Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Бесы. Роман Федора Достоевского
| Бесы. Роман Федора Достоевского | Demons, by Fyodor Dostoevsky |
| < < < | > > > |
| ЧАСТЬ ВТОРАЯ | Part 2 |
| Глава IX | Chapter IX |
| – Какого позора? да ведь напротив! Поверьте, Степан Трофимович, что всё это сегодня же объяснится и кончится в вашу пользу… | “What disgrace? On the contrary! Believe me, Stepan Trofimovitch, that all this will be explained to-day and will end to your advantage.…” |
| – Вы так уверены, что меня простят? | “Are you so sure that they will pardon me?” |
| – Да что такое “простят”! Какие слова! Что вы сделали такого? Уверяю же вас, что вы ничего не сделали! | “Pardon you? What! What a word! What have you done? I assure you you’ve done nothing.” |
| – Qu’en savez-vous; вся моя жизнь была… cher… Они всё припомнят… а если ничего и не найдут, так тем хуже, – прибавил он вдруг неожиданно. | “Qu’en savez-vous; all my life has been … cher … They’ll remember everything … and if they find nothing, it will be worse still,” he added all of a sudden, unexpectedly. |
| – Как тем хуже? | “How do you mean it will be worse?” |
| – Хуже. | “It will be worse.” |
| – Не понимаю. | “I don’t understand.” |
| – Друг мой, друг мой, ну пусть в Сибирь, в Архангельск, лишение прав, – погибать так погибать! Но… я другого боюсь (опять шепот, испуганный вид и таинственность). | “My friend, let it be Siberia, Archangel, loss of rights—if I must perish, let me perish! But … I am afraid of something else.” (Again whispering, a scared face, mystery.) |
| – Да чего, чего? | “But of what? Of what?” Akirill.com |
| – Высекут, – произнес он и с потерянным видом посмотрел на меня. | “They’ll flog me,” he pronounced, looking at me with a face of despair. |
| – Кто вас высечет? Где? Почему? – вскричал я испугавшись, не сходит ли он с ума. | “Who’ll flog you? What for? Where?” I cried, feeling alarmed that he was going out of his mind. |
| – Где? Ну, там… где это делается. | “Where? Why there … where ‘that’s’ done.” |
| – Да где это делается? | “But where is it done?” |
| – Э, cher, – зашептал он почти на ухо, – под вами вдруг раздвигается пол, вы опускаетесь до половины… Это всем известно. | “Eh, cher,” he whispered almost in my ear. “The floor suddenly gives way under you, you drop half through.… Every one knows that.” |
| – Басни!- вскричал я догадавшись, – старые басни, да неужто вы верили до сих пор? – Я расхохотался. | “Legends!” I cried, guessing what he meant. “Old tales. Can you have believed them till now?” I laughed. |
| – Басни! С чего-нибудь да взялись же эти басни; сеченый не расскажет. Я десять тысяч раз представлял себе в воображении! | “Tales! But there must be foundation for them; flogged men tell no tales. I’ve imagined it ten thousand times.” |
| – Да вас-то, вас-то за что? Ведь вы ничего не сделали? | “But you, why you? You’ve done nothing, you know.” |
| – Тем хуже, увидят, что ничего не сделал, и высекут. | “That makes it worse. They’ll find out I’ve done nothing and flog me for it.” |
| – И вы уверены, что вас затем в Петербург повезут? | “And you are sure that you’ll be taken to Petersburg for that.” |
| – Друг мой, я сказал уже, что мне ничего не жаль, ma carrière est finie. С того часа в Скворешниках, как она простилась со мною, мне не жаль моей жизни… но позор, позор, que dira-t-elle, если узнает? | “My friend, I’ve told you already that I regret nothing, ma carrière est finie. From that hour when she said good-bye to me at Skvoreshniki my life has had no value for me … but disgrace, disgrace, que dira-t-elle if she finds out?” |
| Он с отчаянием взглянул на меня и, бедный, весь покраснел. Я тоже опустил глаза. | He looked at me in despair. And the poor fellow flushed all over. I dropped my eyes too. |
| – Ничего она не узнает, потому что ничего с вами не будет. Я с вами точно в первый раз в жизни говорю, Степан Трофимович, до того вы меня удивили в это утро. | “She’ll find out nothing, for nothing will happen to you. I feel as if I were speaking to you for the first time in my life, Stepan Trofimovitch, you’ve astonished me so this morning.” |
| – Друг мой, да ведь это не страх. Но пусть даже меня простят, пусть опять сюда привезут и ничего не сделают – и вот тут-то я и погиб. Elle me soupçonnera toute sa vie… меня, меня, поэта, мыслителя, человека, которому она поклонялась двадцать два года! | “But, my friend, this isn’t fear. For even if I am pardoned, even if I am brought here and nothing is done to me—then I am undone. Elle me soupçonnera toute sa vie—me, me, the poet, the thinker, the man whom she has worshipped for twenty-two years!” |
| – Ей и в голову не придет. | “It will never enter her head.” |
| – Придет, – прошептал он с глубоким убеждением. – Мы с ней несколько раз о том говорили в Петербурге, в Великий пост, пред выездом, когда оба боялись… Elle me soupçonnera toute sa vie… и как разуверить? Выйдет невероятно. Да и кто здесь в городишке поверит, c’est invraisemblable… Et puis les femmes… Она обрадуется. Она будет очень огорчена, очень, искренно, как истинный друг, но втайне – обрадуется… Я дам ей оружие против меня на всю жизнь. О, погибла моя жизнь! Двадцать лет такого полного счастия с нею… и вот! | “It will,” he whispered with profound conviction. “We’ve talked of it several times in Petersburg, in Lent, before we came away, when we were both afraid.… Elle me soupçonnera toute sa vie … and how can I disabuse her? It won’t sound likely. And in this wretched town who’d believe it, c’est invraisemblable.… Et puis les femmes, she will be pleased. She will be genuinely grieved like a true friend, but secretly she will be pleased.… I shall give her a weapon against me for the rest of my life. Oh, it’s all over with me! Twenty years of such perfect happiness with her … and now!” |
| Он закрыл лицо руками. | He hid his face in his hands. |
| – Степан Трофимович, не дать ли вам знать сейчас же Варваре Петровне о происшедшем? – предложил я. | “Stepan Trofimovitch, oughtn’t you to let Varvara Petrovna know at once of what has happened?” I suggested. |
| – Боже меня упаси! – вздрогнул он и вскочил с места. – Ни за что, никогда, после того, что было сказано при прощаньи в Скворешниках, ни-ког-да! | “God preserve me!” he cried, shuddering and leaping up from his place. “On no account, never, after what was said at parting at Skvoreshniki—never!” |
| Глаза его засверкали. | His eyes flashed. |
| Мы просидели, я думаю, еще час или более, всё чего-то ожидая, – уж такая задалась идея. Он прилег опять, даже закрыл глаза и минут двадцать пролежал, не говоря ни слова, так что я подумал даже, что он заснул или в забытьи. Вдруг он стремительно приподнялся, сорвал с головы полотенце, вскочил с дивана, бросился к зеркалу, дрожащими руками повязал галстук и громовым голосом крикнул Настасью, приказывая подать себе пальто, новую шляпу и палку. | We went on sitting together another hour or more, I believe, expecting something all the time—the idea had taken such hold of us. He lay down again, even closed his eyes, and lay for twenty minutes without uttering a word, so that I thought he was asleep or unconscious. Suddenly he got up impulsively, pulled the towel off his head, jumped up from the sofa, rushed to the looking-glass, with trembling hands tied his cravat, and in a voice of thunder called to Nastasya, telling her to give him his overcoat, his new hat and his stick. Akirill.com |
| – Я не могу терпеть более, – проговорил он обрывающимся голосом, – не могу, не могу!.. Иду сам. | “I can bear no more,” he said in a breaking voice. “I can’t, I can’t! I am going myself.” |
| – Куда? – вскочил я тоже. | “Where?” I cried, jumping up too. |
| – К Лембке. Cher, я должен, я обязан. Это долг. Я гражданин и человек, а не щепка, я имею права, я хочу моих прав… Я двадцать лет не требовал моих прав, я всю жизнь преступно забывал о них… но теперь я их потребую. Он должен мне всё сказать, всё. Он получил телеграмму. Он не смеет меня мучить, не то арестуй, арестуй, арестуй! | “To Lembke. Cher, I ought, I am obliged. It’s my duty. I am a citizen and a man, not a worthless chip. I have rights; I want my rights.… For twenty years I’ve not insisted on my rights. All my life I’ve neglected them criminally … but now I’ll demand them. He must tell me everything—everything. He received a telegram. He dare not torture me; if so, let him arrest me, let him arrest me!” |
| Он восклицал с какими-то взвизгами и топал ногами. | He stamped and vociferated almost with shrieks. |
| – Я вас одобряю, – сказал я нарочно как можно спокойнее, хотя очень за него боялся, – право, это лучше, чем сидеть в такой тоске, но я не одобряю вашего настроения; посмотрите, на кого вы похожи и как вы пойдете туда. Il faut être digne et calme avec Lembke. Действительно вы можете теперь броситься и кого-нибудь там укусить. | “I approve of what you say,” I said, speaking as calmly as possible, on purpose, though I was very much afraid for him. “Certainly it is better than sitting here in such misery, but I can’t approve of your state of mind. Just see what you look like and in what a state you are going there! Il faut être digne et calme avec Lembke. You really might rush at someone there and bite him.” |
| – Я предаю себя сам. Я иду прямо в львиную пасть… | “I am giving myself up. I am walking straight into the jaws of the lion.…” |
| – Да и я пойду с вами. | “I’ll go with you.” |
| – Я ожидал от вас не менее, принимаю вашу жертву, жертву истинного друга, но до дому, только до дому: вы не должны, вы не в праве компрометировать себя далее моим сообществом. О, croyez moi, je serai calme! Я сознаю себя в эту минуту а la hauteur de tout се qu’il у a de plus sacré… | “I expected no less of you, I accept your sacrifice, the sacrifice of a true friend; but only as far as the house, only as far as the house. You ought not, you have no right to compromise yourself further by being my confederate. Oh, croyez-moi, je serai calme. I feel that I am at this moment à la hauteur de tout ce que il y a de plus sacré.…” |
| – Я может быть и в дом с вами войду, – прервал я его. – Вчера меня известили из их глупого комитета, чрез Высоцкого, что на меня рассчитывают и приглашают на этот завтрашний праздник в число распорядителей, или как их… в число тех шести молодых людей, которые назначены смотреть за подносами, ухаживать за дамами, отводить гостям место и носить бант из белых с пунсовыми лент на левом плече. Я хотел отказаться, но теперь почему мне не войти в дом под предлогом объясниться с самой Юлией Михайловной… Вот так мы и войдем с вами вместе. | “I may perhaps go into the house with you,” I interrupted him. “I had a message from their stupid committee yesterday through Vysotsky that they reckon on me and invite me to the fête to-morrow as one of the stewards or whatever it is … one of the six young men whose duty it is to look after the trays, wait on the ladies, take the guests to their places, and wear a rosette of crimson and white ribbon on the left shoulder. I meant to refuse, but now why shouldn’t I go into the house on the excuse of seeing Yulia Mihailovna herself about it?… So we will go in together.” |
| Он слушал, кивая головой, но ничего, кажется, не понял. Мы стояли на пороге. | He listened, nodding, but I think he understood nothing. We stood on the threshold. |
| – Cher, – протянул он руку в угол к лампадке – cher, я никогда этому не верил, но… пусть, пусть! (Он перекрестился.) Allons! | “Cher”—he stretched out his arm to the lamp before the ikon—”cher, I have never believed in this, but … so be it, so be it!” He crossed himself. “Allons!” |
| – Ну, так-то лучше, – подумал я, выходя с ним на крыльцо, – дорогой поможет свежий воздух, и мы поутихнем, воротимся домой и ляжем почивать… | “Well, that’s better so,” I thought as I went out on to the steps with him. “The fresh air will do him good on the way, and we shall calm down, turn back, and go home to bed.…” |
| Но я рассчитывал без хозяина. Дорогой именно как раз случилось приключение, еще более потрясшее и окончательно направившее Степана Трофимовича… так что я, признаюсь, даже и не ожидал от нашего друга такой прыти, какую он вдруг в это утро выказал. Бедный друг, добрый друг! | But I reckoned without my host. On the way an adventure occurred which agitated Stepan Trofimovitch even more, and finally determined him to go on … so that I should never have expected of our friend so much spirit as he suddenly displayed that morning. Poor friend, kind-hearted friend! |
| ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. | CHAPTER X |
| Флибустьеры. Роковое утро | FILIBUSTERS. A FATAL MORNING |
| I. | I. |
