Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Бесы. Роман Федора Достоевского
| Бесы. Роман Федора Достоевского | Demons, by Fyodor Dostoevsky |
| < < < | > > > |
| ЧАСТЬ ВТОРАЯ | PART II |
| Глава X | Chapter X |
| – Мысль великая, но исповедующие не всегда великаны, et brisons-lа, mon cher, – заключил Степан Трофимович, обращаясь к сыну и красиво приподымаясь с места. | “It’s a great idea but its exponents are not always great men, et brisons-là, mon cher,” Stepan Trofimovitch ended, addressing his son and rising gracefully from his seat. |
| Но тут случилось самое неожиданное обстоятельство. Фон-Лембке уже несколько времени находился в салоне, но как бы никем не примеченный, хотя все видели, как он вошел. Настроенная на прежнюю идею, Юлия Михайловна продолжала его игнорировать. Он поместился около дверей и мрачно, с строгим видом прислушивался к разговорам. Заслышав намеки об утренних происшествиях, он стал как-то беспокойно повертываться, уставился было на князя, видимо пораженный его торчащими вперед, густо накрахмаленными воротничками; потом вдруг точно вздрогнул, заслышав голос и завидев вбежавшего Петра Степановича, и только что Степан Трофимович успел проговорить свою сентенцию о социалистах, вдруг подошел к нему, толкнув по дороге Лямшина, который тотчас же отскочил с выделанным жестом и изумлением, потирая плечо и представляясь, что его ужасно больно ушибли. | But at this point an utterly unexpected circumstance occurred. Von Lembke had been in the room for some time but seemed unnoticed by anyone, though every one had seen him come in. In accordance with her former plan, Yulia Mihailovna went on ignoring him. He took up his position near the door and with a stern face listened gloomily to the conversation. Hearing an allusion to the events of the morning, he began fidgeting uneasily, stared at the prince, obviously struck by his stiffly starched, prominent collar; then suddenly he seemed to start on hearing the voice of Pyotr Stepanovitch and seeing him burst in; and no sooner had Stepan Trofimovitch uttered his phrase about Socialists than Lembke went up to him, pushing against Lyamshin, who at once skipped out of the way with an affected gesture of surprise, rubbing his shoulder and pretending that he had been terribly bruised. |
| – Довольно! – проговорил фон-Лембке, энергически схватив испуганного Степана Трофимовича за руку и изо всех сил сжимая ее в своей. – Довольно, флибустьеры нашего времени определены. Ни слова более. Меры приняты… | “Enough!” said Von Lembke to Stepan Trofimovitch, vigorously gripping the hand of the dismayed gentleman and squeezing it with all his might in both of his. “Enough! The filibusters of our day are unmasked. Not another word. Measures have been taken.…” |
| Он проговорил громко, на всю комнату, заключил энергически. Произведенное впечатление было болезненное. Все почувствовали нечто неблагополучное. Я видел, как Юлия Михайловна побледнела. Эффект завершился глупою случайностью. Объявив, что меры приняты, Лембке круто повернулся и быстро пошел из комнаты, но с двух шагов запнулся за ковер, клюнулся носом вперед и чуть было не упал. На мгновение он остановился, поглядел на то место, о которое запнулся, и, вслух проговорив: “переменить”, – вышел в дверь. Юлия Михайловна побежала вслед за ним. С ее выходом поднялся шум, в котором трудно было что-нибудь разобрать. Говорили, что “расстроен”, другие, что “подвержен”. Третьи показывали пальцем около лба; Лямшин в уголку наставил два пальца выше лба. Намекали на какие-то домашние происшествия, всё шепотом, разумеется. Никто не брался за шляпу, а все ожидали. Я не знаю, что успела сделать Юлия Михайловна, но минут через пять она воротилась, стараясь изо всех сил казаться спокойною. Она отвечала уклончиво, что Андрей Антонович немного в волнении, но что это ничего, что с ним это еще с детства, что она знает “гораздо лучше”, и что завтрашний праздник конечно развеселит его. Затем еще несколько лестных, но единственно для приличия, слов Степану Трофимовичу и громкое приглашение членам комитета теперь же, сейчас, открыть заседание. Тут только стали было не участвовавшие в комитете собираться домой; но болезненные приключения этого рокового дня еще не окончились… | He spoke loudly enough to be heard by all the room, and concluded with energy. The impression he produced was poignant. Everybody felt that something was wrong. I saw Yulia Mihailovna turn pale. The effect was heightened by a trivial accident. After announcing that measures had been taken, Lembke turned sharply and walked quickly towards the door, but he had hardly taken two steps when he stumbled over a rug, swerved forward, and almost fell. For a moment he stood still, looked at the rug at which he had stumbled, and, uttering aloud “Change it!” went out of the room. Yulia Mihailovna ran after him. Her exit was followed by an uproar, in which it was difficult to distinguish anything. Some said he was “deranged,” others that he was “liable to attacks”; others put their fingers to their forehead; Lyamshin, in the corner, put his two fingers above his forehead. People hinted at some domestic difficulties—in a whisper, of course. No one took up his hat; all were waiting. I don’t know what Yulia Mihailovna managed to do, but five minutes later she came back, doing her utmost to appear composed. She replied evasively that Andrey Antonovitch was rather excited, but that it meant nothing, that he had been like that from a child, that she knew “much better,” and that the fête next day would certainly cheer him up. Then followed a few flattering words to Stepan Trofimovitch simply from civility, and a loud invitation to the members of the committee to open the meeting now, at once. Only then, all who were not members of the committee prepared to go home; but the painful incidents of this fatal day were not yet over. |
| Еще в самую ту минуту, как вошел Николай Всеволодович, я заметил, что Лиза быстро и пристально на него поглядела и долго потом не отводила от него глаз, – до того долго, что под конец это возбудило внимание. Я видел, что Маврикий Николаевич нагнулся к ней сзади и, кажется, хотел-было что-то ей пошептать, но видно переменил намерение и быстро выпрямился, оглядывая всех как виноватый. Возбудил любопытство и Николай Всеволодович: лицо его было бледнее обыкновенного, а взгляд необычайно рассеян. Бросив свой вопрос Степану Трофимовичу при входе, он как бы забыл о нем тотчас же, и, право, мне кажется, так и забыл подойти к хозяйке. На Лизу не взглянул ни разу, – не потому что не хотел, а потому, утверждаю это, что и ее тоже вовсе не замечал. И вдруг, после некоторого молчания, последовавшего за приглашением Юлии Михайловны открыть, не теряя времени, последнее заседание, – вдруг раздался звонкий, намеренно громкий голос Лизы. Она позвала Николая Всеволодовича. | I noticed at the moment when Nikolay Stavrogin came in that Liza looked quickly and intently at him and was for a long time unable to take her eyes off him—so much so that at last it attracted attention. I saw Mavriky Nikolaevitch bend over her from behind; he seemed to mean to whisper something to her, but evidently changed his intention and drew himself up quickly, looking round at every one with a guilty air. Nikolay Vsyevolodovitch too excited curiosity; his face was paler than usual and there was a strangely absent-minded look in his eyes. After flinging his question at Stepan Trofimovitch he seemed to forget about him altogether, and I really believe he even forgot to speak to his hostess. He did not once look at Liza—not because he did not want to, but I am certain because he did not notice her either. And suddenly, after the brief silence that followed Yulia Mihailovna’s invitation to open the meeting without loss of time, Liza’s musical voice, intentionally loud, was heard. She called to Stavrogin. |
| – Николай Всеволодович, мне какой-то капитан, называющий себя вашим родственником, братом вашей жены, по фамилии Лебядкин, всё пишет неприличные письма и в них жалуется на вас, предлагая мне открыть какие-то про вас тайны. Если он в самом деле ваш родственник, то запретите ему меня обижать и избавьте от неприятностей. | “Nikolay Vsyevolodovitch, a captain who calls himself a relation of yours, the brother of your wife, and whose name is Lebyadkin, keeps writing impertinent letters to me, complaining of you and offering to tell me some secrets about you. If he really is a connection of yours, please tell him not to annoy me, and save me from this unpleasantness.” |
| Страшный вызов послышался в этих словах, все это поняли. Обвинение было явное, хотя может быть и для нее самой внезапное. Похоже было на то, когда человек, зажмуря глаза, бросается с крыши. | There was a note of desperate challenge in these words—every one realised it. The accusation was unmistakable, though perhaps it was a surprise to herself. She was like a man who shuts his eyes and throws himself from the roof. |
| Но ответ Николая Ставрогина был еще изумительнее. | But Nikolay Stavrogin’s answer was even more astounding. |
| Во-первых, уже то было странно, что он вовсе не удивился и выслушал Лизу с самым спокойным вниманием. Ни смущения, ни гнева не отразилось в лице его. Просто, твердо, даже с видом полной готовности ответил он на роковой вопрос: | To begin with, it was strange that he was not in the least surprised and listened to Liza with unruffled attention. There was no trace of either confusion or anger in his face. Simply, firmly, even with an air of perfect readiness, he answered the fatal question: |
| – Да, я имею несчастие состоять родственником этого человека. Я муж его сестры, урожденной Лебядкиной, вот уже скоро пять лет. Будьте уверены, что я передам ему ваши требования в самом скорейшем времени, и отвечаю, что более он не будет вас беспокоить. | “Yes, I have the misfortune to be connected with that man. I have been the husband of his sister for nearly five years. You may be sure I will give him your message as soon as possible, and I’ll answer for it that he shan’t annoy you again.” |
| Никогда не забуду ужаса, изобразившегося в лице Варвары Петровны. С безумным видом привстала она со стула, приподняв пред собою, как бы защищаясь, правую руку. Николай Всеволодович посмотрел на нее, на Лизу, на зрителей, и вдруг улыбнулся с беспредельным высокомерием; не торопясь вышел он из комнаты. Все видели, как Лиза вскочила с дивана, только лишь повернулся Николай Всеволодович уходить, и явно сделала движение бежать за ним, но опомнилась и не побежала, а тихо вышла, тоже не сказав никому ни слова и ни на кого не взглянув, разумеется, в сопровождении бросившегося за нею Маврикия Николаевича… | I shall never forget the horror that was reflected on the face of Varvara Petrovna. With a distracted air she got up from her seat, lifting up her right hand as though to ward off a blow. Nikolay Vsyevolodovitch looked at her, looked at Liza, at the spectators, and suddenly smiled with infinite disdain; he walked deliberately out of the room. Every one saw how Liza leapt up from the sofa as soon as he turned to go and unmistakably made a movement to run after him. But she controlled herself and did not run after him; she went quietly out of the room without saying a word or even looking at anyone, accompanied, of course, by Mavriky Nikolaevitch, who rushed after her. |
| О шуме и речах в городе в этот вечер не упоминаю. Варвара Петровна заперлась в своем городском доме, а Николай Всеволодович, говорили, прямо проехал в Скворешники, не видавшись с матерью. Степан Трофимович посылал меня вечером к “cette chère amie” вымолить ему разрешение явиться к ней, но меня не приняли. Он был поражен ужасно, плакал: “Такой брак! Такой брак! Такой ужас в семействе”, повторял он поминутно. Однако вспоминал и про Кармазинова и ужасно бранил его. Энергически приготовлялся и к завтрашнему чтению и – художественная натура! – приготовлялся пред зеркалом и припоминал все свои острые словца и каламбурчики, за всю жизнь, записанные отдельно в тетрадку, чтобы вставить в завтрашнее чтение. | The uproar and the gossip that night in the town I will not attempt to describe. Varvara Petrovna shut herself up in her town house and Nikolay Vsyevolodovitch, it was said, went straight to Skvoreshniki without seeing his mother. Stepan Trofimovitch sent me that evening to cette chère amie to implore her to allow him to come to her, but she would not see me. He was terribly overwhelmed; he shed tears. “Such a marriage! Such a marriage! Such an awful thing in the family!” he kept repeating. He remembered Karmazinov, however, and abused him terribly. He set to work vigorously to prepare for the reading too and—the artistic temperament!—rehearsed before the looking-glass and went over all the jokes and witticisms uttered in the course of his life which he had written down in a separate notebook, to insert into his reading next day. |
| – Друг мой, я это для великой идеи, – говорил он мне, очевидно оправдываясь. – Cher ami, я двинулся с двадцатипятилетнего места и вдруг поехал, куда – не знаю, но я поехал… | “My dear, I do this for the sake of a great idea,” he said to me, obviously justifying himself. “Cher ami, I have been stationary for twenty-five years and suddenly I’ve begun to move—whither, I know not—but I’ve begun to move.…” |
| * ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ * ГЛАВА ПЕРВАЯ. | PART III CHAPTER I |
| Праздник. Отдел первый. | THE FETE—FIRST PART |
| I. | |
| Праздник состоялся, несмотря ни на какие недоумения прошедшего “Шпигулинского” дня. Я думаю, что если бы даже Лембке умер в ту самую ночь, то праздник всё-таки бы состоялся на утро, – до того много соединяла с ним какого-то особенного значения Юлия Михайловна. Увы, она до последней минуты находилась в ослеплении и не понимала настроения общества. Никто под конец не верил, что торжественный день пройдет без какого-нибудь колоссального приключения, без “развязки”, как выражались иные, заранее потирая руки. Многие, правда, старались принять самый нахмуренный и политический вид; но вообще говоря, непомерно веселит русского человека всякая общественная скандальная суматоха. Правда, было у нас нечто и весьма посерьезнее одной лишь жажды скандала: было всеобщее раздражение, что-то неутолимо злобное; казалось, всем всё надоело ужасно. Воцарился какой-то всеобщий сбивчивый цинизм, цинизм через силу, как бы с натуги. Только дамы не сбивались, и то в одном только пункте: в беспощадной ненависти к Юлии Михайловне. В этом сошлись все дамские направления. А та бедная и не подозревала; она до последнего часу всё еще была уверена, что “окружена” и что ей всё еще “преданы фанатически”. | The fête took place in spite of all the perplexities of the preceding “Shpigulin” day. I believe that even if Lembke had died the previous night, the fête would still have taken place next morning—so peculiar was the significance Yulia Mihailovna attached to it. Alas! up to the last moment she was blind and had no inkling of the state of public feeling. No one believed at last that the festive day would pass without some tremendous scandal, some “catastrophe” as some people expressed it, rubbing their hands in anticipation. Many people, it is true, tried to assume a frowning and diplomatic countenance; but, speaking generally, every Russian is inordinately delighted at any public scandal and disorder. It is true that we did feel something much more serious than the mere craving for a scandal: there was a general feeling of irritation, a feeling of implacable resentment; every one seemed thoroughly disgusted with everything. A kind of bewildered cynicism, a forced, as it were, strained cynicism was predominant in every one. The only people who were free from bewilderment were the ladies, and they were clear on only one point: their remorseless detestation of Yulia Mihailovna. Ladies of all shades of opinion were agreed in this. And she, poor dear, had no suspicion; up to the last hour she was persuaded that she was “surrounded by followers,” and that they were still “fanatically devoted to her.” |
