded in learning that at seven o’clock that morning an official of the province had ‘all of a sudden’ called on him.
– Pardon, j’ai oublié son nom. Il n’est pas du pays, но, кажется, его привез Лембке, quelque chose de bête et d’allemand dans la physionomie. Il s’appelle Rosenthal.“Pardon, j’ai oublié son nom. Il n’est pas du pays, but I think he came to the town with Lembke, quelque chose de bête et d’Allemand dans la physionomie. Il s’appelle Rosenthal.”
– He Блюм ли?“Wasn’t it Blum?”
– Блюм. Именно он так и назвался. Vous le connaissez? Quelque chose d’hébété et de très content dans la figure, pourtant très sévère, roide et sérieux. Фигура из полиции, из повинующихся, je m’y connais. Я спал еще, и вообразите, он попросил меня “взглянуть” на мои книги и рукописи, oui, je m’en souviens, il a employé ce mot. Он меня не арестовал, а только книги… Il se tenait а distance и когда начал мне объяснять о приходе, то имел вид, что я… enfin il avait fair de croire que je tomberai sur lui immédiatement et que je commencerai а le battre comme plâtre. Tous ces gens du bas étage sent comme ça, когда имеют дело с порядочным человеком. Само собою, я тотчас всё понял. Voilа vingt ans que je m’y prépare. Я ему отпер все ящики и передал все ключи; сам и подал, я ему всё подал. J’étais digne et calme. Из книг он взял заграничные издания Герцена, переплетенный экземпляр Колокола, четыре списка моей поэмы et enfin tout ça. Затем бумаги и письма et quelques unes de mes ébauches historiques, critiques et politiques. Всё это они понесли. Настасья говорит, что солдат в тачке свез и фартуком накрыли; oui, c’est cela, фартуком…“Yes, that was his name. Vous le connaissez? Quelque chose d’hébété et de très content dans la figure, pourtant très sevère, roide et sérieux. A type of the police, of the submissive subordinates, je m’y connais. I was still asleep, and, would you believe it, he asked to have a look at my books and manuscripts! Oui, je m’en souviens, il a employé ce mot. He did not arrest me, but only the books. Il se tenait à distance, and when he began to explain his visit he looked as though I … enfin il avait l’air de croire que je tomberai sur lui immédiatement et que je commencerai a le battre comme plâtre. Tous ces gens du bas étage sont comme ça when they have to do with a gentleman. I need hardly say I understood it all at once. Voilà vingt ans que je m’y prépare. I opened all the drawers and handed him all the keys; I gave them myself, I gave him all. J’étais digne et calme. From the books he took the foreign edition of Herzen, the bound volume of The Bell, four copies of my poem, et enfin tout ça. Then he took my letters and my papers et quelques-unes de mes ébauches historiques, critiques et politiques. All that they carried off. Nastasya says that a soldier wheeled them away in a barrow and covered them with an apron; oui, c’est cela, with an apron.”
Это был бред. Кто мог что-нибудь тут понять? Я вновь забросал его вопросами: один ли Блюм приходил или нет? от чьего имени? по какому праву? как он смел? чем объяснил?It sounded like delirium. Who could make head or tail of it? I pelted him with questions again. Had Blum come alone, or with others? On whose authority? By what right? How had he dared? How did he explain it?
– Il était seul, bien seul, впрочем, и еще кто-то был dans Fantichambre, oui, je m’en souviens, et puis… Впрочем, и еще кто-то, кажется, был, а в сенях стоял сторож. Надо спросить у Настасьи; она всё это лучше знает. J’étais surexcité, voyez vous. Il parlait, il parlait… un tas de choses; впрочем он очень мало говорил, а это всё я говорил… Я рассказал мою жизнь, разумеется, с одной этой точки зрения… J’étais surexcité, mais digne, je vous l’assure. Боюсь впрочем что я, кажется, заплакал. Тачку они взяли у лавочника, рядом.“Il etait seul, bien seul, but there was someone else dans l’antichambre, oui, je m’en souviens, et puis … Though I believe there was someone else besides, and there was a guard standing in the entry. You must ask Nastasya; she knows all about it better than I do. J’étais surexcité, voyez-vous. Il parlait, il parlait … un tas de chases; he said very little though, it was I said all that.… I told him the story of my life, simply from that point of view, of course. J’étais surexcité, mais digne, je vous assure.… I am afraid, though, I may have shed tears. They got the barrow from the shop next door.”