| Происшествие, случившееся с нами дорогой, было тоже из удивительных. Но надо рассказать всё в порядке. Часом раньше того, как мы со Степаном Трофимовичем вышли на улицу, по городу проходила и была многими с любопытством замечена толпа людей, рабочих с Шпигулинской фабрики, человек в семьдесят, может и более. Она проходила чинно, почти молча, в нарочном порядке. Потом утверждали, что эти семьдесят были выборные от всех фабричных, которых было у Шпигулиных до девятисот, с тем, чтоб идти к губернатору и, за отсутствием хозяев, искать у него управы на хозяйского управляющего, который, закрывая фабрику и отпуская рабочих, нагло обсчитал их всех – факт не подверженный теперь никакому сомнению. Другие до сих пор у нас отвергают выбор, утверждая, что семидесяти человек слишком было бы много для выборных, а что просто эта толпа состояла из наиболее обиженных и приходили они просить лишь сами за себя, так что общего фабричного “бунта”, о котором потом так прогремели, совсем никакого не было. Третьи с азартом уверяют, что семьдесят эти человек были не простые бунтовщики, а решительно политические, то-есть, будучи из самых буйных, были возбуждены сверх того не иначе как подметными грамотами. Одним словом, было ли тут чье влияние или подговор – до сих пор в точности неизвестно. Мое же личное мнение, это – что подметных грамот рабочие совсем не читали, а если б и прочли, так не поняли бы из них ни слова, уже по тому одному, что пишущие их, при всей обнаженности их стиля, пишут крайне неясно. Но так как фабричным приходилось в самом деле туго, а полиция, к которой они обращались, не хотела войти в их обиду, – то что же естественнее было их мысли идти скопом к “самому генералу”, если можно, то даже с бумагой на голове, выстроиться чинно пред его крыльцом и, только что он покажется, броситься всем на колени и возопить как бы к самому провидению? По-моему, тут не надо ни бунта, ни даже выборных, ибо это средство старое, историческое; русский народ искони любил разговор с “самим генералом”, собственно из одного уж удовольствия и даже чем бы сей разговор ни оканчивался. | The adventure that befell us on the way was also a surprising one. But I must tell the story in due order. An hour before Stepan Trofimovitch and I came out into the street, a crowd of people, the hands from Shpigulins’ factory, seventy or more in number, had been marching through the town, and had been an object of curiosity to many spectators. They walked intentionally in good order and almost in silence. Afterwards it was asserted that these seventy had been elected out of the whole number of factory hands, amounting to about nine hundred, to go to the governor and to try and get from him, in the absence of their employer, a just settlement of their grievances against the manager, who, in closing the factory and dismissing the workmen, had cheated them all in an impudent way—a fact which has since been proved conclusively. Some people still deny that there was any election of delegates, maintaining that seventy was too large a number to elect, and that the crowd simply consisted of those who had been most unfairly treated, and that they only came to ask for help in their own case, so that the general “mutiny” of the factory workers, about which there was such an uproar later on, had never existed at all. Others fiercely maintained that these seventy men were not simple strikers but revolutionists, that is, not merely that they were the most turbulent, but that they must have been worked upon by seditious manifestoes. The fact is, it is still uncertain whether there had been any outside influence or incitement at work or not. My private opinion is that the workmen had not read the seditious manifestoes at all, and if they had read them, would not have understood one word, for one reason because the authors of such literature write very obscurely in spite of the boldness of their style. But as the workmen really were in a difficult plight and the police to whom they appealed would not enter into their grievances, what could be more natural than their idea of going in a body to “the general himself” if possible, with the petition at their head, forming up in an orderly way before his door, and as soon as he showed himself, all falling on their knees and crying out to him as to providence itself? To my mind there is no need to see in this a mutiny or even a deputation, for it’s a traditional, historical mode of action; the Russian people have always loved to parley with “the general himself” for the mere satisfaction of doing so, regardless of how the conversation may end. |
| И потому я совершенно убежден, что хотя Петр Степанович, Липутин, может и еще кто-нибудь, даже пожалуй и Федька и шмыгали предварительно между фабричными (так как на это обстоятельство действительно существуют довольно твердые указания) и говорили с ними, но наверно не более как с двумя, с тремя, ну с пятью, лишь для пробы, и что из этого разговора ничего не вышло. Что же касается до бунта, то если и поняли что-нибудь из их пропаганды фабричные, то наверно тотчас же перестали и слушать, как о деле глупом и вовсе не подходящем. Другое дело Федька: этому, кажется, посчастливилось более, чем Петру Степановичу. В последовавшем три дня спустя городском пожаре, как несомненно теперь обнаружилось, действительно вместе с Федькой участвовали двое фабричных, и потом, спустя месяц, схвачены были еще трое бывших фабричных в уезде, тоже с поджогом и грабежом. Но если Федька и успел их переманить к прямой, непосредственной деятельности, то опять-таки единственно сих пятерых, ибо о других ничего не слышно было подобного. Akirill.com | And so I am quite convinced that, even though Pyotr Stepanovitch, Liputin, and perhaps some others—perhaps even Fedka too—had been flitting about among the workpeople talking to them (and there is fairly good evidence of this), they had only approached two, three, five at the most, trying to sound them, and nothing had come of their conversation. As for the mutiny they advocated, if the factory-workers did understand anything of their propaganda, they would have left off listening to it at once as to something stupid that had nothing to do with them. Fedka was a different matter: he had more success, I believe, than Pyotr Stepanovitch. Two workmen are now known for a fact to have assisted Fedka in causing the fire in the town which occurred three days afterwards, and a month later three men who had worked in the factory were arrested for robbery and arson in the province. But if in these cases Fedka did lure them to direct and immediate action, he could only have succeeded with these five, for we heard of nothing of the sort being done by others. |
| Как бы там ни было, но рабочие пришли наконец всею толпой на площадку пред губернаторским домом и выстроились чинно и молча. Затем разинули рты на крыльцо и начали ждать. Говорили мне, что они будто бы, едва стали, тотчас же и сняли шапки, то-есть, может, за полчаса до появления хозяина губернии, которого, как нарочно, не случилось в ту минуту дома. Полиция тотчас же показалась, сначала в отдельных явлениях, а потом и в возможном комплекте; начали, разумеется, грозно, повелевая разойтись. Но рабочие стали в упор, как стадо баранов, дошедшее до забора, и отвечали лаконически, что они к “самому енералу”; видна была твердая решимость. Неестественные окрики прекратились; их быстро сменила задумчивость, таинственная распорядительность шепотом и суровая хлопотливая забота, сморщившая брови начальства. Полицеймейстер предпочел выждать прибытия самого фон-Лембке. Это вздор, что он прилетел на тройке во весь опор и еще с дрожек будто бы начал драться. Он у нас действительно летал и любил летать в своих дрожках с желтым задком, и по мере того как “до разврата доведенные пристяжные” сходили всё больше и больше с ума, приводя в восторг всех купцов из Гостиного Ряда, он подымался на дрожках, становился во весь рост, придерживаясь за нарочно приделанный сбоку ремень и простирая правую руку в пространство, как на монументах, обозревал таким образом город. Но в настоящем случае он не дрался, и хотя не мог же он, слетая с дрожек, обойтись без крепкого словца, но сделал это единственно, чтобы не потерять популярности. Еще более вздор, что приведены были солдаты со штыками и что по телеграфу дано было знать куда-то о присылке артиллерии и казаков: это сказки, которым не верят теперь сами изобретатели. Вздор тоже, что привезены были пожарные бочки с водой, из которых обливали народ. Просто-за-просто Илья Ильич крикнул разгорячившись, что ни один у него сух из воды не выйдет; вероятно из этого и сделали бочки, которые и перешли таким образом в корреспонденции столичных газет. Самый верный вариант, надо полагать, состоял в том, что толпу оцепили на первый раз всеми случившимися под рукой полицейскими, а к Лембке послали нарочного, пристава первой части, который и полетел на полицмейстерских дрожках по дороге в Скворешники, зная, что туда, назад тому полчаса, отправился фон-Лембке в своей коляске… | Be that as it may, the whole crowd of workpeople had at last reached the open space in front of the governor’s house and were drawn up there in silence and good order. Then, gaping open-mouthed at the front door, they waited. I am told that as soon as they halted they took off their caps, that is, a good half-hour before the appearance of the governor, who, as ill-luck would have it, was not at home at the moment. The police made their appearance at once, at first individual policemen and then as large a contingent of them as could be gathered together; they began, of course, by being menacing, ordering them to break up. But the workmen remained obstinately, like a flock of sheep at a fence, and replied laconically that they had come to see “the general himself”; it was evident that they were firmly determined. The unnatural shouting of the police ceased, and was quickly succeeded by deliberations, mysterious whispered instructions, and stern, fussy perplexity, which wrinkled the brows of the police officers. The head of the police preferred to await the arrival of the “governor himself.” It was not true that he galloped to the spot with three horses at full speed, and began hitting out right and left before he alighted from his carriage. It’s true that he used to dash about and was fond of dashing about at full speed in a carriage with a yellow back, and while his trace-horses, who were so trained to carry their heads that they looked “positively perverted,” galloped more and more frantically, rousing the enthusiasm of all the shopkeepers in the bazaar, he would rise up in the carriage, stand erect, holding on by a strap which had been fixed on purpose at the side, and with his right arm extended into space like a figure on a monument, survey the town majestically. But in the present case he did not use his fists, and though as he got out of the carriage he could not refrain from a forcible expression, this was simply done to keep up his popularity. There is a still more absurd story that soldiers were brought up with bayonets, and that a telegram was sent for artillery and Cossacks; those are legends which are not believed now even by those who invented them. It’s an absurd story, too, that barrels of water were brought from the fire brigade, and that people were drenched with water from them. The simple fact is that Ilya Ilyitch shouted in his heat that he wouldn’t let one of them come dry out of the water; probably this was the foundation of the barrel legend which got into the columns of the Petersburg and Moscow newspapers. Probably the most accurate version was that at first all the available police formed a cordon round the crowd, and a messenger was sent for Lembke, a police superintendent, who dashed off in the carriage belonging to the head of the police on the way to Skvoreshniki, knowing that Lembke had gone there in his carriage half an hour before. |