| Я уже намекал о том, что у нас появились разные людишки. В смутное время колебания или перехода всегда и везде появляются разные людишки. Я не про тех так-называемых “передовых” говорю, которые всегда спешат прежде всех (главная забота) и хотя очень часто с глупейшею, но всё же с определенною более или менее целью. Нет, я говорю лишь про сволочь. Во всякое переходное время подымается эта сволочь, которая есть в каждом обществе, и уже не только безо всякой цели, но даже не имея и признака мысли, а лишь выражая собою изо всех сил беспокойство и нетерпение. Между тем эта сволочь, сама не зная того, почти всегда подпадает под команду той малой кучки “передовых”, которые действуют с определенною целью, и та направляет весь этот сор куда ей угодно, если только сама не состоит из совершенных идиотов, что впрочем тоже случается. У нас вот говорят теперь, когда уже всё прошло, что Петром Степановичем управляла Интернационалка, а Петр Степанович Юлией Михайловной, а та уже регулировала по его команде всякую сволочь. Солиднейшие из наших умов дивятся теперь на себя: как это они тогда вдруг оплошали? В чем состояло наше смутное время и от чего к чему был у нас переход – я не знаю, да и никто, я думаю, не знает – разве вот некоторые посторонние гости. А между тем дряннейшие людишки получили вдруг перевес, стали громко критиковать всё священное, тогда как прежде и рта не смели раскрыть, а первейшие люди, до тех пор так благополучно державшие верх, стали вдруг их слушать, а сами молчать; а иные так позорнейшим образом подхихикивать. Какие-то Лямшины, Телятниковы, помещики Тентетниковы, доморощенные сопляки Радищевы, скорбно, но надменно улыбающиеся жидишки, хохотуны, заезжие путешественники, поэты с направлением из столицы, поэты взамен направления и таланта в поддевках и смазных сапогах, майоры и полковники, смеющиеся над бессмысленностию своего звания и за лишний рубль готовые тотчас же снять свою шпагу и улизнуть в писаря на железную дорогу; генералы, перебежавшие в адвокаты; развитые посредники, развивающиеся купчики, бесчисленные семинаристы, женщины, изображающие собою женский вопрос, – всё это вдруг у нас взяло полный верх и над кем же? Над клубом, над почтенными сановниками, над генералами на деревянных ногах, над строжайшим и неприступнейшим нашим дамскими обществом. Уж если Варвара Петровна, до самой катастрофы с ее сынком, состояла чуть не на посылках у всей этой сволочи, то другим из наших Минерв отчасти и простительна их тогдашняя одурь. Теперь всё приписывают, как я уже и сказал, Интернационалке. Идея эта до того укрепилась, что в этом смысле доносят даже наехавшим посторонним. Еще недавно советник Кубриков, шестидесяти двух лет и со Станиславом на шее, пришел безо всякого зову и проникнутым голосом объявил, что в продолжение целых трех месяцев несомненно состоял под влиянием Интернационалки. Когда же, со всем уважением к его летам и заслугам, пригласили его объясниться удовлетворительнее, то он хотя и не мог представить никаких документов кроме того, что “ощущал всеми своими чувствами”, но тем не менее твердо остался при своем заявлении, так что его уже более не допрашивали. | I have already hinted that some low fellows of different sorts had made their appearance amongst us. In turbulent times of upheaval or transition low characters always come to the front everywhere. I am not speaking now of the so-called “advanced” people who are always in a hurry to be in advance of every one else (their absorbing anxiety) and who always have some more or less definite, though often very stupid, aim. No, I am speaking only of the riff-raff. In every period of transition this riff-raff, which exists in every society, rises to the surface, and is not only without any aim but has not even a symptom of an idea, and merely does its utmost to give expression to uneasiness and impatience. Moreover, this riff-raff almost always falls unconsciously under the control of the little group of “advanced people” who do act with a definite aim, and this little group can direct all this rabble as it pleases, if only it does not itself consist of absolute idiots, which, however, is sometimes the case. It is said among us now that it is all over, that Pyotr Stepanovitch was directed by the Internationale, and Yulia Mihailovna by Pyotr Stepanovitch, while she controlled, under his rule, a rabble of all sorts. The more sober minds amongst us wonder at themselves now, and can’t understand how they came to be so foolish at the time. What constituted the turbulence of our time and what transition it was we were passing through I don’t know, nor I think does anyone, unless it were some of those visitors of ours. Yet the most worthless fellows suddenly gained predominant influence, began loudly criticising everything sacred, though till then they had not dared to open their mouths, while the leading people, who had till then so satisfactorily kept the upper hand, began listening to them and holding their peace, some even simpered approval in a most shameless way. People like Lyamshin and Telyatnikov, like Gogol’s Tentyotnikov, drivelling home-bred editions of Radishtchev, wretched little Jews with a mournful but haughty smile, guffawing foreigners, poets of advanced tendencies from the capital, poets who made up with peasant coats and tarred boots for the lack of tendencies or talents, majors and colonels who ridiculed the senselessness of the service, and who would have been ready for an extra rouble to unbuckle their swords, and take jobs as railway clerks; generals who had abandoned their duties to become lawyers; advanced mediators, advancing merchants, innumerable divinity students, women who were the embodiment of the woman question—all these suddenly gained complete sway among us and over whom? Over the club, the venerable officials, over generals with wooden legs, over the very strict and inaccessible ladies of our local society. Since even Varvara Petrovna was almost at the beck and call of this rabble, right up to the time of the catastrophe with her son, our other local Minervas may well be pardoned for their temporary aberration. Now all this is attributed, as I have mentioned already, to the Internationale. This idea has taken such root that it is given as the explanation to visitors from other parts. Only lately councillor Kubrikov, a man of sixty-two, with the Stanislav Order on his breast, came forward uninvited and confessed in a voice full of feeling that he had beyond a shadow of doubt been for fully three months under the influence of the Internationale. When with every deference for his years and services he was invited to be more definite, he stuck firmly to his original statement, though he could produce no evidence except that “he had felt it in all his feelings,” so that they cross-examined him no further. |
| Повторю еще раз. Сохранилась и у нас маленькая кучка особ осторожных, уединившихся в самом начале и даже затворившихся на замок. Но какой замок устоит пред законом естественным? В самых осторожнейших семействах также точно растут девицы, которым необходимо потанцовать. И вот все эти особы тоже кончили тем, что подписались на гувернанток. Бал же предполагался такой блистательный, непомерный; рассказывали чудеса; ходили слухи о заезжих князьях с лорнетами, о десяти распорядителях, всё молодых кавалерах, с бантами на левом плече; о петербургских каких-то двигателях; о том, что Кармазинов, для приумножения сбору, согласился прочесть Merci в костюме гувернантки нашей губернии; о том, что будет “кадриль литературы”, тоже вся в костюмах, и каждый костюм будет изображать собою какое-нибудь направление. Наконец в костюме же пропляшет и какая-то “честная русская мысль”, – что уже само собою представляло совершенную новость. Как же было не подписаться? Все подписались. | I repeat again, there was still even among us a small group who held themselves aloof from the beginning, and even locked themselves up. But what lock can stand against a law of nature? Daughters will grow up even in the most careful families, and it is essential for grown-up daughters to dance. And so all these people, too, ended by subscribing to the governesses’ fund. The ball was assumed to be an entertainment so brilliant, so unprecedented; marvels were told about it; there were rumours of princes from a distance with lorgnettes; of ten stewards, all young dandies, with rosettes on their left shoulder; of some Petersburg people who were setting the thing going; there was a rumour that Karmazinov had consented to increase the subscriptions to the fund by reading his Merci in the costume of the governesses of the district; that there would be a literary quadrille all in costume, and every costume would symbolise some special line of thought; and finally that “honest Russian thought” would dance in costume—which would certainly be a complete novelty in itself. Who could resist subscribing? Every one subscribed. |
| II. | II. |
| Праздничный день по программе был разделен на две части: на литературное утро, с полудня до четырех, и потом на бал, с девяти часов во всю ночь. Но в самом этом распоряжении уже таились зародыши беспорядка. Во-первых, с самого начала в публике укрепился слух о завтраке, сейчас после литературного утра, или даже во время оного, при нарочно устроенном для того перерыве, – о завтраке, разумеется, даровом, входящем в программу, и с шампанским. Огромная цена билета (три рубля) способствовала укоренению слуха. “А то стал бы я по-пустому подписываться? Праздник предполагается сутки, ну и корми. Народ проголодается”, вот как у нас рассуждали. Я должен признаться, что сама же Юлия Михайловна и укоренила этот пагубный слух чрез свое легкомыслие. С месяц назад, еще под первым обаянием великого замысла, она лепетала о своем празднике первому встречному, а о том, что у нее будут провозглашены тосты, послала даже в одну из столичных газет. Ее, главное, прельщали тогда эти тосты: она сама хотела провозгласить их и в ожидании всё сочиняла их. Они должны были разъяснить наше главное знамя (какое? бьюсь об заклад, бедняжка так ничего и не сочинила), перейти в виде корреспонденций в столичные газеты, умилить и очаровать высшее начальство, а затем разлететься по всем губерниям, возбуждая удивление и подражание. Но для тостов необходимо шампанское, а так как шампанское нельзя же пить натощак, то само собою необходим стал и завтрак. Потом, когда уже ее усилиями устроился комитет и приступили к делу серьезнее, то ей тотчас же и ясно было доказано, что если мечтать о пирах, то на гувернанток очень мало останется, даже и при богатейшем сборе. Вопрос представил таким образом два исхода: Вальтасаровский пир и тосты, и рублей девяносто на гувернанток, или – осуществление значительного сбора, при празднике так сказать только для формы. Комитет, впрочем, только хотел задать страху, сам же, конечно, придумал третье решение, примиряющее и благоразумное, то” есть весьма порядочный праздник во всех отношениях, только без шампанского, и таким образом в остатке сумма весьма приличная, гораздо больше девяноста рублей. Но Юлия Михайловна не согласилась; ее характер презирал мещанскую средину. Она тут же положила, что если первая мысль неосуществима, то немедленно и всецело броситься в обратную крайность, то-есть осуществить колоссальный сбор на зависть всем губерниям. “Должна же наконец понять публика”, заключила она свою пламенную комитетскую речь, “что достижение общечеловеческих целей несравненно возвышеннее минутных наслаждений телесных, что праздник в сущности есть только провозглашение великой идеи, а потому должно удовольствоваться самым экономическим, немецким балком, единственно для аллегории и если уж совсем без этого несносного бала обойтись невозможно!” до того она вдруг возненавидела его. Но ее наконец успокоили. Тогда-то, например, выдумали и предложили “кадриль литературы” и прочие эстетические вещи, для замещения ими наслаждений телесных. Тогда же и Кармазинов окончательно согласился прочесть Merci (а до тех пор только томил и мямлил) и тем истребить даже самую идею еды в умах нашей невоздержной публики. Таким образом опять-таки бал становился великолепнейшим торжеством, хотя и не в том уже роде. А чтобы не уходить совсем в облака, решили, что в начале бала можно будет подать чаю с лимоном и кругленьким печением, потом оршад и лимонад, а под конец даже и мороженое, но и только. Для тех же, которые непременно всегда и везде ощущают голод и, главное, жажду – можно открыть в конце анфилады комнат особый буфет, которым и займется Прохорыч (главный клубный повар) и – впрочем под строжайшим надзором комитета – будет подавать что угодно, но за особую плату, а для того нарочно объявить в дверях залы надписью, что буфет – вне программы. Но утром положили совсем не открывать буфета, чтобы не помешать чтению, несмотря на то, что буфет назначался за пять комнат до белой залы, в которой Кармазинов согласился прочесть Merci. Любопытно, что этому событию, то-есть чтению Merci, кажется, придали в комитете слишком уже колоссальное значение, и даже самые практические люди. Что же до людей поэтических, то предводительша, например, объявила Кармазинову, что она после чтения велит тотчас же вделать в стену своей белой залы мраморную доску с золотою надписью, что такого-то числа и года, здесь, на сем месте, великий русский и европейский писатель, кладя перо, прочел Merci и таким образом в первый раз простился с русскою публикой в лице представителей нашего города, и что эту надпись все уже прочтут на бале, то-есть всего только пять часов спустя после того, как будет прочитано Merci. Я наверно знаю, что Кармазинов-то главное и потребовал, чтобы буфета утром не было, пока он будет читать, ни под каким видом, несмотря на замечания иных комитетских, что это не совсем в наших нравах. | The programme of the fête was divided into two parts: the literary matinée from midday till four o’clock, and afterwards a ball from ten o’clock onwards through the night. But in this very programme there lay concealed germs of disorder. In the first place, from the very beginning a rumour had gained ground among the public concerning a luncheon immediately after the literary matinée, or even while it was going on, during an interval arranged expressly for it—a free luncheon, of course, which would form part of the programme and be accompanied by champagne. The immense price of the tickets (three roubles) tended to confirm this rumour. “As though one would subscribe for nothing? The fête is arranged for twenty-four hours, so food must be provided. People will get hungry.” This was how people reasoned in the town. I must admit that Yulia Mihailovna did much to confirm this disastrous rumour by her own heedlessness. A month earlier, under the first spell of the great project, she would babble about it to anyone she met; and even sent a paragraph to one of the Petersburg papers about the toasts and speeches arranged for her fête. What fascinated her most at that time was the idea of these toasts; she wanted to propose them herself and was continually composing them in anticipation. They were to make clear what was their banner (what was it? I don’t mind betting that the poor dear composed nothing after all), they were to get into the Petersburg and Moscow papers, to touch and fascinate the higher powers and then to spread the idea over all the provinces