– О боже, как могло всё это сделаться! Но ради бога, говорите точнее, Степан Трофимович, ведь это сон, что вы рассказываете!“Oh, heavens! how could all this have happened? But for mercy’s sake, speak more exactly, Stepan Trofimovitch. What you tell me sounds like a dream.”
– Cher, я и сам как во сне… Savez vous, il a prononcé le nom de Teliatnikoff, и я думаю, что вот этот-то и прятался в сенях. Да, вспомнил, он предлагал прокурора и, кажется, Дмитрия Митрича… qui me doit encore quinze roubles de ералаш soit dit en passant. Enfin, je n’ai pas trop compris. Но я их перехитрил, и какое мне дело до Дмитрия Митрича. Я, кажется, очень стал просить его скрыть, очень просил, очень, боюсь даже, что унизился, comment croyez-vous? Enfin il a consenti… Да, вспомнил, это он сам просил, что будет лучше, чтобы скрыть, потому что он пришел только “взглянуть” et rien de plus, и больше ничего, ничего… и что если ничего не найдут, то и ничего не будет. Так что мы и кончили всё en amis, je suis tout-а-fait content.“Cher, I feel as though I were in a dream myself.… Savez-vous! Il a prononcé le nom de Telyatnikof, and I believe that that man was concealed in the entry. Yes, I remember, he suggested calling the prosecutor and Dmitri Dmitritch, I believe … qui me doit encore quinze roubles I won at cards, soit dit en passant. Enfin, je n’ai pas trop compris. But I got the better of them, and what do I care for Dmitri Dmitritch? I believe I begged him very earnestly to keep it quiet; I begged him particularly, most particularly. I am afraid I demeaned myself, in fact, comment croyez-vous? Enfin il a consenti. Yes, I remember, he suggested that himself—that it would be better to keep it quiet, for he had only come ‘to have a look round’ et rien de plus, and nothing more, nothing more … and that if they find nothing, nothing will happen. So that we ended it all en amis, je suis tout à fait content.”
– Помилуйте, да ведь он предлагал вам известный в таких случаях порядок и гарантии, а вы же сами и отклонили! – вскричал я в дружеском негодовании.“Why, then he suggested the usual course of proceedings in such cases and regular guarantees, and you rejected them yourself,” I cried with friendly indignation.
– Нет, этак лучше без гарантии. И к чему скандал? Пускай до поры до временни en amis… Вы знаете, в нашем городе если узнают… mes ennemis… et puis a quoi bon ce procureur, ce cochon de notre procureur, qui deux fois m’a manqué de politesse et qu’on a rossé а plaisir Fautre année chez cette charmante et belle Наталья Павловна, quand il se cacha dans son boudoir. Et puis, mon ami, не возражайте мне и не обескураживайте, прошу вас, потому что нет ничего несноснее, когда человек несчастен, а ему тут-то и указывают сто друзей, как он сглупил. Садитесь однако и пейте чай, и признаюсь я очень устал… не прилечь ли мне и не приложить ли уксусу к голове, как вы думаете?“Yes, it’s better without the guarantees. And why make a scandal? Let’s keep it en amis so long as we can. You know, in our town, if they get to know it … mes ennemis, et puis, à quoi bon, le procureur, ce cochon de notre procureur, qui deux fois m’a manqué de politesse et qu’on a rossé à plaisir l’autre année chez cette charmante et belle Natalya Pavlovna quand il se cacha dans son boudoir. Et puis, mon ami, don’t make objections and don’t depress me, I beg you, for nothing is more unbearable when a man is in trouble than for a hundred friends to point out to him what a fool he has made of himself. Sit down though and have some tea. I must admit I am awfully tired.… Hadn’t I better lie down and put vinegar on my head? What do you think?”
– Непременно, – вскричал я, – и даже бы льду. Вы очень расстроены. Вы бледны и руки трясутся. Лягте, отдохните и подождите рассказывать. Я посижу подле и подожду.“Certainly,” I cried, “ice even. You are very much upset. You are pale and your hands are trembling. Lie down, rest, and put off telling me. I’ll sit by you and wait.”
Он не решался лечь, но я настоял. Настасья принесла в чашке уксусу, я намочил полотенце и приложил к его голове. Затем Настасья стала на стул и полезла зажигать в углу лампадку пред образом. Я с удивлением это заметил; да и лампадки прежде никогда не бывало, а теперь вдруг явилась.He hesitated, but I insisted on his lying down. Nastasya brought a cup of vinegar. I wetted a towel and laid it on his head. Then Nastasya stood on a chair and began lighting a lamp before the ikon in the corner. I noticed this with surprise; there had never been a lamp there before and now suddenly it had made its appearance.