| Но признаюсь, для меня всё-таки остается нерешенный вопрос: каким образом пустую, то-есть обыкновенную толпу просителей – правда в семьдесят человек – так-таки с первого приема, с первого шагу обратили в бунт, угрожавший потрясением основ? Почему сам Лембке накинулся на эту идею, когда явился через двадцать минут вслед за нарочным? Я бы так предположил (но опять-таки личным мнением) – что Илье Ильичу, покумившемуся с управляющим, было даже выгодно представить фон-Лембке эту толпу в этом свете, и именно чтоб не доводить его до настоящего разбирательства дела; а надоумил его к тому сам же Лембке. В последние два дня он имел с ним два таинственных и экстренных разговора, весьма впрочем сбивчивых, но из которых Илья Ильич всё-таки усмотрел, что начальство крепко уперлось на идее о прокламациях и о подговоре Шпигулинских кем-то к социальному бунту, и до того уперлось, что пожалуй само пожалело бы, если бы подговор оказался вздором. “Как-нибудь отличиться в Петербурге хотят”, подумал наш хитрый Илья Ильич, выходя от фон-Лембке, “ну, что ж, нам и на руку”. | But I must confess that I am still unable to answer the question how they could at first sight, from the first moment, have transformed an insignificant, that is to say an ordinary, crowd of petitioners, even though there were several of them, into a rebellion which threatened to shake the foundations of the state. Why did Lembke himself rush at that idea when he arrived twenty minutes after the messenger? I imagine (but again it’s only my private opinion) that it was to the interest of Ilya Ilyitch, who was a crony of the factory manager’s, to represent the crowd in this light to Lembke, in order to prevent him from going into the case; and Lembke himself had put the idea into his head. In the course of the last two days, he had had two unusual and mysterious conversations with him. It is true they were exceedingly obscure, but Ilya Ilyitch was able to gather from them that the governor had thoroughly made up his mind that there were political manifestoes, and that Shpigulins’ factory hands were being incited to a Socialist rising, and that he was so persuaded of it that he would perhaps have regretted it if the story had turned out to be nonsense. “He wants to get distinction in Petersburg,” our wily Ilya Ilyitch thought to himself as he left Von Lembke; “well, that just suits me.” |
| Но я убежден, что бедный Андрей Антонович не пожелал бы бунта даже для собственного отличия. Это был чиновник крайне исполнительный, до самой своей женитьбы пребывавший в невинности. Да и он ли был виноват, что вместо невинных казенных дров и столь же невинной Минхен сорокалетняя княжна вознесла его до себя? Я почти положительно знаю, что вот с этого-то рокового утра и начались первые явные следы того состояния, которое и привело, говорят, бедного Андрея Антоновича в то известное особое заведение в Швейцарии, где он будто бы теперь собирается с новыми силами. Но если только допустить, что именно с этого утра обнаружились явные факты чего-нибудь, то возможно по-моему допустить, что и накануне уже могли случиться проявления подобных же фактов, хотя бы и не так явные. Мне известно, по слухам самым интимнейшим (ну предположите, что сама Юлия Михайловна впоследствии, и уже не в торжестве, а почти раскаиваясь, – ибо женщина никогда вполне не раскается – сообщила мне частичку этой истории) – известно мне, что Андрей Антонович пришел к своей супруге накануне уже глубокою ночью, в третьем часу утра, разбудил ее и потребовал выслушать “свой ультиматум”. Требование было до того настойчивое, что она принуждена была встать с своего ложа, в негодовании и в папильйотках, и, усевшись на кушетке, хотя и с саркастическим презрением, а всё-таки выслушать. Тут только в первый раз поняла она, как далеко хватил ее Андрей Антонович, и про себя ужаснулась. Ей бы следовало наконец опомниться и смягчиться, но она скрыла свой ужас и уперлась еще упорнее прежнего. У нее (как и у всякой, кажется, супруги) была своя манера с Андреем Антоновичем, уже не однажды испытанная и не раз доводившая его до исступления. Манера Юлии Михайловны состояла в презрительном молчании, на час, на два, на сутки, и чуть ли не на трое суток; – в молчании во что бы то ни стало, что бы он там ни говорил, что бы ни делал, даже если бы полез в окошко броситься из третьего этажа, – манера нестерпимая для чувствительного человека! Наказывала ли Юлия Михайловна своего супруга за его промахи в последние дни и за ревнивую зависть его как градоначальника к ее административным способностям; негодовала ли на его критику ее поведения с молодежью и со всем нашим обществом, без понимания ее тонких и дальновидных политических целей; сердилась ли за тупую и бессмысленную ревность его к Петру Степановичу; – как бы там ни было, но она решилась и теперь не смягчаться, даже несмотря на три часа ночи и еще невиданное ею волнение Андрея Антоновича. Расхаживая вне себя взад и вперед, и во все стороны, по коврам ее будуара, он изложил ей всё, всё, правда, безо всякой связи, но зато всё накипевшее, ибо – “перешло за пределы”. Он начал с того, что над ним все смеются и его “водят за нос”. “Наплевать на выражение! – привзвизгнул он тотчас же, подхватив ее улыбку, – пусть “за нос”, но ведь это правда!..” “Нет, сударыня, настала минута; знайте, что теперь не до смеху и не до приемов женского кокетства. Мы не в будуаре жеманной дамы, а как бы два отвлеченные существа на воздушном шаре, встретившиеся, чтобы высказать правду”. (Он конечно сбивался и не находил правильных форм для своих впрочем верных мыслей.) “Это вы, вы, сударыня, вывели меня из прежнего состояния, я принял это место лишь для вас, для вашего честолюбия… Вы улыбаетесь саркастически? Не торжествуйте, не торопитесь. Знайте, сударыня, знайте, что я бы мог, что я бы сумел справиться с этим местом, и не то что с одним этим местом, а с десятью такими местами, потому что имею способности; но с вами, сударыня, но при вас – нельзя справиться; ибо я при вас не имею способностей. Два центра существовать не могут, а вы их устроили два – один у меня, а другой у себя в будуаре, – два центра власти, сударыня, но я того не позволю, не позволю!! В службе, как и в супружестве, один центр, а два невозможны… Чем отплатили вы мне? – восклицал он далее; – наше супружество состояло лишь в том, что вы всё время, ежечасно, доказывали мне, что я ничтожен, глуп и даже подл, а я всё время, ежечасно и унизительно, принужден был доказывать вам, что я не ничтожен, совсем не глуп и поражаю всех своим благородством, ну не унизительно ли это с обеих сторон?” Тут он начал скоро и часто топотать по ковру обеими ногами, так что Юлия Михайловна принуждена была приподняться с суровым достоинством. Он быстро стих, но зато перешел в чувствительность и начал рыдать (да, рыдать), ударяя себя в грудь, почти целые пять минут, всё более и более вне себя от глубочайшего молчания Юлии Михайловны. Наконец окончательно дал маху и проговорился, что ревнует ее к Петру Степановичу. Догадавшись, что сглупил свыше меры – рассвирепел до ярости и закричал, что “не позволит отвергать бога”; что он разгонит ее “беспардонный салон без веры”, что градоначальник даже обязан верить в бога, “а, стало быть, и жена его”; что молодых людей он не потерпит; что “вам, вам, сударыня, следовало бы из собственного достоинства позаботиться о муже и стоять за его ум, даже если б он был и с плохими способностями (а я вовсе не с плохими способностями!), а между тем вы-то и есть причина, что все меня здесь презирают, вы-то их всех и настроили!..” Он кричал, что женский вопрос уничтожит, что душок этот выкурит, что нелепый праздник по подписке для гувернанток (чорт их дери!) он завтра же запретит и разгонит; что первую встретившуюся гувернантку он завтра же утром выгонит из губернии “с казаком-с!” Нарочно, нарочно! – привзвизгивал он. “Знаете ли, знаете ли, – кричал он, – что на фабрике подговаривают людей ваши негодяи и что мне это известно? Знаете ли, что разбрасывают нарочно прокламации, на-роч-но-с! Знаете ли, что мне известны имена четырех негодяев и что я схожу с ума, схожу окончательно, окончательно!!!..” Но тут Юлия Михайловна вдруг прервала молчание и строго объявила, что она давно сама знает о преступных замыслах и что всё это глупость, что он слишком серьезно принял, и что касается до шалунов, то она не только тех четверых знает, но и всех (она солгала); но что от этого совсем не намерена сходить с ума, а напротив еще более верует в свой ум и надеется всё привести к гармоническому окончанию: – ободрить молодежь, образумить ее, вдруг и неожиданно доказать им, что их замыслы известны, и затем указать им на новые цели для разумной и более светлой деятельности. О, что сталось в ту минуту с Андреем Антоновичем! Узнав, что Петр Степанович опять надул его и так грубо над ним насмеялся, что ей он открыл гораздо больше и прежде, чем ему, и что наконец может быть сам-то Петр Степанович и есть главный зачинщик всех преступных замыслов, – он пришел в исступление: “Знай, бестолковая, но ядовитая женщина, – воскликнул он, разом порывая все цепи, – знай, что я недостойного твоего любовника сейчас же арестую, закую в кандалы и препровожу в равелин или – или выпрыгну сам сейчас в твоих глазах из окошка!” На эту тираду Юлия Михайловна, позеленев от злобы, разразилась немедленно хохотом, долгим, звонким, с переливами и перекатами, точь-в-точь как на французском театре, когда парижская актриса, выписанная за сто тысяч и играющая кокеток, смеется в глаза над мужем, осмелившимся приревновать ее. Фон-Лембке бросился было к окну, но вдруг остановился как вкопанный, сложил на груди руки и бледный как мертвец зловещим взглядом посмотрел на смеющуюся: “знаешь ли, знаешь ли, Юля… – проговорил он, задыхаясь, умоляющим голосом, – знаешь ли, что и я могу что-нибудь сделать?” Но при новом, еще сильнейшем взрыве хохота, последовавшем за его последними словами, он стиснул зубы, застонал и вдруг бросился – не в окно – а на свою супругу, занеся над нею кулак! Он не опустил его, – нет, трижды нет; но зато пропал тут же на месте. Не слыша под собою ног, добежал он к себе в кабинет, как был, одетый, бросился ничком на постланную ему постель, судорожно закутался весь с головой в простыню и так пролежал часа два, – без сна, без размышлений, с камнем на сердце и с тупым, неподвижным отчаянием в душе. Изредка вздрагивал он всем телом мучительною, лихорадочною дрожью. Вспоминались ему какие-то несвязные вещи, ни к чему не подходящие: то он думал, например, о старых стенных часах, которые у него были лет пятнадцать назад в Петербурге и от которых отвалилась минутная стрелка; то о развеселом чиновнике Мильбуа и как они с ним в Александровском парке поймали раз воробья, а поймав вспомнили, смеясь на весь парк, что один из них уже коллежский асессор. Я думаю, он заснул часов в семь утра, не заметив того, спал с наслаждением, с прелестными снами. Проснувшись около десяти часов, он вдруг дико вскочил с постели, разом вспомнил всё и плотно ударил себя ладонью по лбу: ни завтрака, ни Блюма, ни полицеймейстера, ни чиновника, явившегося напомнить, что члены -ского собрания ждут его председательства в это утро, он не принял, он ничего не слышал и не хотел понимать, а побежал как шальной на половину Юлии Михайловны. Там Софья Антроповна, старушка из благородных, давно уже проживавшая у Юлии Михайловны, растолковала ему, что та еще в десять часов изволила отправиться в большой компании, в трех экипажах, к Варваре Петровне Ставрогиной в Скворешники, чтоб осмотреть тамошнее место для будущего, уже второго, замышляемого праздника, через две недели, и что так еще три дня тому было условлено с самою Варварой Петровной. Пораженный известием, Андрей Антонович возвратился в кабинет и стремительно приказал лошадей. Даже едва мог дождаться. Душа его жаждала Юлии Михайловны, – взглянуть только на нее, побыть около нее пять минут; может быть она на него взглянет, заметит его, улыбнется попрежнему, простит – о-о! “Да что же лошади?” Машинально развернул он лежавшую на столе толстую книгу (иногда он загадывал так по книге, развертывая наудачу и читая на правой странице, сверху три строки). Вышло: “Tout est pour le mieux dans le meilleur des mondes possibles”. Voltaire, Candide. Он плюнул и побежал садиться: “В Скворешники!” Кучер рассказывал, что барин погонял всю дорогу, но только что стали подъезжать к господскому дому, он вдруг велел повернуть и везти опять в город: “Поскорей, пожалуста поскорей”. Не доезжая городского валу, “они мне велели снова остановить, вышли из экипажа и прошли через дорогу в поле, думал, что по какой ни есть слабости, а они стали и начали цветочки рассматривать и так время стояли, чудно право, совсем уже я усумнился”. Так показывал кучер. Я припоминаю в то утро погоду: был холодный и ясный, но ветренный сентябрьский день; пред зашедшим за дорогу Андреем Антоновичем расстилался суровый пейзаж обнаженного поля с давно уже убранным хлебом; завывавший ветер колыхал какие-нибудь жалкие остатки умиравших желтых цветочков… Хотелось ли ему сравнить себя и судьбу свою с чахлыми и побитыми осенью и морозом цветочками? Не думаю. Даже думаю наверно, что нет и что он вовсе и не помнил ничего про цветочки, несмотря на показания кучера и подъехавшего в ту минуту на полицеймейстерских дрожках пристава первой части, утверждавшего потом, что он действительно застал начальство с пучком желтых цветов в руке. Этот пристав – восторженно административная личность, Василий Иванович Флибустьеров, был еще недавним гостем в нашем городе, но уже отличился и прогремел своею непомерною ревностью, своим каким-то наскоком во всех