of Russia, rousing people to wonder and imitation. But for toasts, champagne was essential, and as champagne can’t be drunk on an empty stomach, it followed that a lunch was essential too. Afterwards, when by her efforts a committee had been formed and had attacked the subject more seriously, it was proved clearly to her at once that if they were going to dream of banquets there would be very little left for the governesses, however well people subscribed. There were two ways out of the difficulty: either Belshazzar’s feast with toasts and speeches, and ninety roubles for the governesses, or a considerable sum of money with the fête only as a matter of form to raise it. The committee, however, only wanted to scare her, and had of course worked out a third course of action, which was reasonable and combined the advantages of both, that is, a very decent fête in every respect only without champagne, and so yielding a very respectable sum, much more than ninety roubles. But Yulia Mihailovna would not agree to it: her proud spirit revolted from paltry compromise. She decided at once that if the original idea could not be carried out they should rush to the opposite extreme, that is, raise an enormous subscription that would be the envy of other provinces. “The public must understand,” she said at the end of her flaming speech to the committee, “that the attainment of an object of universal human interest is infinitely loftier than the corporeal enjoyments of the passing moment, that the fête in its essence is only the proclamation of a great idea, and so we ought to be content with the most frugal German ball simply as a symbol, that is, if we can’t dispense with this detestable ball altogether,” so great was the aversion she suddenly conceived for it. But she was pacified at last. It was then that “the literary quadrille” and the other æsthetic items were invented and proposed as substitutes for the corporeal enjoyments. It was then that Karmazinov finally consented to read Merci (until then he had only tantalised them by his hesitation) and so eradicate the very idea of victuals from the minds of our incontinent public. So the ball was once more to be a magnificent function, though in a different style. And not to be too ethereal it was decided that tea with lemon and round biscuits should be served at the beginning of the ball, and later on “orchade” and lemonade and at the end even ices—but nothing else. For those who always and everywhere are hungry and, still more, thirsty, they might open a buffet in the farthest of the suite of rooms and put it in charge of Prohorovitch, the head cook of the club, who would, subject to the strict supervision of the committee, serve whatever was wanted, at a fixed charge, and a notice should be put up on the door of the hall that refreshments were extra. But on the morning they decided not to open the buffet at all for fear of disturbing the reading, though the buffet would have been five rooms off the White Hall in which Karmazinov had consented to read Merci. It is remarkable that the committee, and even the most practical people in it, attached enormous consequence to this reading. As for people of poetical tendencies, the marshal’s wife, for instance, informed Karmazinov that after the reading she would immediately order a marble slab to be put up in the wall of the White Hall with an inscription in gold letters, that on such a day and year, here, in this place, the great writer of Russia and of Europe had read Merci on laying aside his pen, and so had for the first time taken leave of the Russian public represented by the leading citizens of our town, and that this inscription would be read by all at the ball, that is, only five hours after Merci had been read. I know for a fact that Karmazinov it was who insisted that there should be no buffet in the morning on any account, while he was reading, in spite of some protests from members of the committee that this was rather opposed to our way of doing things. Akirill.com |
| В таком положении были дела, когда в городе всё еще продолжали верить в Вальтасаровский пир, то-есть в буфет от комитета; верили до последнего часа. Даже барышни мечтали о множестве конфет и варенья и еще чего-то неслыханного. Все знали, что сбор осуществился богатейший, что ломится весь город, что едут из уездов и недостает билетов. Известно было тоже, что сверх положенной цены состоялись и значительные пожертвования: Варвара Петровна, например, заплатила за свой билет триста рублей и отдала на украшение залы все цветы из своей оранжереи. Предводительша (член комитета) дала дом и освещение; клуб – музыку и прислугу и на весь день уступил Прохорыча. Были и еще пожертвования, хотя и не столь крупные, так что даже приходила мысль сбавить первоначальную цену билета с трех рублей на два. Комитет действительно сперва опасался, что по три рубля не поедут барышни, и предлагал устроить как-нибудь билеты посемейные, а именно, чтобы каждое семейство платило за одну лишь барышню, а все остальные барышни, принадлежащие к этой фамилии, хотя бы в числе десяти экземпляров, входили даром. Но все опасения оказались напрасными: напротив, барышни-то и явились. Даже самые беднейшие чиновники привезли своих девиц и, слишком ясно, не будь у них девиц, им самим и в мысль не пришло бы подписаться. Один ничтожнейший секретарь привез всех своих семерых дочерей, не считая, разумеется, супруги, и еще племянницу, и каждая из этих особ держала в руке входной трехрублевый билет. Можно однако представить, какая была в городе революция! Взять уже то, что так как праздник был разделен на два отделения, то и костюмов дамских потребовалось по два на каждую, – утренний для чтения и бальный для танцев. Многие из среднего класса, как оказалось потом, заложили к этому дню всё, даже семейное белье, даже простыни и чуть ли не тюфяки нашим жидам, которых как нарочно, вот уже два года, ужасно много укрепилось в нашем городе и наезжает чем дальше, тем больше. Почти все чиновники забрали вперед жалованье, а иные помещики продали необходимый скот, и всё только чтобы привезти маркизами своих барышень и быть никого не хуже. Великолепие костюмов на сей раз было по нашему месту неслыханное. Город еще за две недели был начинен семейными анекдотами, которые все тотчас же переносились ко двору Юлии Михайловны нашими зубоскалами. Стали ходить семейные карикатуры. Я сам видел в альбоме Юлии Михайловны несколько в этом роде рисунков. Обо всем этом стало слишком хорошо известно там, откуда выходили анекдоты; – вот почему, мне кажется, и наросла такая ненависть в семействах к Юлии Михайловне в самое последнее время. Теперь все бранятся и вспоминая скрежещут зубами. Но ясно было еще заране, что не угоди тогда в чем-нибудь комитет, оплошай в чем-нибудь бал, и взрыв негодования будет неслыханный. Вот почему всяк про себя и ожидал скандала; а если уж так его ожидали, то как мог он не осуществиться? | This was the position of affairs, while in the town people were still reckoning on a Belshazzar feast, that is, on refreshments provided by the committee; they believed in this to the last hour. Even the young ladies were dreaming of masses of sweets and preserves, and something more beyond their imagination. Every one knew that the subscriptions had reached a huge sum, that all the town was struggling to go, that people were driving in from the surrounding districts, and that there were not tickets enough. It was known, too, that there had been some large subscriptions apart from the price paid for tickets: Varvara Petrovna, for instance, had paid three hundred roubles for her ticket and had given almost all the flowers from her conservatory to decorate the room. The marshal’s wife, who was a member of the committee, provided the house and the lighting; the club furnished the music, the attendants, and gave up Prohorovitch for the whole day. There were other contributions as well, though lesser ones, so much so indeed that the idea was mooted of cutting down the price of tickets from three roubles to two. Indeed, the committee were afraid at first that three roubles would be too much for young ladies to pay, and suggested that they might have family tickets, so that every family should pay for one daughter only, while the other young ladies of the family, even if there were a dozen specimens, should be admitted free. But all their apprehensions turned out to be groundless: it was just the young ladies who did come. Even the poorest clerks brought their girls, and it was quite evident that if they had had no girls it would never have occurred to them to subscribe for tickets. One insignificant little secretary brought all his seven daughters, to say nothing of his wife and a niece into the bargain, and every one of these persons held in her hand an entrance ticket that cost three roubles. It may be imagined what an upheaval it made in the town! One has only to remember that as the fête was divided into two parts every lady needed two costumes for the occasion—a morning one for the matinée and a ball dress for the evening. Many middle-class people, as it appeared afterwards, had pawned everything they had for that day, even the family linen, even the sheets, and possibly the mattresses, to the Jews, who had been settling in our town in great numbers during the previous two years and who became more and more numerous as time went on. Almost all the officials had asked for their salary in advance, and some of the landowners sold beasts they could ill spare, and all simply to bring their ladies got up as marchionesses, and to be as good as anybody. The magnificence of dresses on this occasion was something unheard of in our neighbourhood. For a fortnight beforehand the town was overflowing with funny stories which were all brought by our wits to Yulia Mihailovna’s court. Caricatures were passed from hand to hand. I have seen some drawings of the sort myself, in Yulia Mihailovna’s album. All this reached the ears of the families who were the source of the jokes; I believe this was the cause of the general hatred of Yulia Mihailovna which had grown so strong in the town. People swear and gnash their teeth when they think of it now. But it was evident, even at the time, that if the committee were to displease them in anything, or if anything went wrong at the ball, the outburst of indignation would be something surprising. That’s why every one was secretly expecting a scandal; and if it was so confidently expected, how could it fail to come to pass? Akirill.com |
| Ровно в полдень загремел оркестр. Будучи в числе распорядителей, то-есть в числе двенадцати “молодых людей с бантом”, я сам своими глазами видел, как начался этот позорной памяти день. Началось с непомерной давки у входа. Как это случилось, что всё оплошало с самого первого шагу, начиная с полиции? Я настоящую публику не виню: отцы семейств не только не теснились и никого не теснили, несмотря на чины свои, но, напротив, говорят, сконфузились еще на улице, видя необычайный по нашему городу напор толпы, которая осаждала подъезд и рвалась на приступ, а не просто входила. Меж тем экипажи всё подъезжали и наконец запрудили улицу. Теперь, когда пишу, я имею твердые данные утверждать, что некоторые из мерзейшей сволочи нашего города были просто проведены Лямшиным и Липутиным без билетов, а может быть и еще кое-кем состоявшими в распорядителях, как и я. По крайней мере явились даже совсем неизвестные личности, съехавшиеся из уездов и еще откуда-то. Эти дикари, только лишь вступали в залу, тотчас же в одно слово (точно их подучили) осведомлялись, где буфет, и узнав, что нет буфета, безо всякой политики и с необычною до сего времени у нас дерзостию начинали браниться. Правда, иные из них пришли пьяные. Некоторые были поражены как дикие великолепием залы предводительши, так как ничего подобного никогда не видывали, и, входя, на минуту затихали и осматривались разиня рот. Эта большая Белая Зала хотя и ветхой уже постройки была в самом деле великолепна: огромных размеров, в два света, с расписанным по-старинному и отделанным под золото потолком, с хорами, с зеркальными простенками, с красною по белому драпировкою, с мраморными статуями (какими ни на есть, но всё же статуями), с старинною, тяжелою, наполеоновского времени мебелью, белою с золотом и обитою красным бархатом. В описываемый момент в конце залы возвышалась высокая эстрада для имеющих читать литераторов, а вся зала сплошь была уставлена, как партер театра, стульями с широкими проходами для публики. Но после первых минут удивления начинались самые бессмысленные вопросы и заявления. “Мы может быть еще и не хотим чтения… Мы деньги заплатили… Публика нагло обманута… Мы хозяева, а не Лембки!” Одним словом, точно их для этого и впустили. Особенно вспоминаю одно столкновение, в котором отличился вчерашний заезжий князек, бывший вчера утром у Юлии Михайловны, в стоячих воротничках и с видом деревянной куклы. Он тоже, по неотступной ее просьбе, согласился пришпилить к своему левому плечу бант и стать нашим товарищем-распорядителем. Оказалось, что эта немая восковая фигура на пружинах умела если не говорить, то в своем роде действовать. Когда к нему пристал один рябой колоссальный отставной капитан, опираясь на целую кучку всякой толпившейся за ним сволочи: куда пройти в буфет? – он мигнул квартальному. Указание было немедленно выполнено: несмотря на брань пьяного капитана, его вытащили из залы. Меж тем начала наконец появляться и “настоящая” публика и тремя длинными нитями потянулась по трем проходам между стульями. Беспорядочный элемент стал утихать, но у публики, даже у самой “чистой”, был недовольный и изумленный вид; иные же из дам просто были испуганы. Akirill.com | The orchestra struck up punctually at midday. Being one of the stewards, that is, one of the twelve “young men with a rosette,” I saw with my own eyes how this day of ignominious memory began. It began with an enormous crush at the doors. How was it that everything, including the police, went wrong that day? I don’t blame the genuine public: the fathers of families did not crowd, nor did they push against anyone, in spite of their position. On the contrary, I am told that they were disconcerted even in the street, at the sight of the crowd shoving in a way unheard of in our town, besieging the entry and taking it by assault, instead of simply going in. Meanwhile the carriages kept driving up, and at last blocked the street. Now, at the time I write, I have good grounds for affirming that some of the lowest rabble of our town were brought in without tickets by Lyamshin and Liputin, possibly, too, by other people who were stewards like me. Anyway, some complete strangers, who had come from the surrounding districts and elsewhere, were present. As soon as these savages entered the hall they began asking where the buffet was, as though they had been put up to it beforehand, and learning that there was no buffet they began swearing with brutal directness, and an unprecedented insolence; some of them, it is true, were drunk when they came. Some of them were dazed like savages at the splendour of the hall, as they had never seen anything like it, and subsided for a minute gazing at it open-mouthed. This great White Hall really was magnificent, though the building was falling into decay: it was of immense size, with two rows of windows, with an old-fashioned ceiling covered with gilt carving, with a gallery with mirrors on the walls, red and white draperies, marble statues (nondescript but still statues) with heavy old furniture of the Napoleonic period, white and gold, upholstered in red velvet. At the moment I am describing, a high platform had been put up for the literary gentlemen who were to read, and the whole hall was filled with chairs like the parterre of a theatre with wide aisles for the audience. But after the first moments of surprise the most senseless questions and protests followed. “Perhaps we don’t care for a reading.… We’ve paid our money.… The audience has been impudently swindled.… This is our entertainment, not the Lembkes!” They seemed, in fact, to have been let in for this purpose. I remember specially an encounter in which the princeling with the stand-up collar and the face of a Dutch doll, whom I had met the morning before at Yulia Mihailovna’s, distinguished himself. He had, at her urgent request, consented to pin a rosette on his left shoulder and to become one of our stewards. It turned out that this dumb wax figure could act after a fashion of his own, if he could not talk. When a colossal pockmarked captain, supported by a herd of rabble following at his heels, pestered him by asking “which way to the buffet?” he made a sign to a police sergeant. His hint was promptly acted upon, and in spite of the drunken captain’s abuse he was dragged out of the hall. Meantime the genuine public began to make its appearance, and stretched in three long files between the chairs. The disorderly elements began to subside, but the public, even the most “respectable” among them, had a dissatisfied and perplexed air; some of the ladies looked positively scared. |