– Это я давеча распорядился, только что те ушли, – пробормотал Степан Трофимович, хитро посмотрев на меня: – quand on a de ces choses-lа dans sa chambre et qu’on vient vous arrêter, то это внушает, и должны же они доложить, что видели…“I arranged for that as soon as they had gone away,” muttered Stepan Trofimovitch, looking at me slyly. “Quand on a de ces choses-là dans sa chambre et qu’on vient vous arrêter it makes an impression and they are sure to report that they have seen it.…”
Кончив с лампадкой, Настасья стала в дверях, приложила правую ладонь к щеке и начала смотреть на него с плачевным видом.When she had done the lamp, Nastasya stood in the doorway, leaned her cheek in her right hand, and began gazing at him with a lachrymose air.
– Eloignez-la под каким-нибудь предлогом, – кивнул он мне с дивана, – терпеть я не могу этой русской жалости et puis cа m’embête.“Eloignez-la on some excuse,” he nodded to me from the sofa. “I can’t endure this Russian sympathy, et puis ça m’embête.”
Но она ушла сама. Я заметил, что он всё озирался к дверям и прислушивался в переднюю.But she went away of herself. I noticed that he kept looking towards the door and listening for sounds in the passage.
– Il faut être prêt, voyez-vous, – значительно взглянул он на меня, – chaque moment… придут, возьмут, и фью – исчез человек!“Il faut être prêt, voyez-vous,” he said, looking at me significantly, “chaque moment … they may come and take one and, phew!—a man disappears.”
– Господи! Кто придет? Кто вас возьмет?“Heavens! who’ll come? Who will take you?”
– Voyez-vous, mon cher, я прямо спросил его, когда он уходил, что со мной теперь сделают?“Voyez-vous, mon cher, I asked straight out when he was going away, what would they do to me now.”
– Вы бы уж лучше спросили, куда сошлют! – вскричал я в том же негодовании.“You’d better have asked them where you’d be exiled!” I cried out in the same indignation.
– Я это и подразумевал, задавая вопрос, но он ушел и ничего не ответил. Voyez-vous: насчет белья, платья, теплого платья особенно, это уж как они сами хотят, велят взять – так, а то так и в солдатской шинели отправят. Но я тридцать пять рублей (понизил он вдруг голос, озираясь на дверь, в которую вышла Настасья) тихонько просунул в прореху в жилетном кармане, вот тут, пощупайте… Я думаю, жилета они снимать не станут, а для виду в портмоне оставил семь рублей, “всё, дескать, что имею”. Знаете, тут мелочь и сдача медными на столе, так что они не догадаются, что я деньги спрятал, а подумают, что тут все. Ведь бог знает, где сегодня придется ночевать.“That’s just what I meant when I asked, but he went away without answering. Voyez-vous: as for linen, clothes, warm things especially, that must be as they decide; if they tell me to take them—all right, or they might send me in a soldier’s overcoat. But I thrust thirty-five roubles” (he suddenly dropped his voice, looking towards the door by which Nastasya had gone out) “in a slit in my waistcoat pocket, here, feel.… I believe they won’t take the waistcoat off, and left seven roubles in my purse to keep up appearances, as though that were all I have. You see, it’s in small change and the coppers are on the table, so they won’t guess that I’ve hidden the money, but will suppose that that’s all. For God knows where I may have to sleep to-night!”
Я поник головой при таком безумии. Очевидно, ни арестовать, ни обыскивать так нельзя было, как он передавал, и уж конечно он сбивался. Правда, всё это случилось тогда, еще до теперешних последних законов. Правда и то, что ему предлагали (по его же словам) более правильную процедуру, но он перехитрил и отказался… Конечно прежде, то-есть еще так недавно, губернатор и мог в крайних случаях… Но какой же опять тут мог быть такой крайний случай? Вот что сбивало меня с толку.I bowed my head before such madness. It was obvious that a man could not be arrested and searched in the way he was describing, and he must have mixed things up. It’s true it all happened in the days before our present, more recent regulations. It is true, too, that according to his own account they had offered to follow the more regular procedure, but he “got the better of them” and refused.… Of course not long ago a governor might, in extreme cases.… But how could this be an extreme case? That’s what baffled me.
– Тут наверно телеграмма из Петербурга была, – сказал вдруг Степан Трофимович.“No doubt they had a telegram from Petersburg,” Stepan Trofimovitch said suddenly.