приемах по исполнительной части и прирожденным нетрезвым состоянием. Соскочив с дрожек и не усумнившись ни мало при виде занятий начальства, с сумасшедшим, но убежденным видом, он залпом доложил, что “в городе неспокойно”. | But I am convinced that poor Andrey Antonovitch would not have desired a rebellion even for the sake of distinguishing himself. He was a most conscientious official, who had lived in a state of innocence up to the time of his marriage. And was it his fault that, instead of an innocent allowance of wood from the government and an equally innocent Minnchen, a princess of forty summers had raised him to her level? I know almost for certain that the unmistakable symptoms of the mental condition which brought poor Andrey Antonovitch to a well-known establishment in Switzerland, where, I am told, he is now regaining his energies, were first apparent on that fatal morning. But once we admit that unmistakable signs of something were visible that morning, it may well be allowed that similar symptoms may have been evident the day before, though not so clearly. I happen to know from the most private sources (well, you may assume that Yulia Mihailovna later on, not in triumph but almost in remorse—for a woman is incapable of complete remorse—revealed part of it to me herself) that Andrey Antonovitch had gone into his wife’s room in the middle of the previous night, past two o’clock in the morning, had waked her up, and had insisted on her listening to his “ultimatum.” He demanded it so insistently that she was obliged to get up from her bed in indignation and curl-papers, and, sitting down on a couch, she had to listen, though with sarcastic disdain. Only then she grasped for the first time how far gone her Andrey Antonovitch was, and was secretly horrified. She ought to have thought what she was about and have been softened, but she concealed her horror and was more obstinate than ever. Like every wife she had her own method of treating Andrey Antonovitch, which she had tried more than once already and with it driven him to frenzy. Yulia Mihailovna’s method was that of contemptuous silence, for one hour, two, a whole day and almost for three days and nights—silence whatever happened, whatever he said, whatever he did, even if he had clambered up to throw himself out of a three-story window—a method unendurable for a sensitive man! Whether Yulia Mihailovna meant to punish her husband for his blunders of the last few days and the jealous envy he, as the chief authority in the town, felt for her administrative abilities; whether she was indignant at his criticism of her behaviour with the young people and local society generally, and lack of comprehension of her subtle and far-sighted political aims; or was angry with his stupid and senseless jealousy of Pyotr Stepanovitch—however that may have been, she made up her mind not to be softened even now, in spite of its being three o’clock at night, and though Andrey Antonovitch was in a state of emotion such as she had never seen him in before. Pacing up and down in all directions over the rugs of her boudoir, beside himself, he poured out everything, everything, quite disconnectedly, it’s true, but everything that had been rankling in his heart, for—“it was outrageous.” He began by saying that he was a laughing-stock to every one and “was being led by the nose.” “Curse the expression,” he squealed, at once catching her smile, “let it stand, it’s true.… No, madam, the time has come; let me tell you it’s not a time for laughter and feminine arts now. We are not in the boudoir of a mincing lady, but like two abstract creatures in a balloon who have met to speak the truth.” (He was no doubt confused and could not find the right words for his ideas, however just they were.) “It is you, madam, you who have destroyed my happy past. I took up this post simply for your sake, for the sake of your ambition.… You smile sarcastically? Don’t triumph, don’t be in a hurry. Let me tell you, madam, let me tell you that I should have been equal to this position, and not only this position but a dozen positions like it, for I have abilities; but with you, madam, with you—it’s impossible, for with you here I have no abilities. There cannot be two centres, and you have created two—one of mine and one in your boudoir—two centres of power, madam, but I won’t allow it, I won’t allow it! In the service, as in marriage, there must be one centre, two are impossible.… How have you repaid me?” he went on. “Our marriage has been nothing but your proving to me all the time, every hour, that I am a nonentity, a fool, and even a rascal, and I have been all the time, every hour, forced in a degrading way to prove to you that I am not a nonentity, not a fool at all, and that I impress every one with my honourable character. Isn’t that degrading for both sides?” At this point he began rapidly stamping with both feet on the carpet, so that Yulia Mihailovna was obliged to get up with stern dignity. He subsided quickly, but passed to being pathetic and began sobbing (yes, sobbing!), beating himself on the breast almost for five minutes, getting more and more frantic at Yulia Mihailovna’s profound silence. At last he made a fatal blunder, and let slip that he was jealous of Pyotr Stepanovitch. Realising that he had made an utter fool of himself, he became savagely furious, and shouted that he “would not allow them to deny God” and that he would “send her salon of irresponsible infidels packing,” that the governor of a province was bound to believe in God “and so his wife was too,” that he wouldn’t put up with these young men; that “you, madam, for the sake of your own dignity, ought to have thought of your husband and to have stood up for his intelligence even if he were a man of poor abilities (and I’m by no means a man of poor abilities!), and yet it’s your doing that every one here despises me, it was you put them all up to it!” He shouted that he would annihilate the woman question, that he would eradicate every trace of it, that to-morrow he would forbid and break up their silly fête for the benefit of the governesses (damn them!), that the first governess he came across to-morrow morning he would drive out of the province “with a Cossack! I’ll make a point of it!” he shrieked. “Do you know,” he screamed, “do you know that your rascals are inciting men at the factory, and that I know it? Let me tell you, I know the names of four of these rascals and that I am going out of my mind, hopelessly, hopelessly!…” But at this point Yulia Mihailovna suddenly broke her silence and sternly announced that she had long been aware of these criminal designs, and that it was all foolishness, and that he had taken it too seriously, and that as for these mischievous fellows, she knew not only those four but all of them (it was a lie); but that she had not the faintest intention of going out of her mind on account of it, but, on the contrary, had all the more confidence in her intelligence and hoped to bring it all to a harmonious conclusion: to encourage the young people, to bring them to reason, to show them suddenly and unexpectedly that their designs were known, and then to point out to them new aims for rational and more noble activity. Oh, how can I describe the effect of this on Andrey Antonovitch! Hearing that Pyotr Stepanovitch had duped him again and had made a fool of him so coarsely, that he had told her much more than he had told him, and sooner than him, and that perhaps Pyotr Stepanovitch was the chief instigator of all these criminal designs—he flew into a frenzy. “Senseless but malignant woman,” he cried, snapping his bonds at one blow, “let me tell you, I shall arrest your worthless lover at once, I shall put him in fetters and send him to the fortress, or—I shall jump out of a window before your eyes this minute!” Yulia Mihailovna, turning green with anger, greeted this tirade at once with a burst of prolonged, ringing laughter, going off into peals such as one hears at the French theatre when a Parisian actress, imported for a fee of a hundred thousand to play a coquette, laughs in her husband’s face for daring to be jealous of her. Von Lembke rushed to the window, but suddenly stopped as though rooted to the spot, folded his arms across his chest, and, white as a corpse, looked with a sinister gaze at the laughing lady. “Do you know, Yulia, do you know,” he said in a gasping and suppliant voice, “do you know that even I can do something?” But at the renewed and even louder laughter that followed his last words he clenched his teeth, groaned, and suddenly rushed, not towards the window, but at his spouse, with his fist raised! He did not bring it down—no, I repeat again and again, no; but it was the last straw. He ran to his own room, not knowing what he was doing, flung himself, dressed as he was, face downwards on his bed, wrapped himself convulsively, head and all, in the sheet, and lay so for two hours—incapable of sleep, incapable of thought, with a load on his heart and blank, immovable despair in his soul. Now and then he shivered all over with an agonising, feverish tremor. Disconnected and irrelevant things kept coming into his mind: at one minute he thought of the old clock which used to hang on his wall fifteen years ago in Petersburg and had lost the minute-hand; at another of the cheerful clerk, Millebois, and how they had once caught a sparrow together in Alexandrovsky Park and had laughed so that they could be heard all over the park, remembering that one of them was already a college assessor. I imagine that about seven in the morning he must have fallen asleep without being aware of it himself, and must have slept with enjoyment, with agreeable dreams. Waking about ten o’clock, he jumped wildly out of bed remembered everything at once, and slapped himself on the head; he refused his breakfast, and would see neither Blum nor the chief of the police nor the clerk who came to remind him that he was expected to preside over a meeting that morning; he would listen to nothing, and did not want to understand. He ran like one possessed to Yulia Mihailovna’s part of the house. There Sofya Antropovna, an old lady of good family who had lived for years with Yulia Mihailovna, explained to him that his wife had set off at ten o’clock that morning with a large company in three carriages to Varvara Petrovna Stavrogin’s, to Skvoreshniki, to look over the place with a view to the second fête which was planned for a fortnight later, and that the visit to-day had been arranged with Varvara Petrovna three days before. Overwhelmed with this news, Andrey Antonovitch returned to his study and impulsively ordered the horses. He could hardly wait for them to be got ready. His soul was hungering for Yulia Mihailovna—to look at her, to be near her for five minutes; perhaps she would glance at him, notice him, would smile as before, forgive him … “O-oh! Aren’t the horses ready?” Mechanically he opened a thick book lying on the table. (He sometimes used to try his fortune in this way with a book, opening it at random and reading the three lines at the top of the right-hand page.) What turned up was: “Tout est pour le mieux dans le meilleur des mondes possibles.”—Voltaire, Candide. He uttered an ejaculation of contempt and ran to get into the carriage. “Skvoreshniki!” The coachman said afterwards that his master urged him on all the way, but as soon as they were getting near the mansion he suddenly told him to turn and drive back to the town, bidding him “Drive fast; please drive fast!” Before they reached the town wall “master told me to stop again, got out of the carriage, and went across the road into the field; I thought he felt ill but he stopped and began looking at the flowers, and so he stood for a time. It was strange, really; I began to feel quite uneasy.” This was the coachman’s testimony. I remember the weather that morning: it was a cold, clear, but windy September day; before Andrey Antonovitch stretched a forbidding landscape of bare fields from which the crop had long been harvested; there were a few dying yellow flowers, pitiful relics blown about by the howling wind. Did he want to compare himself and his fate with those wretched flowers battered by the autumn and the frost? I don’t think so; in fact I feel sure it was not so, and that he realised nothing about the flowers in spite of the evidence of the coachman and of the police superintendent, who drove up at that moment and asserted afterwards that he found the governor with a bunch of yellow flowers in his hand. This police superintendent, Flibusterov by name, was an ardent champion of authority who had only recently come to our town but had already distinguished himself and become famous by his inordinate zeal, by a certain vehemence in the execution of his duties, and his inveterate inebriety. Jumping out of the carriage, and not the least disconcerted at the sight of what the governor was doing, he blurted out all in one breath, with a frantic expression, yet with an air of conviction, that “There’s an upset in the town.” |