| Наконец разместилась; утихла и музыка. Стали сморкаться, осматриваться. Ожидали с слишком уже торжественным видом – что уже само по себе всегда дурной признак. Но “Лембок” еще не было. Шелки, бархаты, бриллианты сияли и горели со всех сторон; по воздуху разнеслось благовоние. Мужчины были при всех орденах, а старички так даже в мундирах. Явилась наконец и предводительша, вместе с Лизой. Никогда еще Лиза не была так ослепительно прелестна как в это утро и в таком пышном туалете. Волосы ее были убраны в локонах, глаза сверкали, на лице сияла улыбка. Она видимо произвела эффект; ее осматривали, про нее шептались. Говорили, что она ищет глазами Ставрогина, но ни Ставрогина, ни Варвары Петровны не было. Я не понял тогда выражения ее лица: почему столько счастья, радости, энергии, силы было в этом лице? Я припоминал вчерашний случай и становился втупик. Но “Лембков” однако всё еще не было. Это была уже ошибка. Я после узнал, что Юлия Михайловна до последней минуты ожидала Петра Степановича, без которого в последнее время и ступить не могла, несмотря на то, что никогда себе в этом не сознавалась. Замечу в скобках, что Петр Степанович накануне, в последнем комитетском заседании, отказался от распорядительского банта, чем очень ее огорчил, даже до слез. К удивлению, а потом и к чрезвычайному ее смущению (о чем объявляю вперед) он исчез на всё утро и на литературное чтение совсем не явился, так что до самого вечера его никто не встречал. Наконец публика начала обнаруживать явное нетерпение. На эстраде тоже никто не показывался. В задних рядах начали аплодировать, как в театре. Старики и барыни хмурились: “Лембки очевидно уже слишком важничали”. Даже в лучшей части публики начался нелепый шепот о том, что праздника пожалуй и в самом деле не будет, что сам Лембке пожалуй и в самом деле так нездоров, и пр., и пр. Но слава богу Лембке наконец явились: он вел ее под руку; я признаюсь, и сам ужасно опасался за их появление. Но басни, стало быть, падали, и правда брала свое. Публика как будто отдохнула. Сам Лембке, казалось, был в полном здоровьи, как, помню, заключили и все, потому что можно представить, сколько на него обратилось взглядов. Замечу для характеристики, что и вообще очень мало было таких из нашего высшего общества, которые предполагали, что Лембке чем-нибудь таким нездоров; деяния же его находили совершенно нормальными и даже так, что вчерашнюю утрешнюю историю на площади приняли с одобрением. “Так-то бы и сначала, – говорили сановники. – А то приедут филантропами, а кончат всё тем же, не замечая, что оно для самой филантропии необходимо”, – так по крайней мере рас” судили в клубе. Осуждали только, что он при этом погорячился:-“Это надо бы хладнокровнее, ну да человек внове”, говорили знатоки. С такою же жадностью все взоры обратились и к Юлии Михайловне. Конечно никто не в праве требовать от меня как от рассказчика слишком точных подробностей касательно одного пункта: тут тайна, тут женщина; но я знаю только одно: в вечеру вчерашнего дня она вошла в кабинет Андрея Антоновича и пробыла с ним гораздо позже полуночи. Андрей Антонович был прощен и утешен. Супруги согласились во всем, всё было забыто, и когда, в конце объяснения, фон-Лембке всё-таки стал на колени, с ужасом вспоминая о главном заключительном эпизоде запрошлой ночи, то прелестная ручка, а за нею и уста супруги заградили пламенные излияния покаянных речей рыцарски деликатного, но ослабленного умилением человека. Все видели на лице ее счастье. Она шла с открытым видом и в великолепном костюме. Казалось, она была на верху желаний; праздник – цель и венец ее политики – был осуществлен. Проходя до своих мест, пред самою эстрадой, оба Лембке раскланивались и отвечали на поклоны. Они тотчас же были окружены. Предводительша встала им навстречу… Но тут случилось одно скверное недоразумение: оркестр ни с того ни с сего грянул туш, – не какой-нибудь марш, а просто столовый туш, как у нас в клубе за столом, когда на официальном обеде пьют чье-нибудь здоровье. Я теперь знаю, что об этом постарался Лямшин в своем качестве распорядителя, будто бы в честь входящих “Лембок”. Конечно он мог всегда отговориться тем, что сделал по глупости или по чрезмерной ревности… Увы, я еще не знал тогда, что они об отговорках уже не заботились и с сегодняшним днем всё заканчивали. Но тушем не кончилось: вместе с досадным недоумением и улыбками публики вдруг в конце залы и на хорах раздалось ура, тоже как бы в честь Лембке. Голосов было немного, но, признаюсь, они продолжались некоторое время. Юлия Михайловна вспыхнула, глаза ее засверкали. Лембке остановился у своего места и, обернувшись в сторону кричавших, величественно и строго оглядывал залу… Его поскорее посадили. Я опять со страхом приметил на его лице ту опасную улыбку, с которою он стоял вчера поутру в гостиной своей супруги и смотрел на Степана Трофимовича, прежде чем к нему подошел. Мне показалось, что и теперь в его лице какое-то зловещее выражение и, что хуже всего, несколько комическое, – выражение существа, приносящего так-и-быть себя в жертву, чтобы только угодить высшим целям своей супруги… Юлия Михайловна наскоро поманила меня к себе и пошептала, чтоб я бежал к Кармазинову и умолял его начинать. И вот только что я успел повернуться, произошла другая мерзость, но только гораздо сквернее первой. На эстраде, на пустой эстраде, куда до сей минуты обращались все взоры и все ожидания и где только и видели небольшой стол, пред ним стул, а на столе стакан воды на серебряном подносике, – на пустой эстраде вдруг мелькнула колоссальная фигура капитана Лебядкина во фраке и в белом галстуке. Я так был поражен, что не поверил глазам своим. Капитан, казалось, сконфузился и приостановился в углублении эстрады. Вдруг в публике послышался крик: “Лебядкин! ты?” Глупая красная рожа капитана (он был совершенно пьян) при, этом оклике раздвинулась широкою тупою улыбкой. Он поднял руку, потер ею лоб, тряхнул своею мохнатою головой и, как будто решившись на всё, шагнул два шага вперед и – вдруг фыркнул смехом, не громким, но заливчатым, длинным, счастливым, от которого заколыхалась вся его дебелая масса и съежились глазки. При этом виде чуть не половина публики засмеялась, двадцать человек зааплодировали. Публика серьезная мрачно переглядывалась; всё однако продолжалось не более полуминуты. На эстраду вдруг взбежали Липутин с своим распорядительским бантом и двое слуг; они осторожно подхватили капитана под руки, а Липутин что-то пошептал ему. Капитан нахмурился, пробормотал: “А ну, коли так”, махнул рукой, повернул к публике свою огромную спину и скрылся с провожатыми. Но мгновение спустя, Липутин опять вскочил на эстраду. На губах его была самая сладчайшая из всегдашних его улыбок, обыкновенно напоминающих уксус с сахаром, а в руках листок почтовой бумаги. Мелкими, но частыми шагами подошел он к переднему краю эстрады. | At last all were seated; the music ceased. People began blowing their noses and looking about them. They waited with too solemn an air—which is always a bad sign. But nothing was to be seen yet of the Lembkes. Silks, velvets, diamonds glowed and sparkled on every side; whiffs of fragrance filled the air. The men were wearing all their decorations, and the old men were even in uniform. At last the marshal’s wife came in with Liza. Liza had never been so dazzlingly charming or so splendidly dressed as that morning. Her hair was done up in curls, her eyes sparkled, a smile beamed on her face. She made an unmistakable sensation: people scrutinised her and whispered about her. They said that she was looking for Stavrogin, but neither Stavrogin nor Varvara Petrovna were there. At the time I did not understand the expression of her face: why was there so much happiness, such joy, such energy and strength in that face? I remembered what had happened the day before and could not make it out. But still the Lembkes did not come. This was distinctly a blunder. I learned that Yulia Mihailovna waited till the last minute for Pyotr Stepanovitch, without whom she could not stir a step, though she never admitted it to herself. I must mention, in parenthesis, that on the previous day Pyotr Stepanovitch had at the last meeting of the committee declined to wear the rosette of a steward, which had disappointed her dreadfully, even to the point of tears. To her surprise and, later on, her extreme discomfiture (to anticipate things) he vanished for the whole morning and did not make his appearance at the literary matinée at all, so that no one met him till evening. At last the audience began to manifest unmistakable signs of impatience. No one appeared on the platform either. The back rows began applauding, as in a theatre. The elderly gentlemen and the ladies frowned. “The Lembkes are really giving themselves unbearable airs.” Even among the better part of the audience an absurd whisper began to gain ground that perhaps there would not be a fête at all, that Lembke perhaps was really unwell, and so on and so on. But, thank God, the Lembkes at last appeared, she was leaning on his arm; I must confess I was in great apprehension myself about their appearance. But the legends were disproved, and the truth was triumphant. The audience seemed relieved. Lembke himself seemed perfectly well. Every one, I remember, was of that opinion, for it can be imagined how many eyes were turned on him. I may mention, as characteristic of our society, that there were very few of the better-class people who saw reason to suppose that there was anything wrong with him; his conduct seemed to them perfectly normal, and so much so that the action he had taken in the square the morning before was accepted and approved. “That’s how it should have been from the first,” the higher officials declared. “If a man begins as a philanthropist he has to come to the same thing in the end, though he does not see that it was necessary from the point of view of philanthropy itself”—that, at least, was the opinion at the club. They only blamed him for having lost his temper. “It ought to have been done more coolly, but there, he is a new man,” said the authorities. All eyes turned with equal eagerness to Yulia Mihailovna. Of course no one has the right to expect from me an exact account in regard to one point: that is a mysterious, a feminine question. But I only know one thing: on the evening of the previous day she had gone into Andrey Antonovitch’s study and was there with him till long after midnight. Andrey Antonovitch was comforted and forgiven. The husband and wife came to a complete understanding, everything was forgotten, and when at the end of the interview Lembke went down on his knees, recalling with horror the final incident of the previous night, the exquisite hand, and after it the lips of his wife, checked the fervent flow of penitent phrases of the chivalrously delicate gentleman who was limp with emotion. Every one could see the happiness in her face. She walked in with an open-hearted air, wearing a magnificent dress. She seemed to be at the very pinnacle of her heart’s desires, the fête—the goal and crown of her diplomacy—was an accomplished fact. As they walked to their seats in front of the platform, the Lembkes bowed in all directions and responded to greetings. They were at once surrounded. The marshal’s wife got up to meet them. But at that point a horrid misunderstanding occurred; the orchestra, apropos of nothing, struck up a flourish, not a triumphal march of any kind, but a simple flourish such as was played at the club when some one’s health was drunk at an official dinner. I know now that Lyamshin, in his capacity of steward, had arranged this, as though in honour of the Lembkes’ entrance. Of course he could always excuse it as a blunder or excessive zeal.… Alas! I did not know at the time that they no longer cared even to find excuses, and that all such considerations were from that day a thing of the past. But the flourish was not the end of it: in the midst of the vexatious astonishment and the smiles of the audience there was a sudden “hurrah” from the end of the hall and from the gallery also, apparently in Lembke’s honour. The hurrahs were few, but I must confess they lasted for some time. Yulia Mihailovna flushed, her eyes flashed. Lembke stood still at his chair, and turning towards the voices sternly and majestically scanned the audience.… They hastened to make him sit down. I noticed with dismay the same dangerous smile on his face as he had worn the morning before, in his wife’s drawing-room, when he stared at Stepan Trofimovitch before going up to him. It seemed to me that now, too, there was an ominous, and, worst of all, a rather comic expression on his countenance, the expression of a man resigned to sacrifice himself to satisfy his wife’s lofty aims.… Yulia Mihailovna beckoned to me hurriedly, and whispered to me to run to Karmazinov and entreat him to begin. And no sooner had I turned away than another disgraceful incident, much more unpleasant than the first, took place. On the platform, the empty platform, on which till that moment all eyes and all expectations were fastened, and where nothing was to be seen but a small table, a chair in front of it, and on the table a glass of water on a silver salver—on the empty platform there suddenly appeared the colossal figure of Captain Lebyadkin wearing a dress-coat and a white tie. I was so astounded I could not believe my eyes. The captain seemed confused and remained standing at the back of the platform. Suddenly there was a shout in the audience, “Lebyadkin! You?” The captain’s stupid red face (he was hopelessly drunk) expanded in a broad vacant grin at this greeting. He raised his hand, rubbed his forehead with it, shook his shaggy head and, as though making up his mind to go through with it, took two steps forward and suddenly went off into a series of prolonged, blissful, gurgling, but not loud guffaws, which made him screw up his eyes and set all his bulky person heaving. This spectacle set almost half the audience laughing, twenty people applauded. The serious part of the audience looked at one another gloomily; it all lasted only half a minute, however. Liputin, wearing his steward’s rosette, ran on to the platform with two servants; they carefully took the captain by both arms, while Liputin whispered something to him. The captain scowled, muttered “Ah, well, if that’s it!” waved his hand, turned his huge back to the public and vanished with his escort. But a minute later Liputin skipped on to the platform again. He was wearing the sweetest of his invariable smiles, which usually suggested vinegar and sugar, and carried in his hands a sheet of note-paper. With tiny but rapid steps he came forward to the edge of the platform. Akirill.com |