– Телеграмма! Про вас? Это за сочинения-то Герцена да за вашу поэму, с ума вы сошли, да за что тут арестовать?“A telegram? About you? Because of the works of Herzen and your poem? Have you taken leave of your senses? What is there in that to arrest you for?”
Я просто озлился. Он сделал гримасу и видимо обиделся – не за окрик мой, а за мысль, что не за что было арестовать.I was positively angry. He made a grimace and was evidently mortified—not at my exclamation, but at the idea that there was no ground for arrest.
– Кто может знать в наше время, за что его могут арестовать? – загадочно пробормотал он. Дикая, нелепейшая идея мелькнула у меня в уме.“Who can tell in our day what he may not be arrested for?” he muttered enigmatically. A wild and nonsensical idea crossed my mind.
– Степан Трофимович, скажите мне как другу, – вскричал я, -как истинному другу, я вас не выдам: принадлежите вы к какому-нибудь тайному обществу или нет?“Stepan Trofimovitch, tell me as a friend,” I cried, “as a real friend, I will not betray you: do you belong to some secret society or not?”
И вот, к удивлению моему, он и тут был не уверен: участвует он или нет в каком-нибудь тайном обществе.And on this, to my amazement, he was not quite certain whether he was or was not a member of some secret society.
– Ведь как это считать, voyez-vous…“That depends, voyez-vous.”
– Как, как “как считать”?“How do you mean ‘it depends’?”
– Когда принадлежишь всем сердцем прогрессу и… кто может заручиться: думаешь, что не принадлежишь, ан смотришь, окажется, что к чему-нибудь и принадлежишь.“When with one’s whole heart one is an adherent of progress and … who can answer it? You may suppose you don’t belong, and suddenly it turns out that you do belong to something.”
– Как это можно, тут да или нет?“Now is that possible? It’s a case of yes or no.”
– Cela date de Pétersbourg, когда мы с нею хотели там основать журнал. Вот где корень. Мы тогда ускользнули, и они нас забыли, а теперь вспомнили. Cher, cher, разве вы не знаете! – воскликнул он болезненно: – у нас возьмут, посадят в кибитку и марш в Сибирь на весь век, или забудут в каземате…“Cela date de Pétersburg when she and I were meaning to found a magazine there. That’s what’s at the root of it. She gave them the slip then, and they forgot us, but now they’ve remembered. Cher, cher, don’t you know me?” he cried hysterically. “And they’ll take us, put us in a cart, and march us off to Siberia forever, or forget us in prison.”
И он вдруг заплакал горячими, горячими слезами. Слезы так и хлынули. Он закрыл глаза своим красным фуляром и рыдал, рыдал минут пять, конвульсивно. Меня всего передернуло. Этот человек, двадцать лет нам пророчествовавший, наш проповедник, наставник, патриарх, Кукольник, так высоко и величественно державший себя над всеми нами, пред которым мы так от души преклонялись, считая за честь – и вдруг он теперь рыдал, рыдал как крошечный, нашаливший мальчик, в ожидании розги, за которою отправился учитель. Мне ужасна стало жаль его. В “кибитку” он очевидно верил, как в то, что я сидел подле него, и ждал ее именно в это утро, сейчас, сию минуту, и всё это за сочинения Герцена да за какую-то свою поэму! Такое полнейшее, совершеннейшее незнание обыденной действительности было и умилительно и как-то противно.And he suddenly broke into bitter weeping. His tears positively streamed. He covered his face with his red silk handkerchief and sobbed, sobbed convulsively for five minutes. It wrung my heart. This was the man who had been a prophet among us for twenty years, a leader, a patriarch, the Kukolnik who had borne himself so loftily and majestically before all of us, before whom we bowed down with genuine reverence, feeling proud of doing so—and all of a sudden here he was sobbing, sobbing like a naughty child waiting for the rod which the teacher is fetching for him. I felt fearfully sorry for him. He believed in the reality of that “cart” as he believed that I was sitting by his side, and he expected it that morning, at once, that very minute, and all this on account of his Herzen and some poem! Such complete, absolute ignorance of everyday reality was touching and somehow repulsive.