| – А? что? – обернулся к нему Андрей Антонович, с лицом строгим, но без малейшего удивления или какого-нибудь воспоминания о коляске и кучере, как будто у себя в кабинете. | “Eh? What?” said Andrey Antonovitch, turning to him with a stern face, but without a trace of surprise or any recollection of his carriage and his coachman, as though he had been in his own study. |
| – Пристав первой части Флибустьеров, ваше превосходительство. В городе бунт. | “Police-superintendent Flibusterov, your Excellency. There’s a riot in the town.” |
| – Флибустьеры? – переговорил Андрей Антонович в задумчивости. | “Filibusters?” Andrey Antonovitch said thoughtfully. |
| – Точно так, ваше превосходительство. Бунтуют Шпигулинские. | “Just so, your Excellency. The Shpigulin men are making a riot.” |
| – Шпигулинские!.. | “The Shpigulin men!…” |
| Что-то как бы напомнилось ему при имени “Шпигулинские”. Он даже вздрогнул и поднял палец ко лбу: “Шпигулинские!” Молча, но всё еще в задумчивости, пошел он не торопясь к коляске, сел и велел в город. Пристав на дрожках за ним. | The name “Shpigulin” seemed to remind him of something. He started and put his finger to his forehead: “The Shpigulin men!” In silence, and still plunged in thought, he walked without haste to the carriage, took his seat, and told the coachman to drive to the town. The police-superintendent followed in the droshky. |
| Я воображаю, что ему смутно представлялись дорогою многие весьма интересные вещи на многие темы, но вряд ли он имел какую-нибудь твердую идею или какое-нибудь определенное намерение при въезде на площадь пред губернаторским домом. Но только лишь завидел он выстроившуюся и твердо стоявшую толпу “бунтовщиков”, цепь городовых, бессильного (а может быть и нарочно бессильного) полицеймейстера и общее устремленное к нему ожидание, как вся кровь прилила к его сердцу. Бледный он вышел из коляски. | I imagine that he had vague impressions of many interesting things of all sorts on the way, but I doubt whether he had any definite idea or any settled intention as he drove into the open space in front of his house. But no sooner did he see the resolute and orderly ranks of “the rioters,” the cordon of police, the helpless (and perhaps purposely helpless) chief of police, and the general expectation of which he was the object, than all the blood rushed to his heart. With a pale face he stepped out of his carriage. |
| – Шапки долой! – проговорил он едва слышно и задыхаясь. – На колени! – взвизгнул он неожиданно, неожиданно для самого себя, и вот в этой-то неожиданности и заключалась может быть вся последовавшая развязка дела. Это как на горах на маслянице; ну можно ли, чтобы санки, слетевшие сверху, остановились по средине горы? Как на зло себе, Андрей Антонович всю жизнь отличался ясностью характера, и ни на кого никогда не кричал и не топал ногами; а с таковыми опаснее, если раз случится, что их санки почему-нибудь вдруг сорвутся с горы. Всё пред ним закружилось. | “Caps off!” he said breathlessly and hardly audibly. “On your knees!” he squealed, to the surprise of every one, to his own surprise too, and perhaps the very unexpectedness of the position was the explanation of what followed. Can a sledge on a switchback at carnival stop short as it flies down the hill? What made it worse, Andrey Antonovitch had been all his life serene in character, and never shouted or stamped at anyone; and such people are always the most dangerous if it once happens that something sets their sledge sliding downhill. Everything was whirling before his eyes. |
| – Флибустьеры! – провопил он еще визгливее и нелепее, и голос его пресекся. Он стал, еще на зная, что он будет делать, но зная и ощущая всем существом своим, что непременно сейчас что-то сделает. | “Filibusters!” he yelled still more shrilly and absurdly, and his voice broke. He stood, not knowing what he was going to do, but knowing and feeling in his whole being that he certainly would do something directly. |
| “Господи!” послышалось из толпы. Какой-то парень начал креститься; три, четыре человека действительно хотели было стать на колени, но другие подвинулись всею громадой шага на три вперед и вдруг все разом загалдели: “ваше превосходительство… рядили по сороку… управляющий… ты не моги говорить” и т. д. и т. д. Ничего нельзя было разобрать. | “Lord!” was heard from the crowd. A lad began crossing himself; three or four men actually did try to kneel down, but the whole mass moved three steps forward, and suddenly all began talking at once: “Your Excellency … we were hired for a term … the manager … you mustn’t say,” and so on and so on. It was impossible to distinguish anything. |
| Увы! Андрей Антонович не мог разбирать: цветочки еще были в руках его. Бунт ему был очевиден, как давеча кибитки Степану Трофимовичу. А между толпою выпучивших на него глаза “бунтовщиков” так и сновал пред ним “возбуждавший” их Петр Степанович, не покидавший его ни на один момент со вчерашнего дня, – Петр Степанович, ненавидимый им Петр Степанович… | Alas! Andrey Antonovitch could distinguish nothing: the flowers were still in his hands. The riot was as real to him as the prison carts were to Stepan Trofimovitch. And flitting to and fro in the crowd of “rioters” who gazed open-eyed at him, he seemed to see Pyotr Stepanovitch, who had egged them on—Pyotr Stepanovitch, whom he hated and whose image had never left him since yesterday. |
| – Розог! – крикнул он еще неожиданнее. | “Rods!” he cried even more unexpectedly. |
| Наступило мертвое молчание. | A dead silence followed. |
| Вот как произошло это в самом начале, судя по точнейшим сведениям и по моим догадкам. Но далее сведения становятся не так точны, равно как и мои догадки. Имеются, впрочем, некоторые факты. | From the facts I have learnt and those I have conjectured, this must have been what happened at the beginning; but I have no such exact information for what followed, nor can I conjecture it so easily. There are some facts, however. |
| Во-первых, розги явились как-то уж слишком поспешно; очевидно, были в ожидании припасены догадливым полицеймейстером. Наказаны, впрочем, были всего двое, не думаю, чтобы даже трое; на этом настаиваю. Сущая выдумка, что наказаны были все или, по крайней мере, половина людей. Вздор тоже, что будто бы какая-то проходившая мимо бедная, но благородная дама была схвачена и немедленно для чего-то высечена; между тем я сам читал об этой даме спустя в корреспонденции одной из петербургских газет. Многие говорили у нас о какой-то кладбищенской богаделенке, Авдотье Петровне Тарапыгиной, что будто бы она, возвращаясь из гостей назад в свою богадельню и проходя по площади, протеснилась между зрителями, из естественного любопытства, и, видя происходящее, воскликнула: “Экой страм!” и плюнула. За это ее будто бы подхватили и тоже “отрапортовали”. Об этом случае не только напечатали, но даже устроили у нас в городе сгоряча ей подписку. Я сам подписал двадцать копеек. И что же? Оказывается теперь, что никакой такой богаделенки Тарапыгиной совсем у нас и не было! Я сам ходил справляться в их богадельню на кладбище: ни о какой Тарапыгиной там и не слыхивали; мало того, очень обиделись, когда я рассказал им ходивший слух. Я же потому собственно упоминаю об этой несуществовавшей Авдотье Петровне, что со Степаном Трофимовичем чуть-чуть не случилось того же, что и с нею (в случае если б та существовала в действительности); даже может быть с него-то как-нибудь и взялся весь этот нелепый слух о Тарапыгиной, то-есть просто в дальнейшем развитии сплетни, взяли да и переделали его в какую-то Тарапыгину. Главное, не понимаю, каким образом он от меня ускользнул, только что мы с ним вышли на площадь. Предчувствуя что-то очень недоброе, я хотел было обвести его кругом площади прямо к губернаторскому крыльцу, но залюбопытствовался сам и остановился лишь на одну минуту расспросить какого-то первого встречного, и вдруг смотрю, Степана Трофимовича уж нет подле меня. По инстинкту тотчас же бросился я искать его в самом опасном месте; мне почему-то предчувствовалось, что и у него санки полетели с горы. И действительно он отыскался уже в самом центре события. Помню, я схватил его за руку; но он тихо и гордо посмотрел на меня с непомерным авторитетом: | In the first place, rods were brought on the scene with strange rapidity; they had evidently been got ready beforehand in expectation by the intelligent chief of the police. Not more than two, or at most three, were actually flogged, however; that fact I wish to lay stress on. It’s an absolute fabrication to say that the whole crowd of rioters, or at least half of them, were punished. It is a nonsensical story, too, that a poor but respectable lady was caught as she passed by and promptly thrashed; yet I read myself an account of this incident afterwards among the provincial items of a Petersburg newspaper. Many people in the town talked of an old woman called Avdotya Petrovna Tarapygin who lived in the almshouse by the cemetery. She was said, on her way home from visiting a friend, to have forced her way into the crowd of spectators through natural curiosity. Seeing what was going on, she cried out, “What a shame!” and spat on the ground. For this it was said she had been seized and flogged too. This story not only appeared in print, but in our excitement we positively got up a subscription for her benefit. I subscribed twenty kopecks myself. And would you believe it? It appears now that there was no old woman called Tarapygin living in the almshouse at all! I went to inquire at the almshouse by the cemetery myself; they had never heard of anyone called Tarapygin there, and, what’s more, they were quite offended when I told them the story that was going round. I mention this fabulous Avdotya Petrovna because what happened to her (if she really had existed) very nearly happened to Stepan Trofimovitch. Possibly, indeed, his adventure may have been at the bottom of the ridiculous tale about the old woman, that is, as the gossip went on growing he was transformed into this old dame. What I find most difficult to understand is how he came to slip away from me as soon as he got into the square. As I had a misgiving of something very unpleasant, I wanted to take him round the square straight to the entrance to the governor’s, but my own curiosity was roused, and I stopped only for one minute to question the first person I came across, and suddenly I looked round and found Stepan Trofimovitch no longer at my side. Instinctively I darted off to look for him in the most dangerous place; something made me feel that his sledge, too, was flying downhill. And I did, as a fact, find him in the very centre of things. I remember I seized him by the arm; but he looked quietly and proudly at me with an air of immense authority. |
| – Cher, – произнес он голосом, в котором задрожала какая-то надорванная струна. – Если уж все они тут, на площади, при нас так бесцеремонно распоряжаются, то чего же ждать хоть от этого… если случится ему действовать самостоятельно. | “Cher,” he pronounced in a voice which quivered on a breaking note, “if they are dealing with people so unceremoniously before us, in an open square, what is to be expected from that man, for instance … if he happens to act on his own authority?” |
| И он, дрожа от негодования и с непомерным желанием вызова, перевел свой грозный обличительный перст на стоявшего в двух шагах и выпучившего на нас глаза Флибустьерова. | And shaking with indignation and with an intense desire to defy them, he pointed a menacing, accusing finger at Flibusterov, who was gazing at us open-eyed two paces away. |
| – Этого! – воскликнул тот, не взвидя света. – Какого этого? А ты кто? – подступил он, сжав кулак. – Ты кто? – проревел он бешено, болезненно и отчаянно (замечу, что он отлично знал в лицо Степана Трофимовича). Еще мгновение и, конечно, он схватил бы его за шиворот; но к счастию Лембке повернул на крик голову. С недоумением, но пристально посмотрел он на Степана Трофимовича, как бы что-то соображая, и вдруг нетерпеливо замахал рукой. Флибустьеров осекся. Я потащил Степана Трофимовича из толпы. Впрочем, может быть, он уже и сам желал отступить. | “That man!” cried the latter, blind with rage. “What man? And who are you?” He stepped up to him, clenching his fist. “Who are you?” he roared ferociously, hysterically, and desperately. (I must mention that he knew Stepan Trofimovitch perfectly well by sight.) Another moment and he would have certainly seized him by the collar; but luckily, hearing him shout, Lembke turned his head. He gazed intensely but with perplexity at Stepan Trofimovitch, seeming to consider something, and suddenly he shook his hand impatiently. Flibusterov was checked. I drew Stepan Trofimovitch out of the crowd, though perhaps he may have wished to retreat himself. |
| – Домой, домой, – настаивал я, – если нас не прибили, то конечно благодаря Лембке. | “Home, home,” I insisted; “it was certainly thanks to Lembke that we were not beaten.” |
| – Идите, друг мой, я виновен, что вас подвергаю. У вас будущность и карьера своего рода, а я – mon heure a sonnée. | “Go, my friend; I am to blame for exposing you to this. You have a future and a career of a sort before you, while I—mon heure est sonnée.” |
| Он твердо ступил на крыльцо губернаторского дома. Швейцар меня знал; я объявил, что мы оба к Юлии Михайловне. В приемной зале мы уселись и стали ждать. Я не хотел оставлять моего друга, но лишним находил еще что-нибудь ему говорить. Он имел вид человека, обрекшего себя в роде как бы на верную смерть за отечество. Расселись мы не рядом, а по разным углам, я ближе ко входным дверям, он далеко напротив, задумчиво склонив голову и обеими руками слегка опираясь на трость. Широкополую шляпу свою он придерживал в левой руке. Мы просидели так минут десять. | He resolutely mounted the governor’s steps. The hall-porter knew me; I said that we both wanted to see Yulia Mihailovna. We sat down in the waiting-room and waited. I was unwilling to leave my friend, but I thought it unnecessary to say anything more to him. He had the air of a man who had consecrated himself to certain death for the sake of his country. We sat down, not side by side, but in different corners—I nearer to the entrance, he at some distance facing me, with his head bent in thought, leaning lightly on his stick. He held his wide-brimmed hat in his left hand. We sat like that for ten minutes. |
| II. | II. |
| Лембке вдруг вошел быстрыми шагами, в сопровождении полицеймейстера, рассеянно поглядел на нас и, не обратив внимания, прошел было направо в кабинет, но Степан Трофимович стал пред ним и заслонил дорогу. Высокая, совсем не похожая на других фигура Степана Трофимовича произвела впечатление; Лембке остановился. | Lembke suddenly came in with rapid steps, accompanied by the chief of police, looked absent-mindedly at us and, taking no notice of us, was about to pass into his study on the right, but Stepan Trofimovitch stood before him blocking his way. The tall figure of Stepan Trofimovitch, so unlike other people, made an impression. Lembke stopped. |
| – Кто это? – пробормотал он в недоумении, как бы с вопросом к полицеймейстеру, ни мало впрочем не повернув к нему головы и всё продолжая осматривать Степана Трофимовича. | “Who is this?” he muttered, puzzled, as if he were questioning the chief of police, though he did not turn his head towards him, and was all the time gazing at Stepan Trofimovitch. |
| – Отставной коллежский асессор Степан Трофимов Верховенский, ваше превосходительство, – ответил Степан Трофимович, осанисто наклоняя голову. Его превосходительство продолжал всматриваться, впрочем весьма тупым взглядом. | “Retired college assessor, Stepan Trofimovitch Verhovensky, your Excellency,” answered Stepan Trofimovitch, bowing majestically. His Excellency went on staring at him with a very blank expression, however. |
| – О чем? – и он с начальническим лаконизмом, брезгливо и нетерпеливо, повернул к Степану Трофимовичу ухо, приняв его наконец за обыкновенного просителя с какою-нибудь письменной просьбой. | “What is it?” And with the curtness of a great official he turned his ear to Stepan Trofimovitch with disdainful impatience, taking him for an ordinary person with a written petition of some sort. |
| – Был сегодня подвергнут домашнему обыску чиновником, действовавшим от имени вашего превосходительства; потому желал бы… | “I was visited and my house was searched to-day by an official acting in your Excellency’s name; therefore I am desirous …” |
| – Имя? имя? – нетерпеливо спросил Лембке, как бы вдруг о чем-то догадавшись. Степан Трофимович еще осанистее повторил свое имя. | “Name? Name?” Lembke asked impatiently, seeming suddenly to have an inkling of something. Stepan Trofimovitch repeated his name still more majestically. |
| – А-а-а! Это… это тот рассадник… Милостивый государь, вы заявили себя с такой точки… Вы профессор? Профессор? | “A-a-ah! It’s … that hotbed … You have shown yourself, sir, in such a light.… Are you a professor? a professor?” |
| – Когда-то имел честь прочесть несколько лекций юношеству -ского университета. | “I once had the honour of giving some lectures to the young men of the X university.” |
| – Ю-но-шеству! – как бы вздрогнул Лембке, хотя бьюсь об заклад, еще мало понимал, о чем идет дело и даже может быть с кем говорит. | “The young men!” Lembke seemed to start, though I am ready to bet that he grasped very little of what was going on or even, perhaps, did not know with whom he was talking. |
| – Я, милостивый государь мой, этого не допущу-с, – рассердился он вдруг ужасно. – Я юношества не допускаю. Это всё прокламации. Это наскок на общество, милостивый государь, морской наскок, флибустьерство… О чем изволите просить? | “That, sir, I won’t allow,” he cried, suddenly getting terribly angry. “I won’t allow young men! It’s all these manifestoes? It’s an assault on society, sir, a piratical attack, filibustering.… What is your request?” |
| – Напротив, ваша супруга просила меня читать завтра на ее празднике. Я же не прошу, а пришел искать прав моих… | “On the contrary, your wife requested me to read something to-morrow at her fête. I’ve not come to make a request but to ask for my rights….” |
| – На празднике? Праздника не будет. Я вашего праздника не допущу-с! Лекций? лекций? – вскричал он бешено. | “At the fête? There’ll be no fête. I won’t allow your fête. A lecture? A lecture?” he screamed furiously. |
| – Я бы очень желал, чтобы вы говорили со мной повежливее, ваше превосходительство, не топали ногами и не кричали на меня, как на мальчика. | “I should be very glad if you would speak to me rather more politely, your Excellency, without stamping or shouting at me as though I were a boy.” |
| – Вы может быть понимаете с кем говорите? – покраснел Лембке. | “Perhaps you understand whom you are speaking to?” said Lembke, turning crimson. |
| – Совершенно, ваше превосходительство. | “Perfectly, your Excellency.” |
| – Я ограждаю собою общество, а вы его разрушаете. Раз-ру-шаете! Вы… Я впрочем об вас припоминаю: это вы состояли гувернером в доме генеральши Ставрогиной? | “I am protecting society while you are destroying it!… You … I remember about you, though: you used to be a tutor in the house of Madame Stavrogin?” |
| – Да, я состоял… гувернером… в доме генеральши Ставрогиной. | “Yes, I was in the position … of tutor … in the house of Madame Stavrogin.” |
| – И в продолжение двадцати лет составляли рассадник всего, что теперь накопилось… все плоды… Кажется, я вас сейчас видел на площади. Бойтесь однако, милостивый государь, бойтесь; ваше направление мыслей известно. Будьте уверены, что я имею в виду. Я, милостивый государь, лекций ваших не могу допустить, не могу-с. С такими просьбами обращайтесь не ко мне. | “And have been for twenty years the hotbed of all that has now accumulated … all the fruits.… I believe I saw you just now in the square. You’d better look out, sir, you’d better look out; your way of thinking is well known. You may be sure that I keep my eye on you. I cannot allow your lectures, sir, I cannot. Don’t come with such requests to me.” |
| Он опять хотел было пройти. | He would have passed on again. |
| – Повторяю, что вы изволите ошибаться, ваше превосходительство: это ваша супруга просила меня прочесть – не лекцию, а что-нибудь литературное на завтрашнем празднике. Но я и сам теперь от чтения отказываюсь. Покорнейшая просьба моя объяснить мне, если возможно: каким образом, за что и почему я подвергнут был сегодняшнему обыску? У меня взяли некоторые книги, бумаги, частные дорогие для меня письма и повезли по городу в тачке… | “I repeat that your Excellency is mistaken; it was your wife who asked me to give, not a lecture, but a literary reading at the fête to-morrow. But I decline to do so in any case now. I humbly request that you will explain to me if possible how, why, and for what reason I was subjected to an official search to-day? Some of my books and papers, private letters to me, were taken from me and wheeled through the town in a barrow.” |
| – Кто обыскивал? – встрепенулся и опомнился совершенно Лембке и вдруг весь покраснел. Он быстро обернулся к полицеймейстеру. В сию минуту в дверях показалась согбенная, длинная, неуклюжая фигура Блюма. | “Who searched you?” said Lembke, starting and returning to full consciousness of the position. He suddenly flushed all over. He turned quickly to the chief of police. At that moment the long, stooping, and awkward figure of Blum appeared in the doorway. |
| – А вот этот самый чиновник, – указал на него Степан Трофимович. Блюм выступил вперед с виноватым, но вовсе не сдающимся видом. | “Why, this official here,” said Stepan Trofimovitch, indicating him. Blum came forward with a face that admitted his responsibility but showed no contrition. |
| – Vous ne faites que des bêtises, – с досадой и злобой бросил ему Лембке и вдруг как бы весь преобразился и разом пришел в себя. | “Vous ne faites que des bêtises,” Lembke threw at him in a tone of vexation and anger, and suddenly he was transformed and completely himself again. |
| – Извините… – пролепетал он с чрезвычайным замешательством и краснея как только можно, – это всё… всё это была одна лишь, вероятно, неловкость, недоразумение… одно лишь недоразумение. | “Excuse me,” he muttered, utterly disconcerted and turning absolutely crimson, “all this … all this was probably a mere blunder, a misunderstanding … nothing but a misunderstanding.” |
| – Ваше превосходительство, – заметил Степан Трофимович, – в молодости я был свидетелем одного характерного случая. Раз в театре, в коридоре, некто быстро приблизился к кому-то и дал тому при всей публике звонкую пощечину. Разглядев тотчас же, что пострадавшее лицо было вовсе не то, которому назначалась его пощечина, а совершенно другое, лишь несколько на то похожее, он, со злобой и торопясь, как человек, которому некогда терять золотого времени, произнес точь-в-точь, как теперь ваше превосходительство: “Я ошибся… извините, это недоразумение, одно лишь недоразумение”. И когда обиженный человек всё-таки продолжал обижаться и закричал, то с чрезвычайною досадой заметил ему: “Ведь говорю же вам, что это недоразумение, чего же вы еще кричите!” | “Your Excellency,” observed Stepan Trofimovitch, “once when I was young I saw a characteristic incident. In the corridor of a theatre a man ran up to another and gave him a sounding smack in the face before the whole public. Perceiving at once that his victim was not the person whom he had intended to chastise but someone quite different who only slightly resembled him, he pronounced angrily, with the haste of one whose moments are precious—as your Excellency did just now—‘I’ve made a mistake … excuse me, it was a misunderstanding, nothing but a misunderstanding.’ And when the offended man remained resentful and cried out, he observed to him, with extreme annoyance: ‘Why, I tell you it was a misunderstanding. What are you crying out about?’” |
| – Это… это конечно очень смешно… – криво улыбнулся Лембке, – но… но неужели вы не видите, как я сам несчастен? | “That’s … that’s very amusing, of course”—Lembke gave a wry smile—“but … but can’t you see how unhappy I am myself?” |
| Он почти вскрикнул и… и, кажется, хотел закрыть лицо руками. | He almost screamed, and seemed about to hide his face in his hands. |
| Это неожиданное болезненное восклицание, чуть не рыдание, было нестерпимо. Это вероятно была минута первого полного, со вчерашнего дня, яркого сознания всего происшедшего – и тотчас же затем отчаяния полного, унизительного, предающегося; кто знает, – еще мгновение и он может быть зарыдал бы на всю залу. Степан Трофимович сначала дико посмотрел на него, потом вдруг склонил голову и глубоко проникнутым голосом произнес: | This unexpected and piteous exclamation, almost a sob, was almost more than one could bear. It was probably the first moment since the previous day that he had full, vivid consciousness of all that had happened—and it was followed by complete, humiliating despair that could not be disguised—who knows, in another minute he might have sobbed aloud. For the first moment Stepan Trofimovitch looked wildly at him; then he suddenly bowed his head and in a voice pregnant with feeling pronounced: |
| – Ваше превосходительство, не беспокойте себя более моею сварливою жалобой и велите только возвратить мне мои книги и письма… | “Your Excellency, don’t trouble yourself with my petulant complaint, and only give orders for my books and letters to be restored to me.…” |
| Его прервали. В это самое мгновение с шумом возвратилась Юлия Михайловна со всею сопровождавшею ее компанией. Но тут мне хотелось бы описать как можно подробнее. | He was interrupted. At that very instant Yulia Mihailovna returned and entered noisily with all the party which had accompanied her. But at this point I should like to tell my story in as much detail as possible. |
| III. | III. |
| Во-первых, все разом, из всех трех колясок, толпой, вступили в приемную. Вход в покои Юлии Михайловны был особый, прямо с крыльца, налево; но на сей раз все направились через залу – и я полагаю, именно потому, что тут находился Степан Трофимович и что всё с ним случившееся, равно как и всё о Шпигулинских, уже было возвещено Юлии Михайловне при въезде в город. Успел известить Лямшин, за какую-то провинность оставленный дома и не участвовавший в поездке и таким образом раньше всех всё узнавший. С злобною радостью бросился он на наемной казачьей кляченке по дороге в Скворешники, навстречу возвращавшейся кавалькаде, с веселыми известиями. Я думаю, Юлия Михайловна, несмотря на всю свою высшую решимость, всё-таки немного сконфузилась, услыхав такие удивительные новости; впрочем вероятно на одно только мгновение. Политическая, например, сторона вопроса не могла ее озаботить: Петр Степанович уже раза четыре внушал ей, что Шпигулинских буянов надо бы всех пересечь, а Петр Степанович, с некоторого времени, действительно стал для нее чрезвычайным авторитетом. “Но… всё-таки он мне за это заплатит”, наверно подумала она про себя, при чем он конечно относилось к супругу. Мельком замечу, что Петр Степанович на этот раз в общей поездке тоже как нарочно не участвовал, и с самого утра его никто нигде не видал. Упомяну еще кстати, что Варвара Петровна, приняв у себя гостей, возвратилась вместе с ними в город (в одной коляске с Юлией Михайловной), с целью участвовать непременно в последнем заседании комитета о завтрашнем празднике. Ее конечно должны были тоже заинтересовать известия, сообщенные Лямшиным о Степане Трофимовиче, а может быть даже и взволновать. | In the first place, the whole company who had filled three carriages crowded into the waiting-room. There was a special entrance to Yulia Mihailovna’s apartments on the left as one entered the house; but on this occasion they all went through the waiting-room—and I imagine just because Stepan Trofimovitch was there, and because all that had happened to him as well as the Shpigulin affair had reached Yulia Mihailovna’s ears as she drove into the town. Lyamshin, who for some misdemeanour had not been invited to join the party and so knew all that had been happening in the town before anyone else, brought her the news. With spiteful glee he hired a wretched Cossack nag and hastened on the way to Skvoreshniki to meet the returning cavalcade with the diverting intelligence. I fancy that, in spite of her lofty determination, Yulia Mihailovna was a little disconcerted on hearing such surprising news, but probably only for an instant. The political aspect of the affair, for instance, could not cause her uneasiness; Pyotr Stepanovitch had impressed upon her three or four times that the Shpigulin ruffians ought to be flogged, and Pyotr Stepanovitch certainly had for some time past been a great authority in her eyes. “But … anyway, I shall make him pay for it,” she doubtless reflected, the “he,” of course, referring to her spouse. I must observe in passing that on this occasion, as though purposely, Pyotr Stepanovitch had taken no part in the expedition, and no one had seen him all day. I must mention too, by the way, that Varvara Petrovna had come back to the town with her guests (in the same carriage with Yulia Mihailovna) in order to be present at the last meeting of the committee which was arranging the fête for the next day. She too must have been interested, and perhaps even agitated, by the news about Stepan Trofimovitch communicated by Lyamshin. |
| Расплата с Андреем Антоновичем началась немедленно. Увы, он почувствовал это с первого взгляда на свою прекрасную супругу. С открытым видом, с обворожительною улыбкой, быстро приблизилась она к Степану Трофимовичу, протянула ему прелестно гантированную > ручку и засыпала его самыми лестными приветствиями, – как будто у ней только и заботы было во всё это утро, что поскорей подбежать и обласкать Степана Трофимовича за то, что видит его наконец в своем доме. Ни одного намека об утрешнем обыске; точно как будто она еще ничего не знала. Ни одного слова мужу, ни одного взгляда в его сторону, – как будто того и не было в зале. Мало того, Степана Трофимовича тотчас же властно конфисковала и увела в гостиную, – точно и не было у него никаких объяснений с Лембке, да и не стоило их продолжать, если б и были. Опять повторяю: мне кажется, что, несмотря на весь свой высокий тон, Юлия Михайловна в сем случае дала еще раз большого маху. Особенно помог ей тут Кармазинов (участвовавший в поездке по особой просьбе Юлии Михайловны и таким образом хотя косвенно сделавший наконец визит Варваре Петровне, чем та, по малодушию своему, была совершенно восхищена). Еще из дверей (он вошел позже других) закричал он, завидев Степана Трофимовича, и полез к нему с объятиями, перебивая даже Юлию Михайловну. | The hour of reckoning for Andrey Antonovitch followed at once. Alas! he felt that from the first glance at his admirable wife. With an open air and an enchanting smile she went quickly up to Stepan Trofimovitch, held out her exquisitely gloved hand, and greeted him with a perfect shower of flattering phrases—as though the only thing she cared about that morning was to make haste to be charming to Stepan Trofimovitch because at last she saw him in her house. There was not one hint of the search that morning; it was as though she knew nothing of it. There was not one word to her husband, not one glance in his direction—as though he had not been in the room. What’s more, she promptly confiscated Stepan Trofimovitch and carried him off to the drawing-room—as though he had had no interview with Lembke, or as though it was not worth prolonging if he had. I repeat again, I think that in this, Yulia Mihailovna, in spite of her aristocratic tone, made another great mistake. And Karmazinov particularly did much to aggravate this. (He had taken part in the expedition at Yulia Mihailovna’s special request, and in that way had, incidentally, paid his visit to Varvara Petrovna, and she was so poor-spirited as to be perfectly delighted at it.) On seeing Stepan Trofimovitch, he called out from the doorway (he came in behind the rest) and pressed forward to embrace him, even interrupting Yulia Mihailovna. |
| – Сколько лет, сколько зим! Наконец-то… Excellent ami. | “What years, what ages! At last … excellent ami.” |
| Он стал целоваться и, разумеется, подставил щеку. Потерявшийся Степан Трофимович принужден был облобызать ее. | He made as though to kiss him, offering his cheek, of course, and Stepan Trofimovitch was so fluttered that he could not avoid saluting it. |
| – Cher, – говорил он мне уже вечером, припоминая всё о тогдашнем дне, – я подумал в ту минуту: кто из нас подлее? Он ли, обнимающий меня с тем, чтобы тут же унизить, я ли, презирающий его и его щеку и тут же ее лобызающий, хотя и мог отвернуться… тьфу! | “Cher,” he said to me that evening, recalling all the events of that day, “I wondered at that moment which of us was the most contemptible: he, embracing me only to humiliate me, or I, despising him and his face and kissing it on the spot, though I might have turned away.… Foo!” |
| – Ну, расскажите же, расскажите всё, – мямлил и сюсюкал Кармазинов, как будто так и можно было взять и рассказать ему всю жизнь за двадцать пять лет. Но это глупенькое легкомыслие было в “высшем” тоне. | “Come, tell me about yourself, tell me everything,” Karmazinov drawled and lisped, as though it were possible for him on the spur of the moment to give an account of twenty-five years of his life. But this foolish trifling was the height of “chic.” |
| – Вспомните, что мы виделись с вами в последний раз в Москве, на обеде в честь Грановского, и что с тех пор прошло двадцать четыре года… – начал было очень резонно (а, стало быть, очень не в высшем тоне) Степан Трофимович. | “Remember that the last time we met was at the Granovsky dinner in Moscow, and that twenty-four years have passed since then …” Stepan Trofimovitch began very reasonably (and consequently not at all in the same “chic” style). |
| – Се cher homme, – крикливо и фамильярно перебил Кармазинов, слишком уж дружески сжимая рукой его плечо, – да отведите же нас поскорее к себе, Юлия Михайловна, он там сядет и всё расскажет. | “Ce cher homme,” Karmazinov interrupted with shrill familiarity, squeezing his shoulder with exaggerated friendliness. “Make haste and take us to your room, Yulia Mihailovna; there he’ll sit down and tell us everything.” |
| – А между тем я с этою раздражительною бабой никогда и близок-то не был, – трясясь от злобы, всё тогда же вечером, продолжал мне жаловаться Степан Трофимович, – мы были почти еще юношами, и уже тогда я начинал его ненавидеть… равно как и он меня, разумеется… | “And yet I was never at all intimate with that peevish old woman,” Stepan Trofimovitch went on complaining to me that same evening, shaking with anger; “we were almost boys, and I’d begun to detest him even then … just as he had me, of course.” |
| Салон Юлии Михайловны быстро наполнился. Варвара Петровна была в особенно возбужденном состоянии, хотя и старалась казаться равнодушною, но я уловил ее два-три ненавистных взгляда на Кармазинова и гневных на Степана Трофимовича, – гневных заранее, гневных из ревности, из любви: если бы Степан Трофимович на этот раз как-нибудь оплошал и дал себя срезать при всех Кармазинову, то, мне кажется, она тотчас бы вскочила и прибила его. Я забыл сказать, что тут же находилась и Лиза, и никогда еще я не видал ее более радостною, беспечно веселою и счастливою. Разумеется, был и Маврикий Николаевич. Затем, в толпе молодых дам и полураспущенных молодых людей, составлявших обычную свиту Юлии Михайловны, и между которыми эта распущенность принималась за веселость, а грошевый цинизм за ум, я заметил два-три новых лица: какого-то заезжего, очень юлившего поляка, какого-то немца-доктора, здорового старика, громко и с наслаждением смеявшегося поминутно собственным своим вицам, и наконец какого-то очень молодого князька из Петербурга, автоматической фигуры, с осанкой государственного человека и в ужасно длинных воротничках. Но видно было, что Юлия Михайловна очень ценила этого гостя и даже беспокоилась за свой салон… | Yulia Mihailovna’s drawing-room filled up quickly. Varvara Petrovna was particularly excited, though she tried to appear indifferent, but I caught her once or twice glancing with hatred at Karmazinov and with wrath at Stepan Trofimovitch—the wrath of anticipation, the wrath of jealousy and love: if Stepan Trofimovitch had blundered this time and had let Karmazinov make him look small before every one, I believe she would have leapt up and beaten him. I have forgotten to say that Liza too was there, and I had never seen her more radiant, carelessly light-hearted, and happy. Mavriky Nikolaevitch was there too, of course. In the crowd of young ladies and rather vulgar young men who made up Yulia Mihailovna’s usual retinue, and among whom this vulgarity was taken for sprightliness, and cheap cynicism for wit, I noticed two or three new faces: a very obsequious Pole who was on a visit in the town; a German doctor, a sturdy old fellow who kept loudly laughing with great zest at his own wit; and lastly, a very young princeling from Petersburg like an automaton figure, with the deportment of a state dignitary and a fearfully high collar. But it was evident that Yulia Mihailovna had a very high opinion of this visitor, and was even a little anxious of the impression her salon was making on him. |
| – Cher m-r Karmazinoff, – заговорил Степан Трофимович, картинно усевшись на диване и начав вдруг сюсюкать не хуже Кармазинова, – cher m-r Karmazinoff, жизнь человека нашего прежнего времени и известных убеждений, хотя бы и в двадцатипятилетний промежуток, должна представляться однообразною … | “Cher M. Karmazinov,” said Stepan Trofimovitch, sitting in a picturesque pose on the sofa and suddenly beginning to lisp as daintily as Karmazinov himself, “cher M. Karmazinov, the life of a man of our time and of certain convictions, even after an interval of twenty-five years, is bound to seem monotonous …” |
| Немец громко и отрывисто захохотал, точно заржал, очевидно полагая, что Степан Трофимович сказал что-то ужасно смешное. Тот с выделанным изумлением посмотрел на него, не произведя впрочем на того никакого эффекта. Посмотрел и князь, повернувшись к немцу всеми своими воротничками и наставив пенсне, хотя и без малейшего любопытства. | The German went off into a loud abrupt guffaw like a neigh, evidently imagining that Stepan Trofimovitch had said something exceedingly funny. The latter gazed at him with studied amazement but produced no effect on him whatever. The prince, too, looked at the German, turning head, collar and all, towards him and putting up his pince-nez, though without the slightest curiosity. |
| – …Должна представляться однообразною, – нарочно повторил Степан Трофимович, как можно длиннее и бесцеремоннее растягивая каждое слово. – Такова была и моя жизнь за всю эту четверть столетия, et comme on trouve partout plus de moines que de raison, и так как я с этим совершенно согласен, то и вышло, что я во всю эту четверть столетия… | “… Is bound to seem monotonous,” Stepan Trofimovitch intentionally repeated, drawling each word as deliberately and nonchalantly as possible. “And so my life has been throughout this quarter of a century, et comme on trouve partout plus de moines que de raison, and as I am entirely of this opinion, it has come to pass that throughout this quarter of a century I …” |
| – C’est charmant, les moines, – прошептала Юлия Михайловна, повернувшись к сидевшей подле Варваре Петровне. | “C’est charmant, les moines,” whispered Yulia Mihailovna, turning to Varvara Petrovna, who was sitting beside her. |
| Варвара Петровна ответила гордым взглядом. Но Кармазинов не вынес успеха французской фразы и быстро, и крикливо перебил Степана Трофимовича: | Varvara Petrovna responded with a look of pride. But Karmazinov could not stomach the success of the French phrase, and quickly and shrilly interrupted Stepan Trofimovitch. |
| – Что до меня, то я на этот счет успокоен и сижу вот уже седьмой год в Карльсруэ. И когда прошлого года городским советом положено было проложить новую водосточную трубу, то я почувствовал в своем сердце, что этот карльсруйский водосточный вопрос милее и дороже для меня всех вопросов моего милого отечества… за всё время так-называемых здешних реформ. | “As for me, I am quite at rest on that score, and for the past seven years I’ve been settled at Karlsruhe. And last year, when it was proposed by the town council to lay down a new water-pipe, I felt in my heart that this question of water-pipes in Karlsruhe was dearer and closer to my heart than all the questions of my precious Fatherland … in this period of so-called reform.” |
| – Принужден сочувствовать, хотя бы и против сердца, – вздохнул Степан Трофимович, многозначительно наклоняя голову. | “I can’t help sympathising, though it goes against the grain,” sighed Stepan Trofimovitch, bowing his head significantly. |
| Юлия Михайловна торжествовала: разговор становился и глубоким и с направлением. | Yulia Mihailovna was triumphant: the conversation was becoming profound and taking a political turn. |
| – Труба для стока нечистот? – громко осведомился доктор. | “A drain-pipe?” the doctor inquired in a loud voice. |
| – Водосточная, доктор, водосточная, и я даже тогда помогал им писать проект. | “A water-pipe, doctor, a water-pipe, and I positively assisted them in drawing up the plan.” |
| Доктор с треском захохотал. За ним многие, и уже на этот раз в глаза доктору, который этого не приметил и ужасно был доволен, что все смеются. | The doctor went off into a deafening guffaw. Many people followed his example, laughing in the face of the doctor, who remained unconscious of it and was highly delighted that every one was laughing. |
| – Позвольте не согласиться с вами, Кармазинов, – поспешила вставить Юлия Михайловна. – Карльсруэ своим чередом, но вы любите мистифировать, и мы на этот раз вам не поверим. Кто из русских людей, из писателей, выставил столько самых современных типов, угадал столько самых современных вопросов, указал именно на те главные современные пункты, из которых составляется тип современного деятеля? Вы, один вы, и никто другой. Уверяйте после того в вашем равнодушии к родине и в страшном интересе к карльсруйской водосточной трубе! Ха, ха! | “You must allow me to differ from you, Karmazinov,” Yulia Mihailovna hastened to interpose. “Karlsruhe is all very well, but you are fond of mystifying people, and this time we don’t believe you. What Russian writer has presented so many modern types, has brought forward so many contemporary problems, has put his finger on the most vital modern points which make up the type of the modern man of action? You, only you, and no one else. It’s no use your assuring us of your coldness towards your own country and your ardent interest in the water-pipes of Karlsruhe. Ha ha!” |
| – Да, я конечно, – засюсюкал Кармазинов, – выставил в типе Погожева все недостатки славянофилов, а в типе Никодимова все недостатки западников… | “Yes, no doubt,” lisped Karmazinov. “I have portrayed in the character of Pogozhev all the failings of the Slavophils and in the character of Nikodimov all the failings of the Westerners.…” |
| – Уж будто и все, – прошептал тихонько Лямшин. | “I say, hardly all!” Lyamshin whispered slyly. |
| – Но я делаю это вскользь, лишь бы как-нибудь убить неотвязчивое время и… удовлетворить всяким этим неотвязчивым требованиям соотечественников. | “But I do this by the way, simply to while away the tedious hours and to satisfy the persistent demands of my fellow-countrymen.” |
| – Вам вероятно известно, Степан Трофимович, – восторженно продолжала Юлия Михайловна, – что завтра мы будем иметь наслаждение услышать прелестные строки… одно из самых последних изящнейших беллетристических вдохновений Семена Егоровича, оно называется Merci. Он объявляет в этой пиесе, что писать более не будет, не станет ни за что на свете, если бы даже ангелы с неба или, лучше сказать, всё высшее общество его упрашивало изменить решение. Одним словом, кладет перо на всю жизнь, и это грациозное Merci обращено к публике в благодарность за тот постоянный восторг, которым она сопровождала столько лет его постоянное служение честной русской мысли. | “You are probably aware, Stepan Trofimovitch,” Yulia Mihailovna went on enthusiastically, “that to-morrow we shall have the delight of hearing the charming lines … one of the last of Semyon Yakovlevitch’s exquisite literary inspirations—it’s called Merci. He announces in this piece that he will write no more, that nothing in the world will induce him to, if angels from Heaven or, what’s more, all the best society were to implore him to change his mind. In fact he is laying down the pen for good, and this graceful Merci is addressed to the public in grateful acknowledgment of the constant enthusiasm with which it has for so many years greeted his unswerving loyalty to true Russian thought.” |
| Юлия Михайловна была на верху блаженства. | Yulia Mihailovna was at the acme of bliss. |
| – Да, я распрощаюсь; скажу свое Merci и уеду, и там… в Карльсруэ… закрою глаза свои, – начал мало-по-малу раскисать Кармазинов. | “Yes, I shall make my farewell; I shall say my Merci and depart and there … in Karlsruhe … I shall close my eyes.” Karmazinov was gradually becoming maudlin. |
| Как многие из наших великих писателей (а у нас очень много великих писателей), он не выдерживал похвал и тотчас же начинал слабеть, несмотря на свое остроумие. Но я думаю, что это простительно. Говорят, один из наших Шекспиров прямо так и брякнул в частном разговоре, что, “дескать нам, великим людям, иначе и нельзя” и т. д., да еще и не заметил того. | Like many of our great writers (and there are numbers of them amongst us), he could not resist praise, and began to be limp at once, in spite of his penetrating wit. But I consider this is pardonable. They say that one of our Shakespeares positively blurted out in private conversation that “we great men can’t do otherwise,” and so on, and, what’s more, was unaware of it. |
| – Там, в Карльсруэ, я закрою глаза свои. Нам, великим людям, остается, сделав свое дело, поскорее закрывать глаза, не ища награды. Сделаю так и я. | “There in Karlsruhe I shall close my eyes. When we have done our duty, all that’s left for us great men is to make haste to close our eyes without seeking a reward. I shall do so too.” |
| – Дайте адрес, и я приеду к вам в Карльсруэ на вашу могилу, – безмерно расхохотался немец. | “Give me the address and I shall come to Karlsruhe to visit your tomb,” said the German, laughing immoderately. |
| – Теперь мертвых и по железным дорогам пересылают, – неожиданно проговорил кто-то из незначительных молодых людей. | “They send corpses by rail nowadays,” one of the less important young men said unexpectedly. |
| Лямшин так и завизжал от восторга. Юлия Михайловна нахмурилась. Вошел Николай Ставрогин. | Lyamshin positively shrieked with delight. Yulia Mihailovna frowned. Nikolay Stavrogin walked in. |
| – А мне сказали, что вас взяли в часть? – громко проговорил он, обращаясь прежде всех к Степану Трофимовичу. | “Why, I was told that you were locked up?” he said aloud, addressing Stepan Trofimovitch before every one else. |
| – Нет, это был всего только частный случай, – скаламбурил Степан Трофимович. | “No, it was a case of unlocking,” jested Stepan Trofimovitch. |
| – Но надеюсь, что он не будет иметь ни малейшего влияния на мою просьбу, – опять подхватила Юлия Михайловна, – я надеюсь, что вы, не взирая на эту несчастную неприятность, о которой я не имею до сих пор понятия, не обманете наших лучших ожиданий и не лишите нас наслаждения услышать ваше чтение на литературном утре. | “But I hope that what’s happened will have no influence on what I asked you to do,” Yulia Mihailovna put in again. “I trust that you will not let this unfortunate annoyance, of which I had no idea, lead you to disappoint our eager expectations and deprive us of the enjoyment of hearing your reading at our literary matinée.” |
| – Я не знаю, я… теперь… | “I don’t know, I … now …” |
| – Право, я так несчастна, Варвара Петровна… и представьте, именно когда я так жаждала поскорее узнать лично одного из самых замечательных и независимых русских умов, и вот вдруг Степан Трофимович изъявляет намерение от нас удалиться. | “Really, I am so unlucky, Varvara Petrovna … and only fancy, just when I was so longing to make the personal acquaintance of one of the most remarkable and independent intellects of Russia—and here Stepan Trofimovitch suddenly talks of deserting us.” |
| – Похвала произнесена так громко, что я конечно должен бы был не расслышать, – отчеканил Степан Трофимович, – но не верю, чтобы моя бедная личность была так необходима завтра для вашего праздника. Впрочем я… | “Your compliment is uttered so audibly that I ought to pretend not to hear it,” Stepan Trofimovitch said neatly, “but I cannot believe that my insignificant presence is so indispensable at your fête to-morrow. However, I …” |
| – Да вы его избалуете! – прокричал Петр Степанович быстро вбегая в комнату. – Я только лишь взял его в руки и вдруг в одно утро – обыск, арест, полицейский хватает его за шиворот, а вот теперь его убаюкивают дамы в салоне градоправителя! Да у него каждая косточка ноет теперь от восторга; ему и во сне не снился такой бенефис. То-то начнет теперь на социалистов доносить! | “Why, you’ll spoil him!” cried Pyotr Stepanovitch, bursting into the room. “I’ve only just got him in hand—and in one morning he has been searched, arrested, taken by the collar by a policeman, and here ladies are cooing to him in the governor’s drawing-room. Every bone in his body is aching with rapture; in his wildest dreams he had never hoped for such good fortune. Now he’ll begin informing against the Socialists after this!” |
| – Быть не может, Петр Степанович. Социализм слишком великая мысль, чтобы Степан Трофимович не сознавал того, – с энергией заступилась Юлия Михайловна. | “Impossible, Pyotr Stepanovitch! Socialism is too grand an idea to be unrecognised by Stepan Trofimovitch.” Yulia Mihailovna took up the gauntlet with energy. |
| < < < | > > > |
| Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
Demons, by Fyodor Dostoevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 