| – Господа, – обратился он к публике, – по недосмотру произошло комическое недоразумение, которое и устранено; но я с надеждою взял на себя поручение и глубокую, самую почтительную просьбу одного из местных здешних наших стихотворцев… Проникнутый гуманною и высокою целью… несмотря на свой вид… тою самою целью, которая соединила нас всех… отереть слезы бедных образованных девушек нашей губернии… Этот господин, то-есть я хочу сказать, этот здешний поэт… при желании сохранить инкогнито… очень желал бы видеть свое стихотворение прочитанным пред началом бала… то-есть, я хотел сказать, чтения. Хотя это стихотворение не в программе и не входит… потому что полчаса как доставлено… но нам (кому нам? Я слово в слово привожу эту отрывистую и сбивчивую речь) показалось, что по замечательной наивности чувства, соединенного с замечательною тоже веселостью, стихотворение могло бы быть прочитано, то-есть не как нечто серьезное, а как нечто подходящее к торжеству… Одним словом, к идее… Тем более, что несколько строк… и хотел просить разрешения благосклоннейшей публики. | “Ladies and gentlemen,” he said, addressing the public, “through our inadvertency there has arisen a comical misunderstanding which has been removed; but I’ve hopefully undertaken to do something at the earnest and most respectful request of one of our local poets. Deeply touched by the humane and lofty object … in spite of his appearance … the object which has brought us all together … to wipe away the tears of the poor but well-educated girls of our province … this gentleman, I mean this local poet … although desirous of preserving his incognito, would gladly have heard his poem read at the beginning of the ball … that is, I mean, of the matinée. Though this poem is not in the programme … for it has only been received half an hour ago … yet it has seemed to us”—(Us? Whom did he mean by us? I report his confused and incoherent speech word for word)—“that through its remarkable naïveté of feeling, together with its equally remarkable gaiety, the poem might well be read, that is, not as something serious, but as something appropriate to the occasion, that is to the idea … especially as some lines … And I wanted to ask the kind permission of the audience.” |
| – Читайте! – рявкнул голос в конце залы. | “Read it!” boomed a voice at the back of the hall. |
| – Так читать-с? | “Then I am to read it?” |
| – Читайте, читайте! – раздалось много голосов. | “Read it, read it!” cried many voices. |
| – Я прочту-с, с позволения публики, – покривился опять Липутин всё с тою же сахарною улыбкой. Он всё-таки как бы не решался, и мне даже показалось, что он в волнении. При всей дерзости этих людей всё-таки иногда они спотыкаются. Впрочем семинарист не споткнулся бы, а Липутин всё же принадлежал к обществу прежнему. | “With the permission of the audience I will read it,” Liputin minced again, still with the same sugary smile. He still seemed to hesitate, and I even thought that he was rather excited. These people are sometimes nervous in spite of their impudence. A divinity student would have carried it through without winking, but Liputin did, after all, belong to the last generation. |
| – Я предупреждаю, то-есть имею честь предупредить, что это всё-таки не то чтоб ода, как писались прежде на праздники, а это почти так-сказать шутка, но при несомненном чувстве, соединенном с игривою веселостью и так-сказать при самореальнейшей правде. | “I must say, that is, I have the honour to say by way of preface, that it is not precisely an ode such as used to be written for fêtes, but is rather, so to say, a jest, but full of undoubted feeling, together with playful humour, and, so to say, the most realistic truthfulness.” |
| – Читай, читай! | “Read it, read it!” |
| Он развернул бумажку. Разумеется, его никто не успел остановить. К тому же, он являлся с своим распорядительским бантом. Звонким голосом он продекламировал: | He unfolded the paper. No one of course was in time to stop him. Besides, he was wearing his steward’s badge. In a ringing voice he declaimed: |
| – Отечественной гувернантке здешних мест от поэта с праздника. | “To the local governesses of the Fatherland from the poet at the fête: |
| Здравствуй, здравствуй, гувернантка! | “Governesses all, good morrow, |
| Веселись и торжествуй. | Triumph on this festive day. |
| Ретроградка иль Жорж-Зандка, | Retrograde or vowed George-Sander— |
| Всё равно теперь ликуй! | Never mind, just frisk away!” |
| – Да это Лебядкина! Лебядкина и есть! – отозвалось несколько голосов. Раздался смех и даже аплодисмент, хотя и немногочисленный. | “But that’s Lebyadkin’s! Lebyadkin’s!” cried several voices. There was laughter and even applause, though not from very many. |
| Учишь ты детей сопливых | “Teaching French to wet-nosed children, |
| По-французски букварю | You are glad enough to think |
| И подмигивать готова, | You can catch a worn-out sexton— |
| Чтобы взял, хоть понмарю! | Even he is worth a wink!” |
| – Ура! ура! | “Hurrah! hurrah!” |
| Но в наш век реформ великих | “But in these great days of progress, |
| Не возьмет и пономарь; | Ladies, to your sorrow know, |
| Надо, барышня, “толиких”, | You can’t even catch a sexton, |
| Или снова за букварь. | If you have not got a ‘dot’.” |
| – Именно, именно, вот это реализм, без “толиких” ни шагу! | “To be sure, to be sure, that’s realism. You can’t hook a husband without a ‘dot’!” |
| Но теперь, когда, пируя, | “But, henceforth, since through our feasting |
| Мы собрали капитал, | Capital has flowed from all, |
| И приданое, танцуя, | And we send you forth to conquest |
| Шлем тебе из этих зал, – | Dancing, dowried from this hall— |
| Ретроградка иль Жорж-Зандка, | Retrograde or vowed George-Sander, |
| Всё равно, теперь ликуй! | Never mind, rejoice you may, |
| Ты с приданым гувернантка, | You’re a governess with a dowry, |
| Плюй на всё и торжествуй! | Spit on all and frisk away!” |
| Признаюсь, я не верил ушам своим. Тут была такая явная наглость, что возможности не было извинить Липутина даже глупостью. А Липутин уж как был не глуп. Намерение было ясное, для меня по крайней мере: как будто торопились беспорядком. Некоторые стихи этого идиотского стихотворения, например самый последний, были такого рода, что никакая глупость не могла бы его допустить. Липутин, кажется, и сам почувствовал, что слишком много взял на себя: совершив свой подвиг, он так опешил от собственной дерзости, что даже не уходил с эстрады и стоял, как будто желая что-то еще прибавить. Он верно предполагал, что выйдет как-нибудь в другом роде; но даже кучка безобразников, аплодировавшая во время выходки, вдруг замолкла, тоже как бы опешившая. Глупее всего, что многие из них приняли всю выходку патетически, т.-е. вовсе не за пасквиль, а действительно за реальную правду насчет гувернантки, за стишки с направлением. Но излишняя развязность стихов поразила наконец и их. Что же до всей публики, то вся зала не только была скандализована, но видимо обиделась. Я не ошибаюсь, передавая впечатление. Юлия Михайловна говорила потом, что еще мгновение, и она бы упала в обморок. Один из самых наипочтеннейших старичков поднял свою старушку и оба вышли из залы под провожавшими их тревожными взглядами публики. Кто знает, может быть пример увлек бы и еще некоторых, если бы в ту минуту не явился на эстраду сам Кармазинов, во фраке и в белом галстуке и с тетрадью в руке. Юлия Михайловна обратила на него восторженный взгляд, как на избавителя… Но я уже был за кулисами; мне надо было Липутина. | I must confess I could not believe my ears. The insolence of it was so unmistakable that there was no possibility of excusing Liputin on the ground of stupidity. Besides, Liputin was by no means stupid. The intention was obvious, to me, anyway; they seemed in a hurry to create disorder. Some lines in these idiotic verses, for instance the last, were such that no stupidity could have let them pass. Liputin himself seemed to feel that he had undertaken too much; when he had achieved his exploit he was so overcome by his own impudence that he did not even leave the platform but remained standing, as though there were something more he wanted to say. He had probably imagined that it would somehow produce a different effect; but even the group of ruffians who had applauded during the reading suddenly sank into silence, as though they, too, were overcome. What was silliest of all, many of them took the whole episode seriously, that is, did not regard the verses as a lampoon but actually thought it realistic and true as regards the governesses—a poem with a tendency, in fact. But the excessive freedom of the verses struck even them at last; as for the general public they were not only scandalised but obviously offended. I am sure I am not mistaken as to the impression. Yulia Mihailovna said afterwards that in another moment she would have fallen into a swoon. One of the most respectable old gentlemen helped his old wife on to her feet, and they walked out of the hall accompanied by the agitated glances of the audience. Who knows, the example might have infected others if Karmazinov himself, wearing a dress-coat and a white tie and carrying a manuscript, in his hand, had not appeared on the platform at that moment. Yulia Mihailovna turned an ecstatic gaze at him as on her deliverer.… But I was by that time behind the scenes. I was in quest of Liputin. |
| – Это вы нарочно! – проговорил я, хватая его в негодовании за руку. | “You did that on purpose!” I said, seizing him indignantly by the arm. |
| – Я ей богу никак не думал, – скорчился он тотчас же, начиная лгать и прикидываться несчастным; – стишки только что сейчас принесли, я и подумал, что как веселая шутка… | “I assure you I never thought …” he began, cringing and lying at once, pretending to be unhappy. “The verses had only just been brought and I thought that as an amusing pleasantry.…” |
| – Вовсе вы этого не подумали. Неужто вы находите эту бездарную дрянь веселою шуткой? | “You did not think anything of the sort. You can’t really think that stupid rubbish an amusing pleasantry?” |
| – Да-с, нахожу-с. | “Yes, I do.” |
| – Вы просто лжете, и вовсе вам не сейчас принесли. Вы сами это сочинили с Лебядкиным вместе, может быть еще вчера для скандалу. Последний стих непременно ваш, про пономаря тоже. Почему он вышел во фраке? Значит, вы его и читать готовили, если б он не напился пьян? | “You are simply lying, and it wasn’t brought to you just now. You helped Lebyadkin to compose it yourself, yesterday very likely, to create a scandal. The last verse must have been yours, the part about the sexton too. Why did he come on in a dress-coat? You must have meant him to read it, too, if he had not been drunk?” |
| Липутин холодно и язвительно посмотрел на меня. | Liputin looked at me coldly and ironically. |
| – Вам-то что за дело? – спросил он вдруг с странным спокойствием. | “What business is it of yours?” he asked suddenly with strange calm. |
| – Как что? Вы тоже носите этот бант… Где Петр Степанович? | “What business is it of mine? You are wearing the steward’s badge, too.… Where is Pyotr Stepanovitch?” |
| – Не знаю; здесь где-нибудь; а что? | “I don’t know, somewhere here; why do you ask?” |
| – А то, что я теперь вижу насквозь. Это просто заговор против Юлии Михайловны, чтоб оскандалить день… | “Because now I see through it. It’s simply a plot against Yulia Mihailovna so as to ruin the day by a scandal.…” |
| Липутин опять искоса посмотрел на меня: | Liputin looked at me askance again. |
| – Да вам-то что? – ухмыльнулся он, пожал плечами и отошел в сторону. | “But what is it to you?” he said, grinning. He shrugged his shoulders and walked away. |
| Меня как бы обдало. Все мои подозрения оправдывались. А я-то еще надеялся, что ошибаюсь! Что мне было делать? Я было думал посоветоваться со Степаном Трофимовичем, но тот стоял пред зеркалом, примеривал разные улыбки и беспрерывно справлялся с бумажкой, на которой у него были сделаны отметки. Ему сейчас после Кармазинова следовало выходить, и разговаривать со мною он уже был не в состоянии. Бежать к Юлии Михайловне? Но к той было рано: той надо было гораздо покрепче урок, чтоб исцелить ее от убеждения в “окруженности” и во всеобщей к ней “фанатической преданности”. Она бы мне не поверила и сочла духовидцем. Да и чем она могла помочь? “Э, подумал я, да ведь и в самом деле мне-то что за дело, сниму бант и уйду домой, когда начнется”. Я так и произнес “когда начнется”, я это помню. | It came over me with a rush. All my suspicions were confirmed. Till then, I had been hoping I was mistaken! What was I to do? I was on the point of asking the advice of Stepan Trofimovitch, but he was standing before the looking-glass, trying on different smiles, and continually consulting a piece of paper on which he had notes. He had to go on immediately after Karmazinov, and was not in a fit state for conversation. Should I run to Yulia Mihailovna? But it was too soon to go to her: she needed a much sterner lesson to cure her of her conviction that she had “a following,” and that every one was “fanatically devoted” to her. She would not have believed me, and would have thought I was dreaming. Besides, what help could she be? “Eh,” I thought, “after all, what business is it of mine? I’ll take off my badge and go home when it begins.” That was my mental phrase, “when it begins”; I remember it. |
| Но надо было идти слушать Кармазинова. Оглянувшись в последний раз за кулисами, я заметил, что тут шныряет-таки довольно постороннего народа и даже женщин, выходят и уходят. Эти “за кулисы” было довольно узкое пространство, отгороженное от публики наглухо занавесью и сообщавшееся сзади через корридор с другими комнатами. Тут наши читавшие ожидали своей очереди. Но меня особенно поразил в это мгновение следующий после Степана Трофимовича лектор. Это был тоже какой-то в роде профессора (я и теперь не знаю в точности кто он такой), удалившийся добровольно из какого-то заведения после какой-то студенческой истории и заехавший зачем-то в наш город всего только несколько дней назад. Его тоже рекомендовали Юлии Михайловне, и она приняла его с благоговением. Я знаю теперь, что он был у ней всего только на одном вечере до чтения, весь тот вечер промолчал, двусмысленно улыбался шуткам и тону компании, окружавшей Юлию Михайловну, и на всех произвел впечатление неприятное надменным и в то же время до пугливости обидчивым своим видом. Это сама Юлия Михайловна его завербовала читать. Теперь он ходил из угла в угол и тоже, как и Степан Трофимович, шептал про себя, но смотрел в землю, а не в зеркало. Улыбок не примерял, хотя часто и плотоядно улыбался. Ясно, что и с ним тоже нельзя было говорить. Ростом он был мал, лет сорока на вид, лысый и плешивый, с седоватою бородкой, одет прилично. Но всего интереснее было, что он с каждым поворотом подымал вверх свой правый кулак, мотал им в воздухе над головою и вдруг опускал его вниз, как будто разбивая в прах какого-то сопротивника. Этот фокус проделывал он поминутно. Мне стало жутко. Поскорее побежал я слушать Кармазинова. | But I had to go and listen to Karmazinov. Taking a last look round behind the scenes, I noticed that a good number of outsiders, even women among them, were flitting about, going in and out. “Behind the scenes” was rather a narrow space completely screened from the audience by a curtain and communicating with other rooms by means of a passage. Here our readers were awaiting their turns. But I was struck at that moment by the reader who was to follow Stepan Trofimovitch. He, too, was some sort of professor (I don’t know to this day exactly what he was) who had voluntarily left some educational institution after a disturbance among the students, and had arrived in the town only a few days before. He, too, had been recommended to Yulia Mihailovna, and she had received him with reverence. I know now that he had only spent one evening in her company before the reading; he had not spoken all that evening, had listened with an equivocal smile to the jests and the general tone of the company surrounding Yulia Mihailovna, and had made an unpleasant impression on every one by his air of haughtiness, and at the same time almost timorous readiness to take offence. It was Yulia Mihailovna herself who had enlisted his services. Now he was walking from corner to corner, and, like Stepan Trofimovitch, was muttering to himself, though he looked on the ground instead of in the looking-glass. He was not trying on smiles, though he often smiled rapaciously. It was obvious that it was useless to speak to him either. He looked about forty, was short and bald, had a greyish beard, and was decently dressed. But what was most interesting about him was that at every turn he took he threw up his right fist, brandished it above his head and suddenly brought it down again as though crushing an antagonist to atoms. He went through this by-play every moment. It made me uncomfortable. I hastened away to listen to Karmazinov. |
| III. | III. |
| В зале опять носилось что-то неладное. Объявляю заранее: я преклоняюсь пред величием гения; но к чему же эти господа наши гении в конце своих славных лет поступают иногда совершенно как маленькие мальчики? Ну что же в том, что он Кармазинов и вышел с осанкою пятерых камергеров? Разве можно продержать на одной статье такую публику как наша целый час? Вообще я сделал замечание, что будь разгений, но в публичном легком литературном чтении нельзя занимать собою публику более двадцати минут безнаказанно. Правда, выход великого гения встречен был до крайности почтительно. Даже самые строгие старички изъявили одобрение и любопытство, а дамы так даже некоторый восторг. Аплодисмент однако был коротенький, и как-то недружный, сбившийся. Зато в задних рядах ни единой выходки, до самого того мгновения, когда господин Кармазинов заговорил, да и тут почти ничего не вышло особенно дурного, а так как будто недоразумение. Я уже прежде упоминал, что у него был слишком крикливый голос, несколько даже женственный и при том с настоящим благородным дворянским присюсюкиванием. Только лишь произнес он несколько слов, вдруг кто-то громко позволил себе засмеяться, – вероятно какой-нибудь неопытный дурачок, не видавший еще ничего светского и при том при врожденной смешливости. Но демонстрации не было ни малейшей; напротив, дураку же и зашикали, и он уничтожился. Но вот господин Кармазинов, жеманясь и тонируя, объявляет, что он “сначала ни за что не соглашался читать” (очень надо было объявлять!). “Есть, дескать, такие строки, которые до того выпеваются из сердца, что и сказать нельзя, так что этакую святыню никак нельзя нести в публику” (ну так зачем же понес?); “но так как его упросили, то он и понес, и так как сверх того он кладет перо навеки и поклялся более ни за что не писать, то уж так и быть написал эту последнюю вещь; и так как он поклялся ни за что и ничего никогда не читать в публике, то уж так и быть прочтет эту последнюю статью публике” и т. д. и т. д. всё в этом роде. | There was a feeling in the hall that something was wrong again. Let me state to begin with that I have the deepest reverence for genius, but why do our geniuses in the decline of their illustrious years behave sometimes exactly like little boys? What though he was Karmazinov, and came forward with as much dignity as five Kammerherrs rolled into one? How could he expect to keep an audience like ours listening for a whole hour to a single paper? I have observed, in fact, that however big a genius a man may be, he can’t monopolise the attention of an audience at a frivolous literary matinée for more than twenty minutes with impunity. The entrance of the great writer was received, indeed, with the utmost respect: even the severest elderly men showed signs of approval and interest, and the ladies even displayed some enthusiasm. The applause was brief, however, and somehow uncertain and not unanimous. Yet there was no unseemly behaviour in the back rows, till Karmazinov began to speak, not that anything very bad followed then, but only a sort of misunderstanding. I have mentioned already that he had rather a shrill voice, almost feminine in fact, and at the same time a genuinely aristocratic lisp. He had hardly articulated a few words when someone had the effrontery to laugh aloud—probably some ignorant simpleton who knew nothing of the world, and was congenitally disposed to laughter. But there was nothing like a hostile demonstration; on the contrary people said “sh-h!” and the offender was crushed. But Mr. Karmazinov, with an affected air and intonation, announced that “at first he had declined absolutely to read.” (Much need there was to mention it!) “There are some lines which come so deeply from the heart that it is impossible to utter them aloud, so that these holy things cannot be laid before the public”—(Why lay them then?)—“but as he had been begged to do so, he was doing so, and as he was, moreover, laying down his pen forever, and had sworn to write no more, he had written this last farewell; and as he had sworn never, on any inducement, to read anything in public,” and so on, and so on, all in that style. |
| Но всё бы это ничего, и кто не знает авторских предисловий? Хотя замечу, при малой образованности нашей публики и при раздражительности задних рядов, это всё могло повлиять. Ну не лучше ли было бы прочитать маленькую повесть, крошечный рассказик в том роде, как он прежде писывал, – то-есть хоть обточенно и жеманно, но иногда с остроумием? Этим было бы всё спасено. Нет-с, не тут-то было! Началась рацея! Боже, чего тут не было! Положительно скажу, что даже столичная публика доведена была бы до столбняка, не только наша. Представьте себе почти два печатных листа самой жеманной и бесполезной болтовни; этот господин вдобавок читал еще как-то свысока, пригорюнясь, точно из милости, так что выходило даже с обидой для нашей публики. Тема… Но кто ее мог разобрать, эту тему? Это был какой-то отчет о каких-то впечатлениях, о каких-то воспоминаниях. Но чего? Но об чем? – Как ни хмурились наши губернские лбы целую половину чтения, ничего не могли одолеть, так что вторую половину прослушали лишь из учтивости. Правда, много говорилось о любви, о любви гения к какой-то особе, но признаюсь, это вышло несколько неловко. К небольшой толстенькой фигурке гениального писателя как-то не шло бы рассказывать, на мой взгляд, о своем первом поцелуе… И, что опять-таки обидно, эти поцелуи происходили как-то не так как у всего человечества. Тут непременно кругом растет дрок (непременно дрок или какая-нибудь такая трава, о которой надобно справляться в ботанике). При этом на небе непременно какой-то фиолетовый оттенок, которого конечно никто никогда не примечал из смертных, т.-е. и все видели, но не умели приметить, а “вот, дескать, я поглядел и описываю вам, дуракам, как самую обыкновенную вещь”. Дерево, под которым уселась интересная пара, непременно какого-нибудь оранжевого цвета. Сидят они где-то в Германии. Вдруг они видят Помпея или Кассия накануне сражения, и обоих пронизывает холод восторга. Какая-то русалка запищала в кустах. Глюк заиграл в тростнике на скрипке. Пиеса, которую он играл, названа en toutes lettres, но никому неизвестна, так что об ней надо справляться в музыкальном словаре. Меж тем заклубился туман, так заклубился, так заклубился, что более похож был на миллион подушек, чем на туман. И вдруг всё исчезает, и великий гений переправляется зимой в оттепель через Волгу. Две с половиною страницы переправы, но всё-таки попадает в прорубь. Гений тонет, – вы думаете, утонул? И не думал; это всё для того, что когда он уже совсем утопал и захлебывался, то пред ним мелькнула льдинка, крошечная льдинка с горошинку, но чистая и прозрачная “как замороженная слеза”, и в этой льдинке отразилась Германия или лучше сказать, небо Германии, и радужною игрой своею отражение напомнило ему ту самую слезу, которая, “помнишь, скатилась из глаз твоих, когда мы сидели под изумрудным деревом, и ты воскликнула радостно: “Нет преступления!” “Да, сказал я сквозь слезы, но коли так, то ведь нет и праведников”. Мы зарыдали и расстались навеки”. – Она куда-то на берег моря, он в какие-то пещеры; и вот он спускается, спускается, три года спускается в Москве под Сухаревою башней, и вдруг в самых недрах земли в пещере находит лампадку, а пред лампадкой схимника. Схимник молится. Гений приникает к крошечному решетчатому оконцу, и вдруг слышит вздох. Вы думаете, это схимник вздохнул? Очень ему надо вашего схимника! Нет-с, просто-за-просто этот вздох напомнил ему ее первый вздох, тридцать семь лет назад, когда, “помнишь, в Германии, мы сидели под агатовым деревом, и ты сказала мне: “К чему любить? Смотри, кругом растет вохра, и я люблю, но перестанет расти вохра, и я разлюблю”. Тут опять заклубился туман, явился Гофман, просвистала из Шопена русалка, и вдруг из тумана, в лавровом венке, над кровлями Рима появился Анк-Марций. Озноб восторга охватил наши спины, и мы расстались навеки” и т. д. и т. д. Одним словом, я, может, и не так передаю и передать не умею, но смысл болтовни был именно в этом роде. И наконец что за позорная страсть у наших великих умов к каламбурам в высшем смысле! Великий европейский философ, великий ученый, изобретатель, труженик, мученик, – все эти труждающиеся и обремененные, для нашего русского великого гения решительно в роде поваров у него на кухне. Он барин, а они являются к нему с колпаками в руках и ждут приказаний. Правда, он надменно усмехается и над Россией, и ничего нет приятнее ему, как объявить банкротство России во всех отношениях пред великими умами Европы, но что касается его самого, – нет-с, он уже над этими великими умами Европы возвысился; все они лишь материал для его каламбуров. Он берет чужую идею, приплетает к ней ее антитез, и каламбур готов. Есть преступление, нет преступления; правды нет, праведников нет; атеизм, дарвинизм, московские колокола… Но увы, он уже не верит в московские колокола; Рим, лавры… но он даже не верит в лавры… Тут казенный припадок Байроновской тоски, гримаса из Гейне, что-нибудь из Печорина, – и пошла и пошла, засвистала машина… “А впрочем похвалите, похвалите, я ведь это ужасно люблю, я ведь это только так говорю, что кладу перо; подождите, я еще вам триста раз надоем, читать устанете…” | But all that would not have mattered; every one knows what authors’ prefaces are like, though, I may observe, that considering the lack of culture of our audience and the irritability of the back rows, all this may have had an influence. Surely it would have been better to have read a little story, a short tale such as he had written in the past—over-elaborate, that is, and affected, but sometimes witty. It would have saved the situation. No, this was quite another story! It was a regular oration! Good heavens, what wasn’t there in it! I am positive that it would have reduced to rigidity even a Petersburg audience, let alone ours. Imagine an article that would have filled some thirty pages of print of the most affected, aimless prattle; and to make matters worse, the gentleman read it with a sort of melancholy condescension as though it were a favour, so that it was almost insulting to the audience. The subject.… Who could make it out? It was a sort of description of certain impressions and reminiscences. But of what? And about what? Though the leading intellects of the province did their utmost during the first half of the reading, they could make nothing of it, and they listened to the second part simply out of politeness. A great deal was said about love, indeed, of the love of the genius for some person, but I must admit it made rather an awkward impression. For the great writer to tell us about his first kiss seemed to my mind a little incongruous with his short and fat little figure … Another thing that was offensive; these kisses did not occur as they do with the rest of mankind. There had to be a framework of gorse (it had to be gorse or some such plant that one must look up in a flora) and there had to be a tint of purple in the sky, such as no mortal had ever observed before, or if some people had seen it, they had never noticed it, but he seemed to say, “I have seen it and am describing it to you, fools, as if it were a most ordinary thing.” The tree under which the interesting couple sat had of course to be of an orange colour. They were sitting somewhere in Germany. Suddenly they see Pompey or Cassius on the eve of a battle, and both are penetrated by a thrill of ecstasy. Some wood-nymph squeaked in the bushes. Gluck played the violin among the reeds. The title of the piece he was playing was given in full, but no one knew it, so that one would have had to look it up in a musical dictionary. Meanwhile a fog came on, such a fog, such a fog, that it was more like a million pillows than a fog. And suddenly everything disappears and the great genius is crossing the frozen Volga in a thaw. Two and a half pages are filled with the crossing, and yet he falls through the ice. The genius is drowning—you imagine he was drowned? Not a bit of it; this was simply in order that when he was drowning and at his last gasp, he might catch sight of a bit of ice, the size of a pea, but pure and crystal “as a frozen tear,” and in that tear was reflected Germany, or more accurately the sky of Germany, and its iridescent sparkle recalled to his mind the very tear which “dost thou remember, fell from thine eyes when we were sitting under that emerald tree, and thou didst cry out joyfully: ‘There is no crime!’ ‘No,’ I said through my tears, ‘but if that is so, there are no righteous either.’ We sobbed and parted forever.” She went off somewhere to the sea coast, while he went to visit some caves, and then he descends and descends and descends for three years under Suharev Tower in Moscow, and suddenly in the very bowels of the earth, he finds in a cave a lamp, and before the lamp a hermit. The hermit is praying. The genius leans against a little barred window, and suddenly hears a sigh. Do you suppose it was the hermit sighing? Much he cares about the hermit! Not a bit of it, this sigh simply reminds him of her first sigh, thirty-seven years before, “in Germany, when, dost thou remember, we sat under an agate tree and thou didst say to me, ‘Why love? See ochra is growing all around and I love thee; but the ochra will cease to grow, and I shall cease to love.’” Then the fog comes on again, Hoffman appears on the scene, the wood-nymph whistles a tune from Chopin, and suddenly out of the fog appears Ancus Marcius over the roofs of Rome, wearing a laurel wreath. “A chill of ecstasy ran down our backs and we parted forever”—and so on and so on. Perhaps I am not reporting it quite right and don’t know how to report it, but the drift of the babble was something of that sort. And after all, how disgraceful this passion of our great intellects for jesting in a superior way really is! The great European philosopher, the great man of science, the inventor, the martyr—all these who labour and are heavy laden, are to the great Russian genius no more than so many cooks in his kitchen. He is the master and they come to him, cap in hand, awaiting orders. It is true he jeers superciliously at Russia too, and there is nothing he likes better than exhibiting the bankruptcy of Russia in every relation before the great minds of Europe, but as regards himself, no, he is at a higher level than all the great minds of Europe; they are only material for his jests. He takes another man’s idea, tacks on to it its antithesis, and the epigram is made. There is such a thing as crime, there is no such thing as crime; there is no such thing as justice, there are no just men; atheism, Darwinism, the Moscow bells.… But alas, he no longer believes in the Moscow bells; Rome, laurels.… But he has no belief in laurels even.… We have a conventional attack of Byronic spleen, a grimace from Heine, something of Petchorin—and the machine goes on rolling, whistling, at full speed. “But you may praise me, you may praise me, that I like extremely; it’s only in a manner of speaking that I lay down the pen; I shall bore you three hundred times more, you’ll grow weary of reading me.…” |
| Разумеется, кончилось не так ладно; но то худо, что с него-то и началось. Давно уже началось шарканье, сморканье, кашель и всё то, что бывает, когда на литературном чтении литератор, кто бы он ни был, держит публику более двадцати минут. Но гениальный писатель ничего этого не замечал. Он продолжал сюсюкать и мямлить, знать не зная публики, так что все стали приходить в недоумение. Как вдруг в задних рядах послышался одинокий, но громкий голос: | Of course it did not end without trouble; but the worst of it was that it was his own doing. People had for some time begun shuffling their feet, blowing their noses, coughing, and doing everything that people do when a lecturer, whoever he may be, keeps an audience for longer than twenty minutes at a literary matinée. But the genius noticed nothing of all this. He went on lisping and mumbling, without giving a thought to the audience, so that every one began to wonder. Suddenly in a back row a solitary but loud voice was heard: |
| – Господи, какой вздор! | “Good Lord, what nonsense!” |
| Это выскочило невольно и, я уверен, безо всякой демонстрации. Просто устал человек. Но господин Кармазинов приостановился, насмешливо поглядел на публику, и вдруг просюсюкал с осанкой уязвленного камергера: – Я, кажется, вам, господа, надоел порядочно? | The exclamation escaped involuntarily, and I am sure was not intended as a demonstration. The man was simply worn out. But Mr. Karmazinov stopped, looked sarcastically at the audience, and suddenly lisped with the deportment of an aggrieved kammerherr. “I’m afraid I’ve been boring you dreadfully, gentlemen?” |
| Вот в том-то и вина его, что он первый заговорил; ибо, вызывая таким образом на ответ, тем самым дал возможность всякой сволочи тоже заговорить и так-сказать даже законно, тогда как если б удержался, то посморкались, посморкались бы, и сошло бы как-нибудь… Может быть, он ждал аплодисмента в ответ на свой вопрос; но аплодисмента не раздалось; напротив, все как будто испугались, съёжились и притихли. | That was his blunder, that he was the first to speak; for provoking an answer in this way he gave an opening for the rabble to speak, too, and even legitimately, so to say, while if he had restrained himself, people would have gone on blowing their noses and it would have passed off somehow. Perhaps he expected applause in response to his question, but there was no sound of applause; on the contrary, every one seemed to subside and shrink back in dismay. |
| – Вы вовсе никогда не видали Анк-Марция, это всё слог, – раздался вдруг один раздраженный, даже как бы наболевший голос. | “You never did see Ancus Marcius, that’s all brag,” cried a voice that sounded full of irritation and even nervous exhaustion. |
| – Именно, – подхватил сейчас же другой голос: – нынче нет привидений, а естественные науки. Справьтесь с естественными науками. | “Just so,” another voice agreed at once. “There are no such things as ghosts nowadays, nothing but natural science. Look it up in a scientific book.” |
| – Господа, я менее всего ожидал таких возражений, – ужасно удивился Кармазинов. Великий гений совсем отвык в Карлсруэ от отечества. | “Gentlemen, there was nothing I expected less than such objections,” said Karmazinov, extremely surprised. The great genius had completely lost touch with his Fatherland in Karlsruhe. |
| – В наш век стыдно читать, что мир стоит на трех рыбах, – протрещала вдруг одна девица. – Вы, Кармазинов, не могли спускаться в пещеры к пустыннику. Да и кто говорит теперь про пустынников? | “Nowadays it’s outrageous to say that the world stands on three fishes,” a young lady snapped out suddenly. “You can’t have gone down to the hermit’s cave, Karmazinov. And who talks about hermits nowadays?” |
| – Господа, всего более удивляет меня, что это так серьезно. Впрочем… впрочем вы совершенно правы. Никто более меня не уважает реальную правду… | “Gentlemen, what surprises me most of all is that you take it all so seriously. However … however, you are perfectly right. No one has greater respect for truth and realism than I have.…” |
| Он хоть и улыбался иронически, но сильно был поражен. Лицо его так и выражало: “Я ведь не такой, как вы думаете, я ведь за вас, только хвалите меня, хвалите больше, как можно больше, я это ужасно люблю”… | Though he smiled ironically he was tremendously overcome. His face seemed to express: “I am not the sort of man you think, I am on your side, only praise me, praise me more, as much as possible, I like it extremely.…” |
| – Господа, – прокричал он наконец уже совсем уязвленный, – я вижу, что моя бедная поэмка не туда попала. Да и сам я, кажется, не туда попал. | “Gentlemen,” he cried, completely mortified at last, “I see that my poor poem is quite out of place here. And, indeed, I am out of place here myself, I think.” |
| – Метил в ворону, а попал в корову, – крикнул во всё горло какой-то дурак, должно быть пьяный, и на него уж конечно не надо бы обращать внимания. Правда, раздался непочтительный смех. | “You threw at the crow and you hit the cow,” some fool, probably drunk, shouted at the top of his voice, and of course no notice ought to have been taken of him. It is true there was a sound of disrespectful laughter. |
| – В корову, говорите вы? – тотчас же подхватил Кармазинов. Голос его становился всё крикливее. – Насчет ворон и коров я позволю себе, господа, удержаться. Я слишком уважаю даже всякую публику, чтобы позволить себе сравнения, хотя бы и невинные; но я думал… | “A cow, you say?” Karmazinov caught it up at once, his voice grew shriller and shriller. “As for crows and cows, gentlemen, I will refrain. I’ve too much respect for any audience to permit myself comparisons, however harmless; but I did think …” |
| – Однако вы, милостивый государь, не очень бы… – прокричал кто-то из задних рядов. | “You’d better be careful, sir,” someone shouted from a back row. |
| – Но я полагал, что, кладя перо и прощаясь с читателем, буду выслушан… | “But I had supposed that laying aside my pen and saying farewell to my readers, I should be heard …” |
| – Нет, нет, мы желаем слушать, желаем, – раздалось несколько осмелившихся наконец голосов из первого ряда. | “No, no, we want to hear you, we want to,” a few voices from the front row plucked up spirit to exclaim at last. |
| – Читайте, читайте! – подхватило несколько восторженных дамских голосов, и наконец-то прорвался аплодисмент, правда мелкий, жиденький. Кармазинов криво улыбнулся и привстал с места. | “Read, read!” several enthusiastic ladies’ voices chimed in, and at last there was an outburst of applause, sparse and feeble, it is true. |
| – Поверьте, Кармазинов, что все считают даже за честь… – не удержалась даже сама предводительша. | “Believe me, Karmazinov, every one looks on it as an honour …” the marshal’s wife herself could not resist saying. |
| – Господин Кармазинов, – раздался вдруг один свежий юный голос из глубины залы. Это был голос очень молоденького учителя уездного училища, прекрасного молодого человека, тихого и благородного, у нас недавнего еще гостя. Он даже привстал с места. | “Mr. Karmazinov!” cried a fresh young voice in the back of the hall suddenly. It was the voice of a very young teacher from the district school who had only lately come among us, an excellent young man, quiet and gentlemanly. |
| – Господин Кармазинов, если б я имел счастие так полюбить, как вы нам описали, то право я не поместил бы про мою любовь в статью, назначенную для публичного чтения… | He stood up in his place. “Mr. Karmazinov, if I had the happiness to fall in love as you have described to us, I really shouldn’t refer to my love in an article intended for public reading.…” |
| Он даже весь покраснел. | He flushed red all over. |
| – Господа, – прокричал Кармазинов, – я кончил. Я опускаю конец и удаляюсь. Но позвольте мне прочесть только шесть заключительных строк: | “Ladies and gentlemen,” cried Karmazinov, “I have finished. I will omit the end and withdraw. Only allow me to read the six last lines: |
| “Да, друг читатель, прощай! – начал он тотчас же по рукописи и уже не садясь в кресла. – “Прощай, читатель; даже не очень настаиваю на том, чтобы мы расстались друзьями: к чему в самом деле тебя беспокоить? Даже брани, о брани меня, сколько хочешь, если тебе это доставит какое-нибудь удовольствие. Но лучше всего, если бы мы забыли друг друга навеки. И если бы все вы, читатели, стали вдруг настолько добры, что, стоя на коленях, начали упрашивать со слезами: “Пиши, о пиши для нас, Кармазинов – для отечества, для потомства, для лавровых венков”, то и тогда бы я вам ответил, разумеется, поблагодарив со всею учтивостью: “Нет уж, довольно мы повозились друг с другом, милые соотечественники, merci! Пора нам в разные стороны! Merci, merci, merci.” | “Yes, dear reader, farewell!” he began at once from the manuscript without sitting down again in his chair. “Farewell, reader; I do not greatly insist on our parting friends; what need to trouble you, indeed. You may abuse me, abuse me as you will if it affords you any satisfaction. But best of all if we forget one another forever. And if you all, readers, were suddenly so kind as to fall on your knees and begin begging me with tears, ‘Write, oh, write for us, Karmazinov—for the sake of Russia, for the sake of posterity, to win laurels,’ even then I would answer you, thanking you, of course, with every courtesy, ‘No, we’ve had enough of one another, dear fellow-countrymen, merci! It’s time we took our separate ways!’ Merci, merci, merci!” |
| Кармазинов церемонно поклонился и весь красный, как будто его сварили, отправился за кулисы. | Karmazinov bowed ceremoniously, and, as red as though he had been cooked, retired behind the scenes. |
| – И вовсе никто не будет стоять на коленях; дикая фантазия. | “Nobody would go down on their knees; a wild idea!” |
| – Экое ведь самолюбие! | “What conceit!” |
| – Это только юмор, – поправил было кто-то потолковее. | “That’s only humour,” someone more reasonable suggested. |
| – Нет, уж избавьте от вашего юмора. | “Spare me your humour.” |
| – Однако ведь это дерзость, господа. | “I call it impudence, gentlemen!” |
| – По крайней мере теперь-то хоть кончил. | “Well, he’s finished now, anyway!” |
| – Эк скуки натащили! | Ech, what a dull show!” |
| Но все эти невежественные возгласы задних рядов (не одних впрочем задних) были заглушены аплодисментом другой части публики. Вызывали Кармазинова. Несколько дам, имея во главе Юлию Михайловну и предводительшу, столпились у эстрады. В руках Юлии Михайловны явился роскошный лавровый венок, на белой бархатной подушке, в другом венке из живых роз. | But all these ignorant exclamations in the back rows (though they were confined to the back rows) were drowned in applause from the other half of the audience. They called for Karmazinov. Several ladies with Yulia Mihailovna and the marshal’s wife crowded round the platform. In Yulia Mihailovna’s hands was a gorgeous laurel wreath resting on another wreath of living roses on a white velvet cushion. |
| – Лавры! – произнес Кармазинов с тонкою и несколько язвительною усмешкой; – я, конечно, тронут и принимаю этот заготовленный заранее, но еще не успевший увянуть венок с живым чувством; но уверяю вас, mesdames, я настолько вдруг сделался реалистом, что считаю в наш век лавры гораздо уместнее в руках искусного повара, чем в моих… | “Laurels!” Karmazinov pronounced with a subtle and rather sarcastic smile. “I am touched, of course, and accept with real emotion this wreath prepared beforehand, but still fresh and unwithered, but I assure you, mesdames, that I have suddenly become so realistic that I feel laurels would in this age be far more appropriate in the hands of a skilful cook than in mine.…” |
| – Да повара-то полезнее, – прокричал тот самый семинарист, который был в “заседании” у Виргинского. Порядок несколько нарушился. Из многих рядов повскочили, чтобы видеть церемонию с лавровым венком. | “Well, a cook is more useful,” cried the divinity student, who had been at the “meeting” at Virginsky’s. There was some disorder. In many rows people jumped up to get a better view of the presentation of the laurel wreath. |
| – Я за повара теперь еще три целковых придам, – громко подхватил другой голос, слишком даже громко, громко с настойчивостью. | “I’d give another three roubles for a cook this minute,” another voice assented loudly, too loudly; insistently, in fact. |
| – И я. | “So would I.” |
| – И я. | “And I.” |
| – Да неужели здесь нет буфета? | “Is it possible there’s no buffet?…” |
| – Господа, это просто обман… | “Gentlemen, it’s simply a swindle.…” |
| Впрочем надо признаться, что все эти разнузданные господа еще сильно боялись наших сановников, да и пристава, бывшего в зале. Кое-как, минут в десять, все опять разместились, но прежнего порядка уже не восстановлялось. И вот в этот-то начинающийся хаос и попал бедный Степан Трофимович… | It must be admitted, however, that all these unbridled gentlemen still stood in awe of our higher officials and of the police superintendent, who was present in the hall. Ten minutes later all had somehow got back into their places, but there was not the same good order as before. And it was into this incipient chaos that poor Stepan Trofimovitch was thrust. |
| IV. | IV. |
| Я однако сбегал к нему еще раз за кулисы и успел предупредить, вне себя, что, по моему мнению, всё лопнуло и что лучше ему вовсе не выходить, а сейчас же уехать домой, отговорившись хоть холериной, а я бы тоже скинул бант и с ним отправился. Он в это мгновение проходил уже на эстраду, вдруг остановился, оглядел меня высокомерно с головы до ног и торжественно произнес: | I ran out to him behind the scenes once more, and had time to warn him excitedly that in my opinion the game was up, that he had better not appear at all, but had better go home at once on the excuse of his usual ailment, for instance, and I would take off my badge and come with him. At that instant he was on his way to the platform; he stopped suddenly, and haughtily looking me up and down he pronounced solemnly: |
| – Почему же вы считаете меня, милостивый государь, способным на подобную низость? | “What grounds have you, sir, for thinking me capable of such baseness?” |
| Я отступил. Я убежден был как дважды два, что без катастрофы он оттуда не выйдет. Между тем как я стоял в полном унынии, предо мною мелькнула опять фигура приезжего профессора, которому очередь была выходить после Степана Трофимовича и который давеча всё поднимал вверх и опускал со всего размаху кулак. Он всё еще так же расхаживал взад и вперед, углубившись в себя и бормоча что-то себе под нос с ехидною, но торжествующею улыбкой. Я как-то почти без намерения (дернуло же меня и тут) подошел и к нему: | I drew back. I was as sure as twice two make four that he would not get off without a catastrophe. Meanwhile, as I stood utterly dejected, I saw moving before me again the figure of the professor, whose turn it was to appear after Stepan Trofimovitch, and who kept lifting up his fist and bringing it down again with a swing. He kept walking up and down, absorbed in himself and muttering something to himself with a diabolical but triumphant smile. I somehow almost unintentionally went up to him. I don’t know what induced me to meddle again. |
| – Знаете, – сказал я, – по многим примерам, если читающий держит публику более двадцати минут, то она уже не слушает. Полчаса никакая даже знаменитость не продержится… | “Do you know,” I said, “judging from many examples, if a lecturer keeps an audience for more than twenty minutes it won’t go on listening. No celebrity is able to hold his own for half an hour.” |
| Он вдруг остановился и даже как бы весь затрясся от обиды. Необъятное высокомерие выразилось в его лице. | He stopped short and seemed almost quivering with resentment. Infinite disdain was expressed in his countenance. |
| – Не беспокойтесь, – пробормотал он презрительно и прошел мимо. В эту минуту раздался в зале голос Степана Трофимовича. | “Don’t trouble yourself,” he muttered contemptuously and walked on. At that moment Stepan Trofimovitch’s voice rang out in the hall. |
| “Э, чтобы вас всех!” подумал я и побежал в залу. | “Oh, hang you all,” I thought, and ran to the hall. |
| Степан Трофимович уселся в кресла, еще среди остававшегося беспорядка. В передних рядах его видимо встретили нерасположенные взгляды. (В клубе его в последнее время как-то перестали любить и гораздо меньше прежнего уважали.) Впрочем и то уж было хорошо, что не шикали. Странная была у меня идея еще со вчерашнего дня: мне всё казалось, что его тотчас же освищут, лишь только он покажется. А между тем его не сейчас даже и приметили за некоторым остававшимся беспорядком. И на что мог надеяться этот человек, если уж с Кармазиновым так поступили? Он был бледен; десять лет не являлся он пред публикой. По волнению и по всему слишком мне в нем знакомому, для меня ясно было, что и сам он смотрит на теперешнее появление свое на эстраде как на решение судьбы своей или в роде того. Вот этого-то я и боялся. Дорог мне был этот человек. И что же сталось со мной, когда он отверз уста, и я услышал его первую фразу! | Stepan Trofimovitch took his seat in the lecturer’s chair in the midst of the still persisting disorder. He was greeted by the first rows with looks which were evidently not over-friendly. (Of late, at the club, people almost seemed not to like him, and treated him with much less respect than formerly.) But it was something to the good that he was not hissed. I had had a strange idea in my head ever since the previous day: I kept fancying that he would be received with hisses as soon as he appeared. They scarcely noticed him, however, in the disorder. What could that man hope for if Karmazinov was treated like this? He was pale; it was ten years since he had appeared before an audience. From his excitement and from all that I knew so well in him, it was clear to me that he, too, regarded his present appearance on the platform as a turning-point of his fate, or something of the kind. That was just what I was afraid of. The man was dear to me. And what were my feelings when he opened his lips and I heard his first phrase? |
| – Господа! – произнес он вдруг, как бы решившись на всё, и в то же время почти срывавшимся голосом: – Господа! Еще сегодня утром лежала предо мною одна из недавно разбросанных здесь беззаконных бумажек, и я в сотый раз задавал себе вопрос: “в чем ее тайна?” | “Ladies and gentlemen,” he pronounced suddenly, as though resolved to venture everything, though in an almost breaking voice. “Ladies and gentlemen! Only this morning there lay before me one of the illegal leaflets that have been distributed here lately, and I asked myself for the hundredth time, ‘Wherein lies its secret?’” |
| Вся зала разом притихла, все взгляды обратились к нему, иные с испугом. Нечего сказать, умел заинтересовать с первого слова. Даже из-за кулис выставились головы; Липутин и Лямшин с жадностию прислушивались. Юлия Михайловна опять замахала мне рукой: | The whole hall became instantly still, all looks were turned to him, some with positive alarm. There was no denying, he knew how to secure their interest from the first word. Heads were thrust out from behind the scenes; Liputin and Lyamshin listened greedily. Yulia Mihailovna waved to me again. |
| – Остановите, во что бы ни стало остановите! – прошептала она в тревоге. Я только пожал плечами; разве можно было остановить человека решившегося? Увы, я понял Степана Трофимовича. | “Stop him, whatever happens, stop him,” she whispered in agitation. I could only shrug my shoulders: how could one stop a man resolved to venture everything? Alas, I understood what was in Stepan Trofimovitch’s mind. |
| – Эге, о прокламациях! – зашептали в публике; вся зала шевельнулась. | “Ha ha, the manifestoes!” was whispered in the audience; the whole hall was stirred. |
| – Господа, я разрешил всю тайну. Вся тайна их эффекта – в их глупости! (Глаза его засверкали.) – Да, господа, будь это глупость умышленная, поддельная из расчета, – о это было бы даже гениально! Но надо отдать им полную справедливость: они ничего не подделали. Это самая обнаженная, самая простодушная, самая коротенькая глупость, – c’est la bêtise dans son essence la plus pure, quelque chose comme un simple chimique. Будь это хоть каплю умнее высказано, и всяк увидал бы тотчас всю нищету этой коротенькой глупости. Но теперь все останавливаются в недоумении: никто не верит, чтоб это было так первоначально глупо. “Не может быть, чтоб тут ничего больше не было”, говорит себе всякий и ищет секрета, видит тайну, хочет прочесть между строчками, – эффект достигнут! О, никогда еще глупость не получала такой торжественной награды, несмотря на то, что так часто ее заслуживала… Ибо, en parenthèse, глупость, как и высочайший гений, одинаково полезны в судьбах человечества… | “Ladies and gentlemen, I’ve solved the whole mystery. The whole secret of their effect lies in their stupidity.” (His eyes flashed.) “Yes, gentlemen, if this stupidity were intentional, pretended and calculated, oh, that would be a stroke of genius! But we must do them justice: they don’t pretend anything. It’s the barest, most simple-hearted, most shallow stupidity. C’est la bêtise dans son essence la plus pure, quelque chose comme un simple chimique. If it were expressed ever so little more cleverly, every one would see at once the poverty of this shallow stupidity. But as it is, every one is left wondering: no one can believe that it is such elementary stupidity. ‘It’s impossible that there’s nothing more in it,’ every one says to himself and tries to find the secret of it, sees a mystery in it, tries to read between the lines—the effect is attained! Oh, never has stupidity been so solemnly rewarded, though it has so often deserved it.… For, en parenthese, stupidity is of as much service to humanity as the loftiest genius.…” |
| – Каламбуры сороковых годов! – послышался чей-то весьма впрочем скромный, голос, но вслед за ним всё точно сорвалось; зашумели и загалдели. | “Epigram of 1840” was commented, in a very modest voice, however, but it was followed by a general outbreak of noise and uproar. |
| – Господа, ура! Я предлагаю тост за глупость! – прокричал Степан Трофимович, уже в совершенном исступлении, бравируя залу. | “Ladies and gentlemen, hurrah! I propose a toast to stupidity!” cried Stepan Trofimovitch, defying the audience in a perfect frenzy. |
| Я подбежал к нему как бы под предлогом налить ему воды. | I ran up on the pretext of pouring out some water for him. |
| – Степан Трофимович, бросьте, Юлия Михайловна умоляет… | “Stepan Trofimovitch, leave off, Yulia Mihailovna entreats you to.” |
| – Нет, бросьте вы меня, праздный молодой человек! – накинулся он на меня во весь голос. Я убежал. – Messieurs! – продолжал он, – к чему волнение, к чему крики негодования, которые слышу? Я пришел с оливною ветвию. Я принес последнее слово, ибо в этом деле обладаю последним словом – и мы помиримся. | “No, you leave me alone, idle young man,” he cried out at me at the top of his voice. I ran away. “Messieurs,” he went on, “why this excitement, why the outcries of indignation I hear? I have come forward with an olive branch. I bring you the last word, for in this business I have the last word—and we shall be reconciled.” |
| – Долой! – кричали одни. | “Down with him!” shouted some. |
| – Тише, дайте сказать, дайте высказаться, – вопила другая часть. Особенно волновался юный учитель, который, раз осмелившись заговорить, как будто уже не мог остановиться. | “Hush, let him speak, let him have his say!” yelled another section. The young teacher was particularly excited; having once brought himself to speak he seemed now unable to be silent. |
| – Messieurs, последнее слово этого дела – есть всепрощение. Я, отживший старик, я объявляю торжественно, что дух жизни веет попрежнему, и живая сила не иссякла в молодом поколении. Энтузиазм современной юности так же чист и светел как и наших времен. Произошло лишь одно: перемещение целей, замещение одной красоты другою! Всё недоумение лишь в том, что прекраснее: Шекспир или сапоги, Рафаэль или петролей? | “Messieurs, the last word in this business—is forgiveness. I, an old man at the end of my life, I solemnly declare that the spirit of life breathes in us still, and there is still a living strength in the young generation. The enthusiasm of the youth of today is as pure and bright as in our age. All that has happened is a change of aim, the replacing of one beauty by another! The whole difficulty lies in the question which is more beautiful, Shakespeare or boots, Raphael or petroleum?” |
| – Это донос? – ворчали одни. | “It’s treachery!” growled some. |
| – Компрометирующие вопросы! | “Compromising questions!” |
| – Agent-provocateur! | “Agent provocateur!” |
| – А я объявляю, – в последней степени азарта провизжал Степан Трофимович, – а я объявляю, что Шекспир и Рафаэль – выше освобождения крестьян, выше народности, выше социализма, выше юного поколения, выше химии, выше почти всего человечества, ибо они уже плод, настоящий плод всего человечества и может быть высший плод, какой только может быть! Форма красоты уже достигнутая, без достижения которой я, может, и жить-то не соглашусь… О боже! – всплеснул он руками, – десять лет назад я точно так же кричал в Петербурге, с эстрады, точно то же и теми словами, и точно так же они не понимали ничего, смеялись и шикали, как теперь; коротенькие люди, чего вам недостает, чтобы понять? Да знаете ли, знаете ли вы, что без англичанина еще можно прожить человечеству, без Германии можно, без русского человека слишком возможно, без науки можно, без хлеба можно, без одной только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет делать на свете! Вся тайна тут, вся история тут! Сама наука не простоит минуты без красоты, – знаете ли вы про это, смеющиеся, – обратится в хамство, гвоздя не выдумаете!.. Не уступлю! – нелепо прокричал он в заключение и стукнул изо всей силы по столу кулаком. | “But I maintain,” Stepan Trofimovitch shrilled at the utmost pitch of excitement, “I maintain that Shakespeare and Raphael are more precious than the emancipation of the serfs, more precious than Nationalism, more precious than Socialism, more precious than the young generation, more precious than chemistry, more precious than almost all humanity because they are the fruit, the real fruit of all humanity and perhaps the highest fruit that can be. A form of beauty already attained, but for the attaining of which I would not perhaps consent to live.… Oh, heavens!” he cried, clasping his hands, “ten years ago I said the same thing from the platform in Petersburg, exactly the same thing, in the same words, and in just the same way they did not understand it, they laughed and hissed as now; shallow people, what is lacking in you that you cannot understand? But let me tell you, let me tell you, without the English, life is still possible for humanity, without Germany, life is possible, without the Russians it is only too possible, without science, without bread, life is possible—only without beauty it is impossible, for there will be nothing left in the world. That’s the secret at the bottom of everything, that’s what history teaches! Even science would not exist a moment without beauty—do you know that, you who laugh—it will sink into bondage, you won’t invent a nail even!… I won’t yield an inch!” he shouted absurdly in confusion, and with all his might banged his fist on the table. |
| Но покамест он визжал без толку и без порядку, нарушался порядок и в зале. Многие повскочили с мест, иные хлынули вперед, ближе к эстраде. Вообще всё это произошло гораздо быстрее, чем я описываю, и мер не успели принять. Может тоже и не хотели. | But all the while that he was shrieking senselessly and incoherently, the disorder in the hall increased. Many people jumped up from their seats, some dashed forward, nearer to the platform. It all happened much more quickly than I describe it, and there was no time to take steps, perhaps no wish to, either. |
| – Хорошо вам на всем на готовом, баловники! – проревел у самой эстрады тот же семинарист, с удовольствием скаля зубы на Степана Трофимовича. Тот заметил и подскочил к самому краю: | “It’s all right for you, with everything found for you, you pampered creatures!” the same divinity student bellowed at the foot of the platform, grinning with relish at Stepan Trofimovitch, who noticed it and darted to the very edge of the platform. |
| – Не я ли, не я ли сейчас объявил, что энтузиазм в молодом поколении так же чист и светел как был, и что оно погибает, ошибаясь лишь в формах прекрасного! Мало вам? И если взять, что провозгласил это убитый, оскорбленный отец, то неужели, – о коротенькие, – неужели можно стать выше в беспристрастии и спокойствии взгляда?.. Неблагодарные… несправедливые… для чего, для чего вы не хотите мириться!.. | “Haven’t I, haven’t I just declared that the enthusiasm of the young generation is as pure and bright as it was, and that it is coming to grief through being deceived only in the forms of beauty! Isn’t that enough for you? And if you consider that he who proclaims this is a father crushed and insulted, can one—oh, shallow hearts—can one rise to greater heights of impartiality and fairness?… Ungrateful … unjust.… Why, why can’t you be reconciled!” |
| И он вдруг зарыдал истерически. Он утирал пальцами текущие слезы. Плечи и грудь его сотрясались от рыданий… Он забыл всё на свете. | And he burst into hysterical sobs. He wiped away his dropping tears with his fingers. His shoulders and breast were heaving with sobs. He was lost to everything in the world. |
| Решительный испуг охватил публику, почти все встали с мест. Быстро вскочила и Юлия Михайловна, схватив под руку супруга и подымая его с кресел… Скандал выходил непомерный. | A perfect panic came over the audience, almost all got up from their seats. Yulia Mihailovna, too, jumped up quickly, seizing her husband by the arm and pulling him up too.… The scene was beyond all belief. |
| < < < | > > > |
| Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
Demons, by Fyodor Dostoevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 