Он наконец плакать перестал, встал с дивана и начал опять ходить по комнате, продолжая со мной разговор, но поминутно поглядывая в окошко и прислушиваясь в переднюю. Разговор наш продолжался бессвязно. Все уверения мои и успокоения отскакивали как от стены горох. Он мало слушал, но всё-таки ему ужасно нужно было, чтоб я его успокоивал, и без умолку говорил в этом смысле. Я видел, что он не мог теперь без меня обойтись и ни за что бы не отпустил от себя. Я остался, и мы просидели часа два слишком. В разговоре он вспомнил, что Блюм захватил с собою две найденные у него прокламации.At last he left off crying, got up from the sofa and began walking about the room again, continuing to talk to me, though he looked out of the window every minute and listened to every sound in the passage. Our conversation was still disconnected. All my assurances and attempts to console him rebounded from him like peas from a wall. He scarcely listened, but yet what he needed was that I should console him and keep on talking with that object. I saw that he could not do without me now, and would not let me go for anything. I remained, and we spent more than two hours together. In conversation he recalled that Blum had taken with him two manifestoes he had found.
– Как прокламации! – испугался я сдуру: – разве вы…“Manifestoes!” I said, foolishly frightened. “Do you mean to say you …”
– Э, мне подкинули десять штук, – ответил он досадливо (он со мною говорил то досадливо и высокомерно, то ужасно жалобно и приниженно), но я с восьмью уже распорядился, а Блюм захватил только две…“Oh, ten were left here,” he answered with vexation (he talked to me at one moment in a vexed and haughty tone and at the next with dreadful plaintiveness and humiliation), “but I had disposed of eight already, and Blum only found two.”
И он вдруг покраснел от негодования.And he suddenly flushed with indignation.
– Vous me mettez avec ces gens-lа! Неужто вы полагаете, что я могу быть с этими подлецами, с подметчиками, с моим сынком Петром Степановичем, avec ces esprits-forts de la lâcheté! О, боже!“Vous me mettez avec ces gens-là! Do you suppose I could be working with those scoundrels, those anonymous libellers, with my son Pyotr Stepanovitch, avec ces esprits forts de lâcheté? Oh, heavens!”
– Ба, да не смешали ли вас как-нибудь… Впрочем вздор, быть не может! – заметил я.“Bah! haven’t they mixed you up perhaps?… But it’s nonsense, it can’t be so,” I observed.
– Savez-vous, – вырвалось у него вдруг, – я чувствую минутами, que je ferai lа-bas quelque esclandre. О, не уходите, не оставляйте меня одного! Ма carrière est finie aujourd’hui, je le sens. Я, знаете, я может быть брошусь и укушу там кого-нибудь, как тот подпоручик…“Savez-vous,” broke from him suddenly, “I feel at moments que je ferai là-bas quelque esclandre. Oh, don’t go away, don’t leave me alone! Ma carrière est finie aujourd’hui, je le sens. Do you know, I might fall on somebody there and bite him, like that lieutenant.”
Он посмотрел на меня странным взглядом – испуганным и в то же время как бы желающим испугать. Он действительно всё более и более раздражался на кого-то и на что-то, по мере того как проходило время и не являлись “кибитки”; даже злился. Вдруг Настасья, зашедшая зачем-то из кухни в переднюю, задела и уронила там вешалку. Степан Трофимович задрожал и помертвел на месте; но когда дело обозначилось, он чуть не завизжал на Настасью и, топоча ногами, прогнал ее обратно на кухню. Минуту спустя он проговорил, смотря на меня в отчаянии:He looked at me with a strange expression—alarmed, and at the same time anxious to alarm me. He certainly was getting more and more exasperated with somebody and about something as time went on and the police-cart did not appear; he was positively wrathful. Suddenly Nastasya, who had come from the kitchen into the passage for some reason, upset a clothes-horse there. Stepan Trofimovitch trembled and turned numb with terror as he sat; but when the noise was explained, he almost shrieked at Nastasya and, stamping, drove her back to the kitchen. A minute later he said, looking at me in despair:
– Я погиб! Cher, – сел он вдруг подле меня и жалко, жалко посмотрел мне пристально в глаза, – cher, я не Сибири боюсь, клянусь вам, о, je vous jure (даже слезы проступили в глазах его), я другого боюсь…“I am ruined! Cher”—he sat down suddenly beside me and looked piteously into my face—“cher, it’s not Siberia I am afraid of, I swear. Oh, je vous jure!” (Tears positively stood in his eyes.) “It’s something else I fear.”
Я догадался уже по виду его, что он хочет сообщить мне наконец что-то чрезвычайное, но что до сих пор он, стало быть, удерживался сообщить.I saw from his expression that he wanted at last to tell me something of great importance which he had till now refrained from telling.
– Я позора боюсь, – прошептал он таинственно.“I am afraid of disgrace,” he whispered mysteriously.
< < <> > >
Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.
Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles