Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Бесы. Роман Федора Достоевского
| Бесы. Роман Федора Достоевского | Demons, by Fyodor Dostoevsky |
| < < < | > > > |
| ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ | PART III |
| Глава I | Chapter I |
| – Степан Трофимович! – радостно проревел семинарист. – Здесь в городе и в окрестностях бродит теперь Федька-каторжный, беглый с каторги. Он грабит и недавно еще совершил новое убийство. Позвольте спросить: если б вы его пятнадцать лет назад не отдали в рекруты в уплату за карточный долг, то-есть попросту не проиграли в картишки, скажите, попал бы он в каторгу? резал бы людей, как теперь, в борьбе за существование? Что скажете, господин эстетик? | “Stepan Trofimovitch!” the divinity student roared gleefully. “There’s Fedka the convict wandering about the town and the neighbourhood, escaped from prison. He is a robber and has recently committed another murder. Allow me to ask you: if you had not sold him as a recruit fifteen years ago to pay a gambling debt, that is, more simply, lost him at cards, tell me, would he have got into prison? Would he have cut men’s throats now, in his struggle for existence? What do you say, Mr. Æsthete?” |
| Я отказываюсь описывать последовавшую сцену. Во-первых, раздался неистовый аплодисмент. Аплодировали не все, какая-нибудь пятая доля залы, но аплодировали неистово. Вся остальная публика хлынула к выходу, но так как аплодировавшая часть публики всё теснилась вперед к эстраде, то и произошло всеобщее замешательство. Дамы вскрикивали, некоторые девицы заплакали и просились домой. Лембке, стоя у своего места, дико и часто озирался кругом. Юлия Михайловна совсем потерялась – в первый раз во время своего у нас поприща. Что же до Степана Трофимовича, то в первое мгновение он, казалось, буквально был раздавлен словами семинариста; но вдруг поднял обе руки, как бы распростирая их над публикой, и завопил: | I decline to describe the scene that followed. To begin with there was a furious volley of applause. The applause did not come from all—probably from some fifth part of the audience—but they applauded furiously. The rest of the public made for the exit, but as the applauding part of the audience kept pressing forward towards the platform, there was a regular block. The ladies screamed, some of the girls began to cry and asked to go home. Lembke, standing up by his chair, kept gazing wildly about him. Yulia Mihailovna completely lost her head—for the first time during her career amongst us. As for Stepan Trofimovitch, for the first moment he seemed literally crushed by the divinity student’s words, but he suddenly raised his arms as though holding them out above the public and yelled: |
| – Отрясаю прах ног моих и проклинаю… Конец… конец… | “I shake the dust from off my feet and I curse you.… It’s the end, the end.…” |
| И повернувшись, он побежал за кулисы, махая и грозя руками. | And turning, he ran behind the scenes, waving his hands menacingly. |
| – Он оскорбил общество!.. Верховенского! – заревели неистовые. Хотели даже броситься за ним в погоню. Унять было невозможно, по крайней мере в ту минуту, и – вдруг окончательная катастрофа как бомба разразилась над собранием и треснула среди его: третий чтец, тот маньяк, который всё махал кулаком за кулисами, вдруг выбежал на сцену. | “He has insulted the audience!… Verhovensky!” the angry section roared. They even wanted to rush in pursuit of him. It was impossible to appease them, at the moment, any way, and—a final catastrophe broke like a bomb on the assembly and exploded in its midst: the third reader, the maniac who kept waving his fist behind the scenes, suddenly ran on to the platform. |
| Вид его был совсем сумасшедший. С широкою, торжествующею улыбкой, полной безмерной самоуверенности, осматривал он взволнованную залу и, казалось, сам был рад беспорядку. Его ни мало не смущало, что ему придется читать в такой суматохе, напротив, видимо радовало. Это было так очевидно, что сразу обратило на себя внимание. | He looked like a perfect madman. With a broad, triumphant smile, full of boundless self-confidence, he looked round at the agitated hall and he seemed to be delighted at the disorder. He was not in the least disconcerted at having to speak in such an uproar, on the contrary, he was obviously delighted. This was so obvious that it attracted attention at once. |
| – Это еще что? – раздались вопросы, – это еще кто? Тс! что он хочет сказать? | “What’s this now?” people were heard asking. “Who is this? Sh-h! What does he want to say?” |
| – Господа! – закричал изо всей силы маньяк, стоя у самого края эстрады и почти таким же визгливо-женственным голосом как и Кармазинов, но только без дворянского присюсюкивания: – Господа! Двадцать лет назад, накануне войны с пол-Европой, Россия стояла идеалом в глазах всех статских и тайных советников. Литература служила в цензуре; в университетах преподавалась шагистика; войско обратилось в балет, а народ платил подати и молчал под кнутом крепостного права. Патриотизм обратился в драньё взяток с живого и с мертвого. Не бравшие взяток считались бунтовщиками, ибо нарушали гармонию. Березовые рощи истреблялись на помощь порядку. Европа трепетала… Но никогда Россия, во всю бестолковую тысячу лет своей жизни, не доходила до такого позора… | “Ladies and gentlemen,” the maniac shouted with all his might, standing at the very edge of the platform and speaking with almost as shrill, feminine a voice as Karmazinov’s, but without the aristocratic lisp. “Ladies and gentlemen! Twenty years ago, on the eve of war with half Europe, Russia was regarded as an ideal country by officials of all ranks! Literature was in the service of the censorship; military drill was all that was taught at the universities; the troops were trained like a ballet, and the peasants paid the taxes and were mute under the lash of serfdom. Patriotism meant the wringing of bribes from the quick and the dead. Those who did not take bribes were looked upon as rebels because they disturbed the general harmony. The birch copses were extirpated in support of discipline. Europe trembled.… But never in the thousand years of its senseless existence had Russia sunk to such ignominy.…” Akirill.com |
| Он поднял кулак, восторженно и грозно махая им над головой, и вдруг яростно опустил его вниз, как бы разбивая в прах противника. Неистовый вопль раздался со всех сторон, грянул оглушительный аплодисман. Аплодировала уже чуть не половина залы; увлекались невиннейше: бесчестилась Россия всенародно, публично, и разве можно было не реветь от восторга? | He raised his fist, waved it ecstatically and menacingly over his head and suddenly brought it down furiously, as though pounding an adversary to powder. A frantic yell rose from the whole hall, there was a deafening roar of applause; almost half the audience was applauding: their enthusiasm was excusable. Russia was being put to shame publicly, before every one. Who could fail to roar with delight? |
| – Вот это дело! Вот так дело! Ура! Нет, это уж не эстетика! | “This is the real thing! Come, this is something like! Hurrah! Yes, this is none of your æsthetics!” |
| Маньяк продолжал в восторге. – С тех пор прошло двадцать лет. Университеты открыты и приумножены. Шагистика обратилась в легенду; офицеров недостает до комплекта тысячами. Железные дороги поели все капиталы и облегли Россию как паутиной, так что лет через пятнадцать пожалуй можно будет куда-нибудь и съездить. Мосты горят только изредка, а города сгорают правильно, в установленном порядке по-очереди, в пожарный сезон. На судах Соломоновские приговоры, а присяжные берут взятки единственно лишь в борьбе за существование, когда приходится умирать им с голоду. Крепостные на воле и лупят друг друга розгачами вместо прежних помещиков. Моря и океаны водки испиваются на помощь бюджету, а в Новгороде, напротив древней и бесполезной Софии – торжественно воздвигнут бронзовый колоссальный шар на память тысячелетию уже минувшего беспорядка и бестолковщины. Европа хмурится и вновь начинает беспокоиться… Пятнадцать лет реформ! А между тем никогда Россия, даже в самые карикатурные эпохи своей бестолковщины, не доходила… | The maniac went on ecstatically: “Twenty years have passed since then. Universities have been opened and multiplied. Military drill has passed into a legend; officers are too few by thousands, the railways have eaten up all the capital and have covered Russia as with a spider’s web, so that in another fifteen years one will perhaps get somewhere. Bridges are rarely on fire, and fires in towns occur only at regular intervals, in turn, at the proper season. In the law courts judgments are as wise as Solomon’s, and the jury only take bribes through the struggle for existence, to escape starvation. The serfs are free, and flog one another instead of being flogged by the land-owners. Seas and oceans of vodka are consumed to support the budget, and in Novgorod, opposite the ancient and useless St. Sophia, there has been solemnly put up a colossal bronze globe to celebrate a thousand years of disorder and confusion; Europe scowls and begins to be uneasy again.… Fifteen years of reforms! And yet never even in the most grotesque periods of its madness has Russia sunk …” |
| Последних слов даже нельзя было и расслышать за ревом толпы. Видно было, как он опять поднял руку и победоносно еще раз опустил ее. Восторг перешел все пределы: вопили, хлопали в ладоши, даже иные из дам кричали: “Довольно! Лучше ничего не скажете!” Были как пьяные. Оратор обводил всех глазами и как бы таял в собственном торжестве. Я видел мельком, что Лембке в невыразимом волнении кому-то что-то указывал. Юлия Михайловна, вся бледная, торопливо говорила о чем-то подбежавшему к ней князю… Но в эту минуту целая толпа, человек в шесть, лиц более или менее официальных, ринулась из-за кулис на эстраду, подхватила оратора и повлекла за кулисы. Не понимаю, как мог он от них вырваться, но он вырвался, вновь подскочил к самому краю, и успел еще прокричать что было мочи, махая своим кулаком: | The last words could not be heard in the roar of the crowd. One could see him again raise his arm and bring it down triumphantly again. Enthusiasm was beyond all bounds: people yelled, clapped their hands, even some of the ladies shouted: “Enough, you can’t beat that!” Some might have been drunk. The orator scanned them all and seemed revelling in his own triumph. I caught a glimpse of Lembke in indescribable excitement, pointing something out to somebody. Yulia Mihailovna, with a pale face, said something in haste to the prince, who had run up to her. But at that moment a group of six men, officials more or less, burst on to the platform, seized the orator and dragged him behind the scenes. I can’t understand how he managed to tear himself away from them, but he did escape, darted up to the edge of the platform again and succeeded in shouting again, at the top of his voice, waving his fist: Akirill.com |
| Но никогда Россия еще не доходила… | “But never has Russia sunk …” |
| Но уже его тащили вновь. Я видел как человек пятнадцать, может быть, ринулись его освобождать за кулисы, но не через эстраду, а сбоку, разбивая легкую загородку, так что та наконец и упала… Я видел потом, не веря глазам своим, что на эстраду вдруг откуда-то вскочила студентка (родственница Виргинского), с тем же своим свертком подмышкой, так же одетая, такая же красная, такая же сытенькая, окруженная двумя-тремя женщинами, двумя-тремя мужчинами, в сопровождении смертельного врага своего гимназиста. Я успел даже расслышать фразу: | But he was dragged away again. I saw some fifteen men dash behind the scenes to rescue him, not crossing the platform but breaking down the light screen at the side of it.… I saw afterwards, though I could hardly believe my eyes, the girl student (Virginsky’s sister) leap on to the platform with the same roll under her arm, dressed as before, as plump and rosy as ever, surrounded by two or three women and two or three men, and accompanied by her mortal enemy, the schoolboy. I even caught the phrase: |
| “Господа, я приехала, чтоб заявить о страданиях несчастных студентов и возбудить их повсеместно к протесту”. | “Ladies and gentlemen, I’ve come to call attention to the sufferings of poor students and to rouse them to a general protest …” |
| Но я бежал. Свой бант я спрятал в карман, и задними ходами, мне известными, выбрался из дому на улицу. Прежде всего, конечно, к Степану Трофимовичу. | But I ran away. Hiding my badge in my pocket I made my way from the house into the street by back passages which I knew of. First of all, of course, I went to Stepan Trofimovitch’s. |
| ГЛАВА ВТОРАЯ. | CHAPTER II |
| Окончание праздника. | THE END OF THE FETE |
| I. | I. |
| Он меня не принял. Он заперся и писал. На мой повторительный стук и зов отвечал сквозь двери: | HE WOULD NOT SEE ME. He had shut himself up and was writing. At my repeated knocks and appeals he answered through the door: |
| – Друг мой, я всё покончил, кто может требовать от меня более? | “My friend, I have finished everything. Who can ask anything more of me?” |
| – Вы ничего не кончили, а только способствовали, что всё провалилось. Ради бога без каламбуров, Степан Трофимович; отворяйте. Надо принять меры; к вам еще могут придти и вас оскорбить… | “You haven’t finished anything, you’ve only helped to make a mess of the whole thing. For God’s sake, no epigrams, Stepan Trofimovitch! Open the door. We must take steps; they may still come and insult you.…” |
| Я считал себя в праве быть особенно строгим и даже взыскательным. Я боялся, чтоб он не предпринял чего-нибудь еще безумнее. Но к удивлению моему встретил необыкновенную твердость: | I thought myself entitled to be particularly severe and even rigorous. I was afraid he might be going to do something still more mad. But to my surprise I met an extraordinary firmness. |
| – Не оскорбляйте же меня первый. Благодарю вас за всё прежнее, но повторяю, что я всё покончил с людьми, с добрыми и злыми. Я пишу письмо к Дарье Павловне, которую так непростительно забывал до сих пор. Завтра снесите его, если хотите, а теперь “merci”. | “Don’t be the first to insult me then. I thank you for the past, but I repeat I’ve done with all men, good and bad. I am writing to Darya Pavlovna, whom I’ve forgotten so unpardonably till now. You may take it to her to-morrow, if you like, now merci.” |
| – Степан Трофимович, уверяю вас, что дело серьезнее, чем вы думаете. Вы думаете, что вы там кого-нибудь раздробили? Никого вы не раздробили, а сами разбились как пустая стклянка (о, я был груб и невежлив; вспоминаю с огорчением!) К Дарье Павловне вам решительно писать не за чем… и куда вы теперь без меня денетесь? Что смыслите вы на практике? Вы верно еще что-нибудь замышляете? Вы только еще раз пропадете, если опять что-нибудь замышляете… | “Stepan Trofimovitch, I assure you that the matter is more serious than you think. Do you think that you’ve crushed someone there? You’ve pulverised no one, but have broken yourself to pieces like an empty bottle.” (Oh, I was coarse and discourteous, I remember it with regret.) “You’ve absolutely no reason to write to Darya Pavlovna … and what will you do with yourself without me? What do you understand about practical life? I expect you are plotting something else? You’ll simply come to grief again if you go plotting something more.…” |
| Он встал и подошел к самым дверям. | He rose and came close up to the door. |
| – Вы пробыли с ними недолго, а заразились их языком и тоном, Dieu vous pardonne, mon ami, et Dieu vous garde. Но я всегда замечал в вас зачатки порядочности, и вы может быть еще одумаетесь, – après le temps, разумеется, как и все мы русские люди. Насчет замечания вашего о моей непрактичности, напомню вам одну мою давнишнюю мысль: что у нас в России целая бездна людей тем и занимаются, что всего яростнее и с особенным надоеданием, как мухи летом, нападают на чужую непрактичность, обвиняя в ней всех и каждого, кроме только себя. Cher, вспомните, что я в волнении, и не мучьте меня. Еще раз вам merci за всё и расстанемся друг с другом, как Кармазинов с публикой, то-есть забудем друг друга как можно великодушнее. Это он схитрил, что так слишком уж упрашивал о забвении своих бывших читателей; quant à moi я не так самолюбив и более всего надеюсь на молодость вашего неискушенного сердца: где вам долго помнить бесполезного старика? “Живите больше”, мой друг, как пожелала мне в прошлые именины Настасья (ces pauvres gens ont quelquefois des mots charmants et pleins de philosophie). He желаю вам много счастия – наскучит; не желаю и беды; а вслед за народною философией повторю просто: “живите больше” и постарайтесь как-нибудь не очень скучать; это тщетное пожелание прибавлю уже от себя. Ну, прощайте и прощайте серьезно. Да не стойте у моих дверей, я не отопру. | “You’ve not been long with them, but you’ve caught the infection of their tone and language. Dieu vous pardonne, mon ami, et Dieu vous garde. But I’ve always seen in you the germs of delicate feeling, and you will get over it perhaps—après le temps, of course, like all of us Russians. As for what you say about my impracticability, I’ll remind you of a recent idea of mine: a whole mass of people in Russia do nothing whatever but attack other people’s impracticability with the utmost fury and with the tiresome persistence of flies in the summer, accusing every one of it except themselves. Cher, remember that I am excited, and don’t distress me. Once more merci for everything, and let us part like Karmazinov and the public; that is, let us forget each other with as much generosity as we can. He was posing in begging his former readers so earnestly to forget him; quant à moi, I am not so conceited, and I rest my hopes on the youth of your inexperienced heart. How should you remember a useless old man for long? ‘Live more,’ my friend, as Nastasya wished me on my last name-day (ces pauvres gens ont quelquefois des mots charmants et pleins de philosophie). I do not wish you much happiness—it will bore you. I do not wish you trouble either, but, following the philosophy of the peasant, I will repeat simply ‘live more’ and try not to be much bored; this useless wish I add from myself. Well, good-bye, and good-bye for good. Don’t stand at my door, I will not open it.” |
| Он отошел, и я более ничего не добился. Несмотря на “волнение”, он говорил плавно, неспешно, с весом и видимо стараясь внушить. Конечно он на меня несколько досадовал и косвенно мстил мне, ну может еще за вчерашние “кибитки” и “раздвигающиеся половицы”. Публичные же слезы сего утра, несмотря на некоторого рода победу, ставили его, он знал это, в несколько комическое положение, а не было человека, столь заботящегося о красоте и о строгости форм в сношениях с друзьями как Степан Трофимович. О, я не виню его! Но эта-то щепетильность и саркастичность, удержавшиеся в нем несмотря на все потрясения, меня тогда и успокоили: человек так мало, повидимому, изменившийся против всегдашнего, уж конечно не расположен в ту минуту к чему-нибудь трагическому или необычайному. Так я тогда рассудил и, боже мой, как ошибся! Слишком многое я упустил из виду… | He went away and I could get nothing more out of him. In spite of his “excitement,” he spoke smoothly, deliberately, with weight, obviously trying to be impressive. Of course he was rather vexed with me and was avenging himself indirectly, possibly even for the yesterday’s “prison carts” and “floors that give way.” His tears in public that morning, in spite of a triumph of a sort, had put him, he knew, in rather a comic position, and there never was a man more solicitous of dignity and punctilio in his relations with his friends than Stepan Trofimovitch. Oh, I don’t blame him. But this fastidiousness and irony which he preserved in spite of all shocks reassured me at the time. A man who was so little different from his ordinary self was, of course, not in the mood at that moment for anything tragic or extraordinary. So I reasoned at the time, and, heavens, what a mistake I made! I left too much out of my reckoning. |
| Предупреждая события, приведу несколько первых строк этого письма к Дарье Павловне, которое та действительно назавтра же получила. | In anticipation of events I will quote the few first lines of the letter to Darya Pavlovna, which she actually received the following day: |
| “Mon enfant, рука моя дрожит, но я всё закончил. Вас не было в последней схватке моей с людьми; вы не приехали на это “чтение и хорошо сделали. Но вам расскажут, что в нашей обнищавшей характерами России встал один бодрый человек, и несмотря на смертные угрозы, сыпавшиеся со всех сторон, сказал этим дурачкам их правду, то-есть, что они дурачки. О, се sont des pauvres petits vauriens et rien de plus, des petits дурачки – voilа le mot! Жребий брошен; я ухожу из этого города навеки и не знаю куда. Все, кого любил, от меня отвернулись. Но вы, вы создание чистое и наивное, вы, кроткая, которой судьба едва не соединилась с моею, по воле одного капризного и самовластного сердца, вы может быть с презрением смотревшая, когда я проливал мои малодушные слезы накануне несостоявшегося нашего брака; вы, которая не можете, кто бы вы ни были, смотреть на меня иначе как на лицо комическое, о, вам, вам последний крик моего сердца, вам последний мой долг, вам одной! Не могу же оставить вас навеки с мыслию обо мне как о неблагодарном глупце, невеже и эгоисте, как вероятно и утверждает вам обо мне ежедневно одно неблагодарное и жестокое сердце, которое, увы, не могу забыть”… | “Mon enfant, my hand trembles, but I’ve done with everything. You were not present at my last struggle: you did not come to that matinée, and you did well to stay away. But you will be told that in our Russia, which has grown so poor in men of character, one man had the courage to stand up and, in spite of deadly menaces showered on him from all sides, to tell the fools the truth, that is, that they are fools. Oh, ce sont—des pauvres petits vauriens et rien de plus, des petits—fools—voilà le mot! The die is cast; I am going from this town forever and I know not whither. Every one I loved has turned from me. But you, you are a pure and naïve creature; you, a gentle being whose life has been all but linked with mine at the will of a capricious and imperious heart; you who looked at me perhaps with contempt when I shed weak tears on the eve of our frustrated marriage; you, who cannot in any case look on me except as a comic figure—for you, for you is the last cry of my heart, for you my last duty, for you alone! I cannot leave you forever thinking of me as an ungrateful fool, a churlish egoist, as probably a cruel and ungrateful heart—whom, alas, I cannot forget—is every day describing me to you.…” |
| И так далее, и так далее, всего четыре страницы большого формата. | And so on and so on, four large pages. |
| Стукнув в ответ на его “не отопру” три раза в дверь кулаком, и прокричав ему вслед, что он сегодня же три раза пришлет за мной Настасью, но я уже сам не пойду, я бросил его и побежал к Юлии Михайловне. | Answering his “I won’t open” with three bangs with my fist on the door, and shouting after him that I was sure he would send Nastasya for me three times that day, but I would not come, I gave him up and ran off to Yulia Mihailovna. |
| II. | II. |
| Здесь я очутился свидетелем сцены возмутительной: бедную женщину обманывали в глаза, а я ничего не мог сделать. В самом деле что мог я сказать ей? Я уже успел несколько опомниться и рассудить, что у меня всего лишь какие-то ощущения, подозрительные предчувствия, а более ведь ничего. Я застал ее в слезах, почти в истерике, за одеколонными примочками, за стаканом воды. Пред нею стоял Петр Степанович, говоривший без умолку, и князь, молчавший как будто его заперли на замок. Она со слезами и вскрикиваниями укоряла Петра Степановича за “отступничество”. Меня сразу поразило, что всю неудачу, весь позор этого утра, одним словом, всё, она приписывала одному лишь отсутствию Петра Степановича. | There I was the witness of a revolting scene: the poor woman was deceived to her face, and I could do nothing. Indeed, what could I say to her? I had had time to reconsider things a little and reflect that I had nothing to go upon but certain feelings and suspicious presentiments. I found her in tears, almost in hysterics, with compresses of eau-de-Cologne and a glass of water. Before her stood Pyotr Stepanovitch, who talked without stopping, and the prince, who held his tongue as though it had been under a lock. With tears and lamentations she reproached Pyotr Stepanovitch for his “desertion.” I was struck at once by the fact that she ascribed the whole failure, the whole ignominy of the matinée, everything in fact, to Pyotr Stepanovitch’s absence. |
| В нем же я заметил одну важную перемену: он был как будто чем-то слишком уж озабочен, почти серьезен. Обыкновенно он никогда не казался серьезным, всегда смеялся, даже когда злился, а злился он часто. О, он и теперь был зол, говорил грубо, небрежно, с досадой и нетерпением. Он уверял, что заболел головною болью и рвотой на квартире у Гаганова, к которому забежал случайно ранним утром. Увы, бедной женщине так хотелось быть еще обманутою! Главный вопрос, который я застал на столе, состоял в том: быть или не быть балу, то-есть всей второй половине праздника? Юлия Михайловна ни за что не соглашалась явиться на бал после “давешних оскорблений”, другими словами, всеми силами желала быть к тому принужденною и непременно им, Петром Степановичем. Она глядела на него как на оракула, и, кажется, если б он сейчас ушел, то слегла бы в постель. Но он и не хотел уходить: ему самому надо было изо всех сил, чтобы бал состоялся сегодня, и чтоб Юлия Михайловна непременно была на нем… | In him I observed an important change: he seemed a shade too anxious, almost serious. As a rule he never seemed serious; he was always laughing, even when he was angry, and he was often angry. Oh, he was angry now! He was speaking coarsely, carelessly, with vexation and impatience. He said that he had been taken ill at Gaganov’s lodging, where he had happened to go early in the morning. Alas, the poor woman was so anxious to be deceived again! The chief question which I found being discussed was whether the ball, that is, the whole second half of the fête, should or should not take place. Yulia Mihailovna could not be induced to appear at the ball “after the insults she had received that morning”; in other words, her heart was set on being compelled to do so, and by him, by Pyotr Stepanovitch. She looked upon him as an oracle, and I believe if he had gone away she would have taken to her bed at once. But he did not want to go away; he was desperately anxious that the ball should take place and that Yulia Mihailovna should be present at it. |
| – Ну, чего плакать! Вам непременно надо сцену? На ком-нибудь злобу сорвать? Ну и рвите на мне, только скорее, потому что время идет, а надо решиться. Напортили чтением, скрасим балом. Вот и князь того же мнения. Да-с, не будь князя, чем бы у вас там кончилось? | “Come, what is there to cry about? Are you set on having a scene? On venting your anger on somebody? Well, vent it on me; only make haste about it, for the time is passing and you must make up your mind. We made a mess of it with the matinée; we’ll pick up on the ball. Here, the prince thinks as I do. Yes, if it hadn’t been for the prince, how would things have ended there?” |
| Князь был вначале против бала (то-есть против появления Юлии Михайловны на бале, бал же во всяком случае должен был состояться), но после двух-трех таких ссылок на его мнение, он стал мало-по-малу мычать в знак согласия. | The prince had been at first opposed to the ball (that is, opposed to Yulia Mihailovna’s appearing at it; the ball was bound to go on in any case), but after two or three such references to his opinion he began little by little to grunt his acquiescence. |
| Удивила меня тоже уж слишком необыкновенная невежливость тона Петра Степановича. О, я с негодованием отвергаю низкую сплетню, распространившуюся уже потом, о каких-то будто бы связях Юлии Михайловны с Петром Степановичем. Ничего подобного не было и быть не могло. Взял он над нею лишь тем, что поддакивал ей изо всех сил с самого начала в ее мечтах влиять на общество и на министерство, вошел в ее планы, сам сочинял их ей, действовал грубейшею лестью, опутал ее с головы до ног и стал ей необходим как воздух. | I was surprised too at the extraordinary rudeness of Pyotr Stepanovitch’s tone. Oh, I scout with indignation the contemptible slander which was spread later of some supposed liaison between Yulia Mihailovna and Pyotr Stepanovitch. There was no such thing, nor could there be. He gained his ascendency over her from the first only by encouraging her in her dreams of influence in society and in the ministry, by entering into her plans, by inventing them for her, and working upon her with the grossest flattery. He had got her completely into his toils and had become as necessary to her as the air she breathed. |
| Увидев меня, она вскричала, сверкая глазами: | Seeing me, she cried, with flashing eyes: |
| – Вот спросите его, он тоже всё время не отходил от меня, как и князь. Скажите, не явно ли, что всё это заговор, низкий, хитрый заговор, чтобы сделать всё что только можно злого мне и Андрею Антоновичу? О, они уговорились! У них был план. Это партия, целая партия! | “Here, ask him. He kept by my side all the while, just like the prince did. Tell me, isn’t it plain that it was all a preconcerted plot, a base, designing plot to damage Andrey Antonovitch and me as much as possible? Oh, they had arranged it beforehand. They had a plan! It’s a party, a regular party.” |
| – Далеко махнули, как и всегда. Вечно в голове поэма. Я, впрочем, рад господину… (он сделал вид, что забыл мое имя), он нам скажет свое мнение. | “You are exaggerating as usual. You’ve always some romantic notion in your head. But I am glad to see Mr.…” (He pretended to have forgotten my name.) “He’ll give us his opinion.” |
| – Мое мнение, – поторопился я, – во всем согласно с мнением Юлии Михайловны. Заговор слишком явный. Я принес вам эти ленты, Юлия Михайловна. Состоится или не состоится бал, – это, конечно, не мое дело, потому что не моя власть; но роль моя, как распорядителя, кончена. Простите мою горячность, но я не могу действовать в ущерб здравому смыслу и убеждению. | “My opinion,” I hastened to put in, “is the same as Yulia Mihailovna’s. The plot is only too evident. I have brought you these ribbons, Yulia Mihailovna. Whether the ball is to take place or not is not my business, for it’s not in my power to decide; but my part as steward is over. Forgive my warmth, but I can’t act against the dictates of common sense and my own convictions.” |
| – Слышите, слышите! – всплеснула она руками. | “You hear! You hear!” She clasped her hands. |
| – Слышу-с и вот что скажу вам, – обратился он ко мне, – я полагаю, что все вы чего-то такого съели, от чего все в бреду. По-моему ничего не произошло, ровно ничего такого, чего не было прежде и чего не могло быть всегда в здешнем городе. Какой заговор? Вышло некрасиво, глупо до позора, но где же заговор? Это против Юлии-то Михайловны, против ихней-то баловницы, покровительницы, прощавшей им без пути все их школьничества? Юлия Михайловна! О чем я вам долбил весь месяц без умолку? О чем предупреждал? Ну на что, на что вам был весь этот народ? Надо было связаться с людишками! Зачем, для чего? Соединять общество? Да разве они соединятся, помилосердуйте! | “I hear, and I tell you this.” He turned to me. “I think you must have eaten something which has made you all delirious. To my thinking, nothing has happened, absolutely nothing but what has happened before and is always liable to happen in this town. A plot, indeed! It was an ugly failure, disgracefully stupid. But where’s the plot? A plot against Yulia Mihailovna, who has spoiled them and protected them and fondly forgiven them all their schoolboy pranks! Yulia Mihailovna! What have I been hammering into you for the last month continually? What did I warn you? What did you want with all these people—what did you want with them? What induced you to mix yourself up with these fellows? What was the motive, what was the object of it? To unite society? But, mercy on us! will they ever be united?” |
| – Когда же вы предупреждали меня? Напротив, вы одобряли, вы даже требовали… Я, признаюсь, до того удивлена… Вы сами ко мне приводили многих странных людей. | “When did you warn me? On the contrary, you approved of it, you even insisted on it.… I confess I am so surprised.… You brought all sorts of strange people to see me yourself.” |
| – Напротив, я спорил с вами, а не одобрял, а водить – это точно, водил, но когда уже они сами налезли дюжинами, и то только в последнее время, чтобы составить “кадриль литературы”, а без этих хамов не обойдешься. Но только бьюсь об заклад, сегодня десяток-другой таких же других хамов без билетов провели! | “On the contrary, I opposed you; I did not approve of it. As for bringing them to see you, I certainly did, but only after they’d got in by dozens and only of late to make up ‘the literary quadrille’—we couldn’t get on without these rogues. Only I don’t mind betting that a dozen or two more of the same sort were let in without tickets to-day.” |
| – Непременно, – подтвердил я. | “Not a doubt of it,” I agreed. |
| – Вот видите, вы уже соглашаетесь. Вспомните, какой был в последнее время здесь тон, то-есть во всем городишке? Ведь это обратилось в одно только нахальство, бесстыдство; ведь это был скандал с трезвоном без перерыву. А кто поощрял? Кто авторитетом своим прикрывал? Кто всех с толку сбил? Кто всю мелюзгу разозлил? Ведь у вас в альбоме все здешние семейные тайны воспроизведены. Не вы ли гладили по головке ваших поэтов и рисовальщиков? Не вы ли давали целовать ручку Лямшину? Не в вашем ли присутствии семинарист действительного статского советника обругал, а его дочери дегтярными сапожищами платье испортил? Чего ж вы удивляетесь, что публика против вас настроена? | “There, you see, you are agreeing already. Think what the tone has been lately here—I mean in this wretched town. It’s nothing but insolence, impudence; it’s been a crying scandal all the time. And who’s been encouraging it? Who’s screened it by her authority? Who’s upset them all? Who has made all the small fry huffy? All their family secrets are caricatured in your album. Didn’t you pat them on the back, your poets and caricaturists? Didn’t you let Lyamshin kiss your hand? Didn’t a divinity student abuse an actual state councillor in your presence and spoil his daughter’s dress with his tarred boots? Now, can you wonder that the public is set against you?” |
| – Но ведь это всё вы, вы же сами! О, боже мой! | “But that’s all your doing, yours! Oh, my goodness!” |
| – Нет-с, я вас предостерегал, мы ссорились, слышите ли, мы ссорились! | “No, I warned you. We quarrelled. Do you hear, we quarrelled?” |
| – Да вы в глаза лжете. | “Why, you are lying to my face!” |
| – Ну да уж конечно вам это ничего не стоит сказать, Вам теперь надо жертву, на ком-нибудь злобу сорвать; ну и рвите на мне, я сказал. Я лучше к вам обращусь, господин… (Он всё не мог вспомнить моего имени.) Сочтем по пальцам: я утверждаю, что кроме Липутина никакого заговора не было, ни-ка-кого! Я докажу, но анализируем сначала Липутина. Он вышел со стихами дурака Лебядкина – что ж это, по-вашему, заговор? Да знаете ли, что Липу тину это просто остроумным могло показаться? Серьезно, серьезно остроумным. Он просто вышел с целию всех насмешить и развеселить, а покровительницу Юлию Михайловну первую, вот и всё. Не верите? Ну не в тоне ли это всего того, что было здесь целый месяц? И хотите всё скажу: Ей богу, при других обстоятельствах пожалуй бы и прошло! Шутка грубая, ну там сильная что ли, а ведь смешная, ведь смешная? | “Of course it’s easy for you to say that. You need a victim to vent your wrath on. Well, vent it on me as I’ve said already. I’d better appeal to you, Mr.…” (He was still unable to recall my name.) “We’ll reckon on our fingers. I maintain that, apart from Liputin, there was nothing preconcerted, nothing! I will prove it, but first let us analyse Liputin. He came forward with that fool Lebyadkin’s verses. Do you maintain that that was a plot? But do you know it might simply have struck Liputin as a clever thing to do. Seriously, seriously. He simply came forward with the idea of making every one laugh and entertaining them—his protectress Yulia Mihailovna first of all. That was all. Don’t you believe it? Isn’t that in keeping with all that has been going on here for the last month? Do you want me to tell the whole truth? I declare that under other circumstances it might have gone off all right. It was a coarse joke—well, a bit strong, perhaps; but it was amusing, you know, wasn’t it?” |
| – Как! Вы считаете поступок Липутина остроумным? – в страшном негодовании вскричала Юлия Михайловна, – этакую глупость, этакую бестактность, эту низость, подлость, этот умысел, о, вы это нарочно! Вы сами с ними после этого в заговоре! | “What! You think what Liputin did was clever?” Yulia Mihailovna cried in intense indignation. “Such stupidity, such tactlessness, so contemptible, so mean! It was intentional! Oh, you are saying it on purpose! I believe after that you are in the plot with them yourself.” |
| – Непременно, сзади сидел, спрятался, всю машинку двигал! Да ведь если б я участвовал в заговоре, – вы хоть это поймите! – так не кончилось бы одним Липутиным! Стало быть, я, по-вашему, сговорился и с папенькой, чтоб он нарочно такой скандал произвел? Ну-с, кто виноват, что папашу допустили читать? Кто вас вчера останавливал, еще вчера, вчера? | “Of course I was behind the scenes, I was in hiding, I set it all going. But if I were in the plot—understand that, anyway—it wouldn’t have ended with Liputin. So according to you I had arranged with my papa too that he should cause such a scene on purpose? Well, whose fault is it that my papa was allowed to read? Who tried only yesterday to prevent you from allowing it, only yesterday?” |
| – Oh, hier il avait tant d’esprit, я так рассчитывала, и при том у него манеры: я думала, он и Кармазинов… и вот! | “Oh, hier il avait tant d’esprit, I was so reckoning on him; and then he has such manners. I thought with him and Karmazinov … Only think!” |
| – Да-с и вот. Но, несмотря на весь tant d’esprit, папенька подгадил, а если б я сам знал вперед, что он так подгадит, то, принадлежа к несомненному заговору против вашего праздника, я бы уж, без сомнения, вас не стал вчера уговаривать не пускать козла в огород, так ли-с? А между тем я вас вчера отговаривал, – отговаривал потому что предчувствовал. Всё предусмотреть, разумеется, возможности не было: он наверно и сам не знал, еще за минуту, чем выпалит. Эти нервные старички разве похожи на людей? Но еще можно спасти: пошлите к нему завтра же, для удовлетворения публики, административным порядком и со всеми онёрами, двух докторов узнать о здоровьи, даже сегодня бы можно, и прямо в больницу на холодные примочки. По крайней мере все рассмеются и увидят, что обижаться нечем. Я об этом еще сегодня же на бале возвещу, так как я сын. Другое дело Кармазинов, тот вышел зеленым ослом и протащил свою статью целый час, – вот уж этот, без сомнения, со мной в заговоре! Дай, дескать, уж и я нагажу, чтобы повредить Юлии Михайловне | “Yes, only think. But in spite of tant d’esprit papa has made things worse, and if I’d known beforehand that he’d make such a mess of it, I should certainly not have persuaded you yesterday to keep the goat out of the kitchen garden, should I—since I am taking part in this conspiracy against your fête that you are so positive about? And yet I did try to dissuade you yesterday; I tried to because I foresaw it. To foresee everything was, of course, impossible; he probably did not know himself a minute before what he would fire off—these nervous old men can’t be reckoned on like other people. But you can still save the situation: to satisfy the public, send to him to-morrow by administrative order, and with all the ceremonies, two doctors to inquire into his health. Even to-day, in fact, and take him straight to the hospital and apply cold compresses. Every one would laugh, anyway, and see that there was nothing to take offence at. I’ll tell people about it in the evening at the ball, as I am his son. Karmazinov is another story. He was a perfect ass and dragged out his article for a whole hour. He certainly must have been in the plot with me! ‘I’ll make a mess of it too,’ he thought, ‘to damage Yulia Mihailovna.’” |
| – О, Кармазинов, quelle honte! Я сгорела, сгорела со стыда за нашу публику! | “Oh, Karmazinov! Quelle honte! I was burning, burning with shame for his audience!” |
| – Ну-с, я бы не сгорел, а его самого изжарил. Публика-то ведь права. А кто опять виноват в Кармазинове? Навязывал я вам его или нет? Участвовал в его обожании или нет? Ну да чорт с ним, а вот третий маньяк, политический-то, ну это другая статья. Тут уж все дали маху, а не мой один заговор. | “Well, I shouldn’t have burnt, but have cooked him instead. The audience was right, you know. Who was to blame for Karmazinov, again? Did I foist him upon you? Was I one of his worshippers? Well, hang him! But the third maniac, the political—that’s a different matter. That was every one’s blunder, not only my plot.” |
| – Ах, не говорите, это ужасно, ужасно! В этом я, я одна виновата! | “Ah, don’t speak of it! That was awful, awful! That was my fault, entirely my fault!” |
| – Конечно-с, но уж тут я вас оправдаю. Э, кто за ними усмотрит, за откровенными! От них и в Петербурге не уберегутся. Ведь он вам был рекомендован; да еще как! Так согласитесь, что вы теперь даже обязаны появиться на бале. Ведь это штука важная, ведь вы его сами на кафедру взвели. Вы именно должны теперь публично заявить, что вы с этим не солидарны, что молодец уже в руках полиции, а что вы были необъяснимым образом обмануты. Вы должны объявить с негодованием, что вы были жертвою сумасшедшего человека. Потому что ведь это сумасшедший и больше ничего. О нем так и доложить надо. Я этих кусающихся терпеть не могу. Я пожалуй сам еще пуще говорю, но ведь не с кафедры же. А они теперь как раз кричат про сенатора. | “Of course it was, but I don’t blame you for that. No one can control them, these candid souls! You can’t always be safe from them, even in Petersburg. He was recommended to you, and in what terms too! So you will admit that you are bound to appear at the ball to-night. It’s an important business. It was you put him on to the platform. You must make it plain now to the public that you are not in league with him, that the fellow is in the hands of the police, and that you were in some inexplicable way deceived. You ought to declare with indignation that you were the victim of a madman. Because he is a madman and nothing more. That’s how you must put it about him. I can’t endure these people who bite. I say worse things perhaps, but not from the platform, you know. And they are talking about a senator too.” |
| – Про какого сенатора? Кто кричит? | “What senator? Who’s talking?” |
| – Видите ли, я сам ничего не понимаю. Вам, Юлия Михайловна, ничего неизвестно про какого-нибудь сенатора? | “I don’t understand it myself, you know. Do you know anything about a senator, Yulia Mihailovna?” |
| – Сенатора? | “A senator?” |
| – Видите ли, они убеждены, что сюда назначен сенатор, а что вас сменяют из Петербурга. Я от многих слышал. | “You see, they are convinced that a senator has been appointed to be governor here, and that you are being superseded from Petersburg. I’ve heard it from lots of people.” |
| – И я слышал, – подтвердил я. | “I’ve heard it too,” I put in. |
| – Кто это говорил? – вся вспыхнула Юлия Михайловна. | “Who said so?” asked Yulia Mihailovna, flushing all over. |
| – То-есть кто заговорил первый? Почем я знаю. А так, говорят. Масса говорит. Вчера особенно говорили. Все как-то уж очень серьезны, хоть ничего не разберешь. Конечно, кто поумнее и покомпетентнее – не говорят, но и из тех иные прислушиваются. | “You mean, who said so first? How can I tell? But there it is, people say so. Masses of people are saying so. They were saying so yesterday particularly. They are all very serious about it, though I can’t make it out. Of course the more intelligent and competent don’t talk, but even some of those listen.” |
| – Какая низость! И… какая глупость! | “How mean! And … how stupid!” |
| – Ну так вот именно вам теперь и явиться, чтобы показать этим дуракам. | “Well, that’s just why you must make your appearance, to show these fools.” |
| – Признаюсь, я сама чувствую, что я даже обязана, но… что если ждет другой позор? Что если не соберутся? Ведь никто не приедет, никто, никто! | “I confess I feel myself that it’s my duty, but … what if there’s another disgrace in store for us? What if people don’t come? No one will come, you know, no one!” |
| – Экой пламень! Это они-то не приедут? А платья нашитые, а костюмы девиц? Да я от вас после этого как от женщины отрекаюсь. Вот человекознание! | “How hot you are! They not come! What about the new clothes? What about the girls’ dresses? I give you up as a woman after that! Is that your knowledge of human nature?” |
| – Предводительша не будет, не будет! | “The marshal’s wife won’t come, she won’t.” |
| – Да что тут наконец случилось! Почему не приедут? – вскричал он наконец в злобном нетерпении. | “But, after all, what has happened? Why won’t they come?” he cried at last with angry impatience. |
| – Бесславие, позор, – вот что случилось. Было я не знаю что, но такое, после чего мне войти невозможно. | “Ignominy, disgrace—that’s what’s happened. I don’t know what to call it, but after it I can’t face people.” |
| – Почему? Да вы-то наконец чем виноваты? С чего вы берете вину на себя? Не виновата ли скорее публика, ваши старцы, ваши отцы семейств? Они должны были негодяев и шелопаев сдержать, – потому что тут ведь одни шелопаи да негодяи, и ничего серьезного. Ни в каком обществе и нигде одною полицией не управишься. У нас каждый требует, входя, чтоб за ним особого кварташку отрядили его оберегать. Не понимают, что общество оберегает само себя. А что у нас делают отцы семейств, сановники, жены, девы в подобных обстоятельствах? Молчат и дуются. Даже настолько, чтобы шалунов сдержать, общественной инициативы недостает. | “Why? How are you to blame for it, after all? Why do you take the blame of it on yourself? Isn’t it rather the fault of the audience, of your respectable residents, your patresfamilias? They ought to have controlled the roughs and the rowdies—for it was all the work of roughs and rowdies, nothing serious. You can never manage things with the police alone in any society, anywhere. Among us every one asks for a special policeman to protect him wherever he goes. People don’t understand that society must protect itself. And what do our patresfamilias, the officials, the wives and daughters, do in such cases? They sit quiet and sulk. In fact there’s not enough social initiative to keep the disorderly in check.” |
| – Ах, это золотая правда! Молчат, дуются и… озираются. | “Ah, that’s the simple truth! They sit quiet, sulk and … gaze about them.” |
| – А коли правда, вам тут ее и высказать, вслух, гордо, строго. Именно показать, что вы не разбиты. Именно этим старичкам и матерям. О, вы сумеете, у вас есть дар, когда голова ясна. Вы их сгруппируйте и вслух, и вслух. А потом корреспонденцию в Голос и в Биржевые. Постойте, я сам за дело возьмусь, я вам всё устрою. Разумеется, побольше внимания, наблюдать буфет; просить князя, просить господина… Не можете же вы нас оставить, m-r, когда именно надо всё вновь начинать. Ну и наконец вы под руку с Андреем Антоновичем. Как здоровье Андрея Антоновича? | “And if it’s the truth, you ought to say so aloud, proudly, sternly, just to show that you are not defeated, to those respectable residents and mothers of families. Oh, you can do it; you have the gift when your head is clear. You will gather them round you and say it aloud. And then a paragraph in the Voice and the Financial News. Wait a bit, I’ll undertake it myself, I’ll arrange it all for you. Of course there must be more superintendence: you must look after the buffet; you must ask the prince, you must ask Mr.… You must not desert us, monsieur, just when we have to begin all over again. And finally, you must appear arm-in-arm with Andrey Antonovitch.… How is Andrey Antonovitch?” |
| – О, как несправедливо, как неверно, как обидно судили вы всегда об этом ангельском человеке! – вдруг, с неожиданным порывом и чуть не со слезами вскричала Юлия Михайловна, поднося платок к глазам. Петр Степанович в первое мгновение даже осекся: | “Oh, how unjustly, how untruly, how cruelly you have always judged that angelic man!” Yulia Mihailovna cried in a sudden, outburst, almost with tears, putting her handkerchief to her eyes. |
| – Помилуйте, я… да я что же… я всегда… | Pyotr Stepanovitch was positively taken aback for the moment. “Good heavens! I.… What have I said? I’ve always …” |
| – Вы никогда, никогда! Никогда вы не отдавали ему справедливости! | “You never have, never! You have never done him justice.” |
| – Никогда не поймешь женщину! – проворчал Петр Степанович с кривою усмешкой. | “There’s no understanding a woman,” grumbled Pyotr Stepanovitch, with a wry smile. |
| – Это самый правдивый, самый деликатный, самый ангельский человек! Самый добрый человек! | “He is the most sincere, the most delicate, the most angelic of men! The most kind-hearted of men!” |
| – Помилуйте, да я что ж насчет доброты… я всегда отдавал насчет доброты… | “Well, really, as for kind-heartedness … I’ve always done him justice.…” |
| – Никогда! Но оставим. Я слишком неловко вступилась. Давеча этот иезуит предводительша закинула тоже несколько саркастических намеков о вчерашнем. | “Never! But let us drop it. I am too awkward in my defence of him. This morning that little Jesuit, the marshal’s wife, also dropped some sarcastic hints about what happened yesterday.” |
| – О, ей теперь не до намеков о вчерашнем, у ней нынешнее. И чего вы так беспокоитесь, что она на бал не приедет? Конечно не приедет, коли въехала в такой скандал. Может, она и не виновата, а всё-таки репутация; ручки грязны. | “Oh, she has no thoughts to spare for yesterday now, she is full of to-day. And why are you so upset at her not coming to the ball to-night? Of course, she won’t come after getting mixed up in such a scandal. Perhaps it’s not her fault, but still her reputation … her hands are soiled.” |
| – Что такое, я не пойму: почему руки грязны? – с недоумением посмотрела Юлия Михайловна. | “What do you mean; I don’t understand? Why are her hands soiled?” Yulia Mihailovna looked at him in perplexity. |
| – То-есть я ведь не утверждаю, но в городе уже звонят, что она-то и сводила. | “I don’t vouch for the truth of it, but the town is ringing with the story that it was she brought them together.” |
| – Что такое? Кого сводила? | “What do you mean? Brought whom together?” |
| – Э, да вы разве еще не знаете? – вскричал он с удивлением, отлично подделанным, – да Ставрогина и Лизавету Николаевну! | “What, do you mean to say you don’t know?” he exclaimed with well-simulated wonder. “Why Stavrogin and Lizaveta Nikolaevna.” |
| – Как? Что? – вскричали мы все. | “What? How?” we all cried out at once. |
| – Да неужто же не знаете? Фью! Да ведь тут трагироманы произошли: Лизавета Николаевна прямо из кареты предводительши изволила пересесть в карету Ставрогина и улизнула с “сим последним” в Скворешники, среди бела дня. Всего час назад, часу нет. | “Is it possible you don’t know? Phew! Why, it is quite a tragic romance: Lizaveta Nikolaevna was pleased to get out of that lady’s carriage and get straight into Stavrogin’s carriage, and slipped off with ‘the latter’ to Skvoreshniki in full daylight. Only an hour ago, hardly an hour.” |
| Мы остолбенели. Разумеется, кинулись расспрашивать далее, но к удивлению он хоть и был сам, “нечаянно”, свидетелем, ничего однако же не мог рассказать обстоятельно. Дело происходило будто бы так: когда предводительша подвезла Лизу и Маврикия Николаевича, с “чтения”, к дому Лизиной матери (всё больной ногами), то недалеко от подъезда, шагов в двадцати пяти, в сторонке, ожидала чья-то карета. Когда Лиза выпрыгнула на подъезд, то прямо побежала к этой карете; дверца отворилась, захлопнулась; Лиза крикнула Маврикию Николаевичу: “Пощадите меня!” – и карета во всю прыть понеслась в Скворечники. На торопливые вопросы наши: было ли тут условие? Кто сидел в карете? – Петр Степанович отвечал, что ничего не знает; что уж конечно было условие, но что самого Ставрогина в карете не разглядел; могло быть, что сидел камердинер, старичок Алексей Егорыч. На вопрос: “Как же вы тут очутились? И почему наверно знаете, что поехала в Скворечники?” – он ответил, что случился тут потому, что проходил мимо, а увидав Лизу, даже подбежал к карете (и всё-таки не разглядел, кто в карете, при его-то любопытстве!), а что Маврикий Николаевич не только не пустился в погоню, но даже не попробовал остановить Лизу, даже своею рукой придержал кричавшую во весь голос предводительшу: “Она к Ставрогину, она к Ставрогину!” Тут я вдруг вышел из терпения и в бешенстве закричал Петру Степановичу: | We were flabbergasted. Of course we fell to questioning him, but to our wonder, although he “happened” to be a witness of the scene himself, he could give us no detailed account of it. The thing seemed to have happened like this: when the marshal’s wife was driving Liza and Mavriky Nikolaevitch from the matinée to the house of Praskovya Ivanovna (whose legs were still bad) they saw a carriage waiting a short distance, about twenty-five paces, to one side of the front door. When Liza jumped out, she ran straight to this carriage; the door was flung open and shut again; Liza called to Mavriky Nikolaevitch, “Spare me,” and the carriage drove off at full speed to Skvoreshniki. To our hurried questions whether it was by arrangement? Who was in the carriage? Pyotr Stepanovitch answered that he knew nothing about it; no doubt it had been arranged, but that he did not see Stavrogin himself; possibly the old butler, Alexey Yegorytch, might have been in the carriage. To the question “How did he come to be there, and how did he know for a fact that she had driven to Skvoreshniki?” he answered that he happened to be passing and, at seeing Liza, he had run up to the carriage (and yet he could not make out who was in it, an inquisitive man like him!) and that Mavriky Nikolaevitch, far from setting off in pursuit, had not even tried to stop Liza, and had even laid a restraining hand on the marshal’s wife, who was shouting at the top of her voice: “She is going to Stavrogin, to Stavrogin.” At this point I lost patience, and cried furiously to Pyotr Stepanovitch: |
| – Это ты, негодяй, всё устроил! Ты на это и утро убил. Ты Ставрогину помогал, ты приехал в карете, ты посадил… ты, ты, ты! Юлия Михайловна, это враг ваш, он погубит и вас! Берегитесь! | “It’s all your doing, you rascal! This was what you were doing this morning. You helped Stavrogin, you came in the carriage, you helped her into it … it was you, you, you! Yulia Mihailovna, he is your enemy; he will be your ruin too! Beware of him!” |
| И я опрометью выбежал из дому. | And I ran headlong out of the house. |
| Я до сих пор не понимаю и сам дивлюсь, как это я тогда ему крикнул. Но я совершенно угадал: всё почти так и произошло, как я ему высказал, что и оказалось впоследствии. Главное, слишком заметен был тот очевидно фальшивый прием, с котором он сообщил известие. Он не сейчас рассказал, придя в дом, как первую и чрезвычайную новость, а сделал вид, что мы будто уж знаем и без него, – что невозможно было в такой короткий срок. А если бы и знали, всё равно не могли бы молчать о том, пока он заговорит. Не мог он тоже слышать, что в городе уже “звонят” про предводительшу, опять-таки по краткости срока. Кроме того, рассказывая, он раза два как-то подло и ветрено улыбнулся, вероятно считая нас уже за вполне обманутых дураков. Но мне было уже не до него; главному факту я верил и выбежал от Юлии Михайловны вне себя. Катастрофа поразила меня в самое сердце. Мне было больно почти до слез; да может быть я и плакал. Я совсем не знал, что предпринять. Бросился к Степану Трофимовичу, но досадный человек опять не отпер. Настасья уверяла меня с благоговейным шепотом, что лег почивать, но я не поверил. В доме Лизы мне удалось расспросить слуг; они подтвердили о бегстве, но ничего не знали сами. В доме происходила тревога; с больною барыней начались обмороки; а при ней находился Маврикий Николаевич. Мне показалось невозможным вызвать Маврикия Николаевича. О Петре Степановиче, на расспросы мои, подтвердили, что он шнырял в доме все последние дни, иногда по два раза на день. Слуги были грустны и говорили о Лизе с какою-то особенною почтительностию; ее любили. Что она погибла, погибла совсем, – в этом я не сомневался, но психологической стороны дела я решительно не понимал, особенно после вчерашней сцены ее с Ставрогиным. Бегать по городу и справляться в знакомых, злорадных домах, где уже весть конечно теперь разнеслась, казалось мне противным, да и для Лизы унизительным. Но странно, что я забежал к Дарье Павловне, где впрочем меня не приняли (в Ставрогинском доме никого не принимали со вчерашнего дня); не знаю, что бы мог я сказать ей и для чего забегал? От нее направился к ее брату. Шатов выслушал угрюмо и молча. Замечу, что я застал его еще в небывалом мрачном настроении; он был ужасно задумчив и выслушал меня как бы через силу. Он почти ничего не сказал и стал ходить взад и вперед, из угла в угол, по своей каморке, больше обыкновенного топая сапогами. Когда же я сходил уже с лестницы, крикнул мне вслед, чтоб я зашел к Липутину: “Там всё узнаете”. Но к Липутину я не зашел, а воротился уже далеко с дороги опять к Шатову и, полурастворив дверь, не входя, предложил ему лаконически и без всяких объяснений: “Не сходит ли он сегодня к Марье Тимофеевне?” На это Шатов выбранился, и я ушел. Записываю, чтобы не забыть, что в тот же вечер он нарочно ходил на край города к Марье Тимофеевне, которую давненько не видал. Он нашел ее в возможно добром здоровьи и расположении, а Лебядкина мертвецки пьяным, спавшим на диване в первой комнате. Было это ровно в девять часов. Так сам он мне передавал уже назавтра, встретясь со мной впопыхах на улице. Я уже в десятом часу вечера решился сходить на бал, но уже не в качестве “молодого человека распорядителя” (да и бант мой остался у Юлии Михайловны), а из непреодолимого любопытства прислушаться (не расспрашивая): как говорят у нас в городе обо всех этих событиях вообще? Да и на Юлию Михайловну хотелось мне поглядеть, хотя бы издали. Я очень упрекал себя, что так выбежал от нее давеча. | I wonder myself and cannot make out to this day how I came to say that to him. But I guessed quite right: it had all happened almost exactly as I said, as appeared later. What struck me most was the obviously artificial way in which he broke the news. He had not told it at once on entering the house as an extraordinary piece of news, but pretended that we knew without his telling us which was impossible in so short a time. And if we had known it, we could not possibly have refrained from mentioning it till he introduced the subject. Besides, he could not have heard yet that the town was “ringing with gossip” about the marshal’s wife in so short a time. Besides, he had once or twice given a vulgar, frivolous smile as he told the story, probably considering that we were fools and completely taken in. But I had no thought to spare for him; the central fact I believed, and ran from Yulia Mihailovna’s, beside myself. The catastrophe cut me to the heart. I was wounded almost to tears; perhaps I did shed some indeed. I was at a complete loss what to do. I rushed to Stepan Trofimovitch’s, but the vexatious man still refused to open the door. Nastasya informed me, in a reverent whisper, that he had gone to bed, but I did not believe it. At Liza’s house I succeeded in questioning the servants. They confirmed the story of the elopement, but knew nothing themselves. There was great commotion in the house; their mistress had been attacked by fainting fits, and Mavriky Nikolaevitch was with her. I did not feel it possible to ask for Mavriky Nikolaevitch. To my inquiries about Pyotr Stepanovitch they told me that he had been in and out continually of late, sometimes twice in the day. The servants were sad, and showed particular respectfulness in speaking of Liza; they were fond of her. That she was ruined, utterly ruined, I did not doubt; but the psychological aspect of the matter I was utterly unable to understand, especially after her scene with Stavrogin the previous day. To run about the town and inquire at the houses of acquaintances, who would, of course, by now have heard the news and be rejoicing at it, seemed to me revolting, besides being humiliating for Liza. But, strange to say, I ran to see Darya Pavlovna, though I was not admitted (no one had been admitted into the house since the previous morning). I don’t know what I could have said to her and what made me run to her. From her I went to her brother’s. Shatov listened sullenly and in silence. I may observe that I found him more gloomy than I had ever seen him before; he was awfully preoccupied and seemed only to listen to me with an effort. He said scarcely anything and began walking up and down his cell from corner to corner, treading more noisily than usual. As I was going down the stairs he shouted after me to go to Liputin’s: “There you’ll hear everything.” Yet I did not go to Liputin’s, but after I’d gone a good way towards home I turned back to Shatov’s again, and, half opening the door without going in, suggested to him laconically and with no kind of explanation, “Won’t you go to Marya Timofyevna to-day?” At this Shatov swore at me, and I went away. I note here that I may not forget it that he did purposely go that evening to the other end of the town to see Marya Timofyevna, whom he had not seen for some time. He found her in excellent health and spirits and Lebyadkin dead drunk, asleep on the sofa in the first room. This was at nine o’clock. He told me so himself next day when we met for a moment in the street. Before ten o’clock I made up my mind to go to the ball, but not in the capacity of a steward (besides my rosette had been left at Yulia Mihailovna’s). I was tempted by irresistible curiosity to listen, without asking any questions, to what people were saying in the town about all that had happened. I wanted, too, to have a look at Yulia Mihailovna, if only at a distance. I reproached myself greatly that I had left her so abruptly that afternoon. |
| III. | III. |
| Вся эта ночь с своими почти нелепыми событиями и с страшною “развязкой” на утро мерещится мне до сих пор как безобразный кошмарный сон и составляет, – для меня по крайней мере, – самую тяжелую часть моей хроники. Я хотя и опоздал на бал, но всё-таки приехал к его концу, – так быстро суждено было ему окончиться. Был уже одиннадцатый час, когда я достиг подъезда дома предводительши, где та же давешняя Белая Зала, в которой происходило чтение, уже была, несмотря на малый срок, прибрана и приготовлена служить главною танцовальною залой, как предполагалось, для всего города. Но как ни был я худо настроен в пользу бала еще давеча утром, – всё же я не предчувствовал полной истины: ни единого семейства из высшего круга не явилось; даже чиновники чуть-чуть позначительнее манкировали, – а уж это была чрезвычайно сильная черта. Что до дам и девиц, то давешние расчеты Петра Степановича (теперь уже очевидно коварные) оказались в высшей степени неправильными: съехалось чрезвычайно мало; на четырех мужчин вряд ли приходилась одна дама, да и какие дамы! “Какие-то” жены полковых обер-офицеров, разная почтамтская и чиновничья мелюзга, три лекарши с дочерьми, две-три помещицы из бедненьких, семь дочерей и одна племянница того секретаря, о котором я как-то упоминал выше, купчихи, – того ли ожидала Юлия Михайловна? Даже купцы наполовину не съехались. Что до мужчин, то несмотря на компактное отсутствие всей нашей знати, масса их всё-таки была густа, но производила двусмысленное и подозрительное впечатление. Конечно тут было несколько весьма тихих и почтительных офицеров с своими женами, несколько самых послушных отцов семейств, как всё тот же, например, секретарь, отец своих семи дочерей. Весь этот смирный мелкотравчатый люд явился так сказать “по неизбежности”, как выразился один из этих господ. Но с другой стороны, масса бойких особ, и кроме того масса таких лиц, которых я и Петр Степанович заподозрили давеча как впущенных без билетов, казалось, еще увеличилась против давешнего. Все они пока сидели в буфете и, являясь, так и проходили прямо в буфет, как в заранее условленное место. Так по крайней мере мне показалось. Буфет помещался в конце амфилады комнат, в просторной зале, где водворился Прохорыч со всеми обольщениями клубной кухни и с заманчивою выставкой закусок и выпивок. Я заметил тут несколько личностей чуть не в прорванных сюртуках, в самых сомнительных, слишком не в бальных костюмах, очевидно вытрезвленных с непомерным трудом и на малое время, и бог знает откуда взятых, каких-то иногородных. Мне конечно было известно, что по идее Юлии Михайловны предположено было устроить бал самый демократический, “не отказывая даже и мещанам, если бы случилось, что кто-нибудь из таковых внесет за билет”. Эти слова она смело могла выговорить в своем комитете, в полной уверенности, что никому из мещан нашего города, сплошь нищих, не придет в голову взять билет. Но всё-таки я усумнился, чтоб этих мрачных и почти оборванных сертучников можно было впустить, несмотря на весь демократизм комитета. Но кто же их впустил и с какою целью? Липутин и Лямшин были уже лишены своих распорядительских бантов (хотя и присутствовали на бале, участвуя в “кадрили литературы”); но место Липутина занял, к удивлению моему, тот давешний семинарист, который всего более оскандалил “Утро” схваткой со Степаном Трофимовичем, а место Лямшина – сам Петр Степанович; чего же можно было ожидать в таком случае? Я старался прислушаться к разговорам. Иные мнения поражали своею дикостью. Утверждали, например, в одной кучке, что всю историю Ставрогина с Лизой обделала Юлия Михайловна и за это взяла со Ставрогина деньги. Называли даже сумму. Утверждали, что даже и праздник устроила она с этою целью; потому-то де половина города и не явилась, узнав в чем дело, а сам Лембке был так фрапирован, что “расстроился в рассудке”, и она теперь его “водит” помешанного. – Тут много было и хохоту, сиплого, дикого и себе на уме. Все страшно тоже критиковали бал, а Юлию Михайловну ругали безо всякой церемонии. Вообще болтовня была беспорядочная, отрывистая, хмельная и беспокойная, так что трудно было сообразиться и что-нибудь вывести. Тут же в буфете приютился и просто веселый люд, даже было несколько дам из таких, которых уже ничем не удивишь и не испугаешь, прелюбезных и развеселых, большею частию всё офицерских жен, с своими мужьями. Они устроились на отдельных столиках компаниями и чрезвычайно весело пили чай. Буфет обратился в теплое пристанище чуть не для половины съехавшейся публики. И однако через несколько времени вся эта масса должна была нахлынуть в залу; страшно было и подумать. | All that night, with its almost grotesque incidents, and the terrible dénouement that followed in the early morning, still seems to me like a hideous nightmare, and is, for me at least, the most painful chapter in my chronicle. I was late for the ball, and it was destined to end so quickly that I arrived not long before it was over. It was eleven o’clock when I reached the entrance of the marshal’s house, where the same White Hall in which the matinée had taken place had, in spite of the short interval between, been cleared and made ready to serve as the chief ballroom for the whole town, as we expected, to dance in. But far as I had been that morning from expecting the ball to be a success, I had had no presentiment of the full truth. Not one family of the higher circles appeared; even the subordinate officials of rather more consequence were absent—and this was a very striking fact. As for ladies and girls, Pyotr Stepanovitch’s arguments (the duplicity of which was obvious now) turned out to be utterly incorrect: exceedingly few had come; to four men there was scarcely one lady—and what ladies they were! Regimental ladies of a sort, three doctors’ wives with their daughters, two or three poor ladies from the country, the seven daughters and the niece of the secretary whom I have mentioned already, some wives of tradesmen, of post-office clerks and other small fry—was this what Yulia Mihailovna expected? Half the tradespeople even were absent. As for the men, in spite of the complete absence of all persons of consequence, there was still a crowd of them, but they made a doubtful and suspicious impression. There were, of course, some quiet and respectful officers with their wives, some of the most docile fathers of families, like that secretary, for instance, the father of his seven daughters. All these humble, insignificant people had come, as one of these gentlemen expressed it, because it was “inevitable.” But, on the other hand, the mass of free-and-easy people and the mass too of those whom Pyotr Stepanovitch and I had suspected of coming in without tickets, seemed even bigger than in the afternoon. So far they were all sitting in the refreshment bar, and had gone straight there on arriving, as though it were the meeting-place they had agreed upon. So at least it seemed to me. The refreshment bar had been placed in a large room, the last of several opening out of one another. Here Prohoritch was installed with all the attractions of the club cuisine and with a tempting display of drinks and dainties. I noticed several persons whose coats were almost in rags and whose get-up was altogether suspicious and utterly unsuitable for a ball. They had evidently been with great pains brought to a state of partial sobriety which would not last long; and goodness knows where they had been brought from, they were not local people. I knew, of course, that it was part of Yulia Mihailovna’s idea that the ball should be of the most democratic character, and that “even working people and shopmen should not be excluded if any one of that class chanced to pay for a ticket.” She could bravely utter such words in her committee with absolute security that none of the working people of our town, who all lived in extreme poverty, would dream of taking a ticket. But in spite of the democratic sentiments of the committee, I could hardly believe that such sinister-looking and shabby people could have been admitted in the regular way. But who could have admitted them, and with what object? Lyamshin and Liputin had already been deprived of their steward’s rosettes, though they were present at the ball, as they were taking part in the “literary quadrille.” But, to my amazement, Liputin’s place was taken by the divinity student, who had caused the greatest scandal at the matinée by his skirmish with Stepan Trofimovitch; and Lyamshin’s was taken by Pyotr Stepanovitch himself. What was to be looked for under the circumstances? I tried to listen to the conversation. I was struck by the wildness of some ideas I heard expressed. It was maintained in one group, for instance, that Yulia Mihailovna had arranged Liza’s elopement with Stavrogin and had been paid by the latter for doing so. Even the sum paid was mentioned. It was asserted that she had arranged the whole fête with a view to it, and that that was the reason why half the town had not turned up at the ball, and that Lembke himself was so upset about it that “his mind had given way,” and that, crazy as he was, “she had got him in tow.” There was a great deal of laughter too, hoarse, wild and significant. Every one was criticising the ball, too, with great severity, and abusing Yulia Mihailovna without ceremony. In fact it was disorderly, incoherent, drunken and excited babble, so it was difficult to put it together and make anything of it. At the same time there were simple-hearted people enjoying themselves at the refreshment-bar; there were even some ladies of the sort who are surprised and frightened at nothing, very genial and festive, chiefly military ladies with their husbands. They made parties at the little tables, were drinking tea, and were very merry. The refreshment-bar made a snug refuge for almost half of the guests. Yet in a little time all this mass of people must stream into the ballroom. It was horrible to think of it! |
| А пока в Белой зале с участием князя образовались три жиденькие кадрильки. Барышни танцовали, а родители на них радовались. Но и тут многие из этих почтенных особ уже начинали обдумывать, как бы им, повеселив своих девиц, убраться посвоевременнее, а не тогда “когда начнется”. Решительно все уверены были, что непременно начнется. Трудно было бы мне изобразить душевное состояние самой Юлии Михайловны. Я с нею не заговаривал, хотя и подходил довольно близко, На мой поклон при входе она не ответила, не заметив меня (действительно не заметив). Лицо ее было болезненное, взгляд презрительный и высокомерный, но блуждающий и тревожный. Она с видимым мучением преодолевала себя, – для чего и для кого? Ей следовало непременно уехать и, главное, увезти супруга, а она оставалась! Уже по лицу ее можно было заметить, что глаза ее “совершенно открылись” и что ей нечего больше ждать. Она даже не подзывала к себе и Петра Степановича (тот, кажется, и сам ее избегал; я видел его в буфете, он был чрезмерно весел). Но она всё-таки оставалась на бале и ни на миг не отпускала от себя Андрея Антоновича. О, она до самого последнего мгновения с самым искренним негодованием отвергла бы всякий намек на его здоровье, даже давеча утром. Но теперь глаза ее и на этот счет должны были открыться. Что до меня, то мне с первого взгляда показалось, что Андрей Антонович смотрит хуже, чем давеча утром. Казалось, он был в каком-то забвении и не совсем сознавал, где находится. Иногда вдруг оглядывался с неожиданною строгостью, например, раза два на меня. Один раз попробовал о чем-то заговорить, начал вслух и громко, и не докончил, произведя почти испуг в одном смиренном старичке чиновнике, случившемся подле него. Но даже и эта смиренная половина публики, присутствовавшая в Белой Зале, мрачно и боязливо сторонилась от Юлии Михайловны, бросая в то же время чрезвычайно странные взгляды на ее супруга, взгляды слишком не гармонировавшие, по своей пристальности и откровенности, с напуганностью этих людей. Akirill.com | Meanwhile the prince had succeeded in arranging three skimpy quadrilles in the White Hall. The young ladies were dancing, while their parents were enjoying watching them. But many of these respectable persons had already begun to think how they could, after giving their girls a treat, get off in good time before “the trouble began.” Absolutely every one was convinced that it certainly would begin. It would be difficult for me to describe Yulia Mihailovna’s state of mind. I did not talk to her though I went close up to her. She did not respond to the bow I made her on entering; she did not notice me (really did not notice). There was a painful look in her face and a contemptuous and haughty though restless and agitated expression in her eyes. She controlled herself with evident suffering—for whose sake, with what object? She certainly ought to have gone away, still more to have got her husband away, and she remained! From her face one could see that her eyes were “fully opened,” and that it was useless for her to expect any thing more. She did not even summon Pyotr Stepanovitch (he seemed to avoid her; I saw him in the refreshment-room, he was extremely lively). But she remained at the ball and did not let Andrey Antonovitch leave her side for a moment. Oh, up to the very last moment, even that morning she would have repudiated any hint about his health with genuine indignation. But now her eyes were to be opened on this subject too. As for me, I thought from the first glance that Andrey Antonovitch looked worse than he had done in the morning. He seemed to be plunged into a sort of oblivion and hardly to know where he was. Sometimes he looked about him with unexpected severity—at me, for instance, twice. Once he tried to say something; he began loudly and audibly but did not finish the sentence, throwing a modest old clerk who happened to be near him almost into a panic. But even this humble section of the assembly held sullenly and timidly aloof from Yulia Mihailovna and at the same time turned upon her husband exceedingly strange glances, open and staring, quite out of keeping with their habitually submissive demeanour. |
| – Вот эта-то черта меня и пронзила, и я вдруг начала догадываться об Андрее Антоновиче, – признавалась потом мне самому Юлия Михайловна. | “Yes, that struck me, and I suddenly began to guess about Andrey Antonovitch,” Yulia Mihailovna confessed to me afterwards. |
| Да, она опять была виновата! Вероятно давеча, когда после моего бегства порешено было с Петром Степановичем быть балу и быть на бале, – вероятно она опять ходила в кабинет уже окончательно “потрясенного” на “чтении” Андрея Антоновича, опять употребила все свои обольщения и привлекла его с собой. Но как мучилась должно быть теперь! И всё-таки не уезжала! Гордость ли ее мучила или просто она потерялась – не знаю. Она с унижением и с улыбками, при всем своем высокомерии, пробовала заговорить с иными дамами, но те тотчас терялись, отделывались односложными, недоверчивыми “да-с” и “нет-с” и видимо ее избегали. | Yes, she was to blame again! Probably when after my departure she had settled with Pyotr Stepanovitch that there should be a ball and that she should be present she must have gone again to the study where Andrey Antonovitch was sitting, utterly “shattered” by the matinée; must again have used all her fascinations to persuade him to come with her. But what misery she must have been in now! And yet she did not go away. Whether it was pride or simply she lost her head, I do not know. In spite of her haughtiness, she attempted with smiles and humiliation to enter into conversation with some ladies, but they were confused, confined themselves to distrustful monosyllables, “Yes” and “No,” and evidently avoided her. |
| Из бесспорных сановников нашего города очутился тут на бале лишь один – тот самый важный отставной генерал, которого я уже раз описывал и который у предводительши после дуэли Ставрогина с Гагановым “отворил дверь общественному нетерпению”. Он важно расхаживал по залам, присматривался и прислушивался и старался показать вид, что приехал более для наблюдения нравов, чем для несомненного удовольствия. Он кончил тем, что совсем пристроился к Юлии Михайловне и не отходил от нее ни шагу, видимо стараясь ее ободрить и успокоить. Без сомнения, это был человек добрейший, очень сановитый и до того уже старый, что от него можно было вынести даже и сожаление. Но сознаться себе самой, что этот старый болтун осмеливается ее сожалеть и почти протежировать, понимая, что делает ей честь своим присутствием, было очень досадно. А генерал не отставал и всё болтал без умолку. | The only person of undoubted consequence who was present at the ball was that distinguished general whom I have described already, the one who after Stavrogin’s duel with Gaganov opened the door to public impatience at the marshal’s wife’s. He walked with an air of dignity through the rooms, looked about, and listened, and tried to appear as though he had come rather for the sake of observation than for the sake of enjoying himself.… He ended by establishing himself beside Yulia Mihailovna and not moving a step away from her, evidently trying to keep up her spirits, and reassure her. He certainly was a most kind-hearted man, of very high rank, and so old that even compassion from him was not wounding. But to admit to herself that this old gossip was venturing to pity her and almost to protect her, knowing that he was doing her honour by his presence, was very vexatious. The general stayed by her and never ceased chattering. |
| – Город, говорят, не стоит без семи праведников… семи, кажется, не помню по-ло-жен-ного числа. Не знаю сколько из этих семи… несомненных праведников нашего города… имели честь посетить ваш бал, но несмотря на их присутствие, я начинаю чувствовать себя не без-опасным. Vous me pardonnerez, charmante dame, n’est-ce pas? Говорю ал-ле-го-ри-чески, но сходил в буфет и рад, что цел вернулся… Наш бесценный Прохорыч там не на месте, и, кажется, к утру его палатку снесут. Впрочем смеюсь. Я только жду, какая это будет “кадриль ли-те-ра-туры”, а там в постель. Простите старого подагрика, я ложусь рано, да и вам бы советовал ехать “спатиньки”, как говорят aux enfants. А я ведь приехал для юных красавиц… которых конечно нигде не могу встретить в таком богатом комплекте кроме здешнего места… Все из-за реки, а я туда не езжу. Жена одного офицера… кажется, егерского… очень даже недурна, очень и… и сама это знает. Я с плутовочкой разговаривал; бойка и… ну и девочки тоже свежи; но и только; кроме свежести ничего. Впрочем я с удовольствием. Есть бутончики; только губы толсты. Вообще в русской красоте женских лиц мало той правильности и… и несколько на блин сводится… Vous me pardonnerez, n’est-ce pas… при хороших впрочем глазках… смеющихся глазках. Эти бутончики года по два своей юности о-ча-ро-вательны, даже по три… ну а там расплываются навеки… производя в своих мужьях тот печальный ин-ди-фе-рентизм, который столь способствует развитию женского вопроса… если только я правильно понимаю этот вопрос… Гм. Зала хороша; комнаты убраны недурно. Могло быть хуже. Музыка могла быть гораздо хуже… не говорю – должна быть. Дурной эффект, что мало дам вообще. О нарядах не у-по-ми-наю. Дурно, что этот в серых брюках так откровенно позволяет себе кан-кани-ровать. Я прощу, если он с радости и так как он здешний аптекарь… но в одиннадцатом часу всё-таки рано и для аптекаря… Там в буфете, двое подрались, и не были выведены. В одиннадцатом еще должно выводить драчунов, каковы бы ни были нравы публики… не говорю в третьем часу, тут уже необходима уступка общественному мнению, – и если только этот бал доживет до третьего часу. Варвара Петровна слова однако не сдержала и не дала цветов. Гм, ей не до цветов, pauvre mére! А бедная Лиза, вы слышали? Говорят, таинственная история и… и опять на арене Ставрогин… Гм. Я бы спать поехал… совсем клюю носом. А когда же эта “кадриль ли-те-ра-туры” ? | “They say a town can’t go on without seven righteous men … seven, I think it is, I am not sure of the number fixed.… I don’t know how many of these seven, the certified righteous of the town … have the honour of being present at your ball. Yet in spite of their presence I begin to feel unsafe. Vous me pardonnez, charmante dame, n’est-ce pas? I speak allegorically, but I went into the refreshment-room and I am glad I escaped alive.… Our priceless Prohoritch is not in his place there, and I believe his bar will be destroyed before morning. But I am laughing. I am only waiting to see what the ‘literary quadrille’ is going to be like, and then home to bed. You must excuse a gouty old fellow. I go early to bed, and I would advise you too to go ‘by-by,’ as they say aux enfants. I’ve come, you know, to have a look at the pretty girls … whom, of course, I could meet nowhere in such profusion as here. They all live beyond the river and I don’t drive out so far. There’s a wife of an officer … in the chasseurs I believe he is … who is distinctly pretty, distinctly, and … she knows it herself. I’ve talked to the sly puss; she is a sprightly one … and the girls too are fresh-looking; but that’s all, there’s nothing but freshness. Still, it’s a pleasure to look at them. There are some rosebuds, but their lips are thick. As a rule there’s an irregularity about female beauty in Russia, and … they are a little like buns.… vous me pardonnez, n’est-ce pas? … with good eyes, however, laughing eyes.… These rose buds are charming for two years when they are young … even for three … then they broaden out and are spoilt forever … producing in their husbands that deplorable indifference which does so much to promote the woman movement … that is, if I understand it correctly.… H’m! It’s a fine hall; the rooms are not badly decorated. It might be worse. The music might be much worse.… I don’t say it ought to have been. What makes a bad impression is that there are so few ladies. I say nothing about the dresses. It’s bad that that chap in the grey trousers should dare to dance the cancan so openly. I can forgive him if he does it in the gaiety of his heart, and since he is the local chemist.… Still, eleven o’clock is a bit early even for chemists. There were two fellows fighting in the refreshment-bar and they weren’t turned out. At eleven o’clock people ought to be turned out for fighting, whatever the standard of manners.… Three o’clock is a different matter; then one has to make concessions to public opinion—if only this ball survives till three o’clock. Varvara Petrovna has not kept her word, though, and hasn’t sent flowers. H’m! She has no thoughts for flowers, pauvre mère! And poor Liza! Have you heard? They say it’s a mysterious story … and Stavrogin is to the front again.… H’m! I would have gone home to bed … I can hardly keep my eyes open. But when is this ‘literary quadrille’ coming on?” |
| Наконец началась и “кадриль литературы”. В городе, в последнее время, чуть только начинался где-нибудь разговор о предстоящем бале, непременно сейчас же сводили на эту “кадриль литературы”, и так как никто не мог представить, что это такое, то и возбуждала она непомерное любопытство. Опаснее ничего не могло быть для успеха, и – каково же было разочарование! | At last the “literary quadrille” began. Whenever of late there had been conversation in the town on the ball it had invariably turned on this literary quadrille, and as no one could imagine what it would be like, it aroused extraordinary curiosity. Nothing could be more unfavourable to its chance of success, and great was the disappointment. |
| Отворились боковые двери Белой Залы, до тех пор запертые, и вдруг появилось несколько масок. Публика с жадностью их обступила. Весь буфет до последнего человека разом ввалился в залу. Маски расположились танцовать. Мне удалось протесниться на первый план, и я пристроился как раз сзади Юлии Михайловны, фон-Лембке и генерала. Тут подскочил к Юлии Михайловне пропадавший до сих пор Петр Степанович. | The side doors of the White Hall were thrown open and several masked figures appeared. The public surrounded them eagerly. All the occupants of the refreshment-bar trooped to the last man into the hall. The masked figures took their places for the dance. I succeeded in making my way to the front and installed myself just behind Yulia Mihailovna, Von Lembke, and the general. At this point Pyotr Stepanovitch, who had kept away till that time, skipped up to Yulia Mihailovna. |
| – Я всё в буфете и наблюдаю, – прошептал он с видом виноватого школьника, впрочем нарочно подделанным, чтобы еще более ее раздразнить. Та вспыхнула от гнева. | “I’ve been in the refreshment-room all this time, watching,” he whispered, with the air of a guilty schoolboy, which he, however, assumed on purpose to irritate her even more. She turned crimson with anger. |
| – Хоть бы теперь-то вы меня не обманывали, наглый человек! – вырвалось у ней почти громко, так что в публике услышали. Петр Степанович отскочил чрезвычайно довольный собой. | “You might give up trying to deceive me now at least, insolent man!” broke from her almost aloud, so that it was heard by other people. Pyotr Stepanovitch skipped away extremely well satisfied with himself. |
| Трудно было бы представить более жалкую, более пошлую, более бездарную и пресную аллегорию, как эта “кадриль литературы”. Ничего нельзя было придумать менее подходящего к нашей публике; а между тем придумывал ее, говорят, Кармазинов. Правда, устраивал Липутин, советуясь с тем самым хромым учителем, который был на вечере у Виргинского. Но Кармазинов всё-таки давал идею и даже сам, говорят, хотел нарядиться и взять какую-то особую и самостоятельную роль. Кадриль состояла из шести пар жалких масок, – даже почти и не масок, потому что они были в таких же платьях как и все. Так например один пожилой господин, невысокого роста, во фраке, – одним словом, так, как все одеваются, – с почтенною седою бородой (подвязанною, и в этом состоял весь костюм), танцуя, толокся на одном месте с солидным выражением в лице, часто и мелко семеня ногами и почти не сдвигаясь с места. Он издавал какие-то звуки умеренным, но охрипшим баском, и вот эта-то охриплость голоса и должна была означать одну из известных газет. Напротив этой маски танцовали два какие-то гиганта Х и Z, и эти буквы были у них пришпилены на фраках, но что означали эти Х и Z, так и осталось неразъясненным. “Честная русская мысль” изображалась в виде господина средних лет, в очках, во фраке, в перчатках и – в кандалах (настоящих кандалах). Подмышкой этой мысли был портфель с каким-то “делом”. Из кармана выглядывало распечатанное письмо из-за границы, заключавшее в себе удостоверение, для всех сомневающихся, в честности “честной русской мысли”. Всё это досказывалось распорядителями уже изустно, потому что торчавшее из кармана письмо нельзя же было прочесть. В приподнятой правой руке “честная русская мысль” держала бокал, как будто желая провозгласить тост. По обе стороны ее и с нею рядом семенили две стриженые нигилистки, a vis-а-vis танцовал какой-то тоже пожилой господин, во фраке, но с тяжелою дубиной в руке и будто бы изображал собою не петербургское, но грозное издание: “Прихлопну мокренько будет”. Но несмотря на свою дубину, он никак не мог снести пристально устремленных на него очков “честной русской мысли” и старался глядеть по сторонам, а когда делал pas de deux, то изгибался, вертелся и не знал куда деваться – до того вероятно мучила его совесть… Впрочем не упомню всех этих тупеньких выдумок; всё было в таком же роде, так что наконец мне стало мучительно стыдно. И вот именно то же самое впечатление как бы стыда отразилось и на всей публике, даже на самых угрюмых физиономиях, явившихся из буфета. Некоторое время все молчали и смотрели в сердитом недоумении. Человек в стыде обыкновенно начинает сердиться и наклонен к цинизму. Мало-по-малу загудела наша публика: | It would be difficult to imagine a more pitiful, vulgar, dull and insipid allegory than this “literary quadrille.” Nothing could be imagined less appropriate to our local society. Yet they say it was Karmazinov’s idea. It was Liputin indeed who arranged it with the help of the lame teacher who had been at the meeting at Virginsky’s. But Karmazinov had given the idea and had, it was said, meant to dress up and to take a special and prominent part in it. The quadrille was made up of six couples of masked figures, who were not in fancy dress exactly, for their clothes were like every one else’s. Thus, for instance, one short and elderly gentleman wearing a dress-coat—in fact, dressed like every one else—wore a venerable grey beard, tied on (and this constituted his disguise). As he danced he pounded up and down, taking tiny and rapid steps on the same spot with a stolid expression of countenance. He gave vent to sounds in a subdued but husky bass, and this huskiness was meant to suggest one of the well-known papers. Opposite this figure danced two giants, X and Z, and these letters were pinned on their coats, but what the letters meant remained unexplained. “Honest Russian thought” was represented by a middle-aged gentleman in spectacles, dress-coat and gloves, and wearing fetters (real fetters). Under his arm he had a portfolio containing papers relating to some “case.” To convince the sceptical, a letter from abroad testifying to the honesty of “honest Russian thought” peeped out of his pocket. All this was explained by the stewards, as the letter which peeped out of his pocket could not be read. “Honest Russian thought” had his right hand raised and in it held a glass as though he wanted to propose a toast. In a line with him on each side tripped a crop-headed Nihilist girl; while vis-à-vis danced another elderly gentleman in a dress-coat with a heavy cudgel in his hand. He was meant to represent a formidable periodical (not a Petersburg one), and seemed to be saying, “I’ll pound you to a jelly.” But in spite of his cudgel he could not bear the spectacles of “honest Russian thought” fixed upon him and tried to look away, and when he did the pas de deux, he twisted, turned, and did not know what to do with himself—so terrible, probably, were the stings of his conscience! I don’t remember all the absurd tricks they played, however; it was all in the same style, so that I felt at last painfully ashamed. And this same expression, as it were, of shame was reflected in the whole public, even on the most sullen figures that had come out of the refreshment-room. For some time all were silent and gazed with angry perplexity. When a man is ashamed he generally begins to get angry and is disposed to be cynical. By degrees a murmur arose in the audience. |
| – Это что ж такое? – пробормотал в одной кучке один буфетник. | “What’s the meaning of it?” a man who had come in from the refreshment-room muttered in one of the groups. |
| – Глупость какая-то. | “It’s silly.” |
| – Какая-то литература. Голос критикуют. | “It’s something literary. It’s a criticism of the Voice.” |
| – Да мне-то что. | “What’s that to me?” |
| Из другой кучки: | From another group: |
| – Ослы! | “Asses!” |
| – Нет, они не ослы, а ослы-то мы. | “No, they are not asses; it’s we who are the asses.” |
| – Почему ты осел? | “Why are you an ass?” |
| – Да я не осел. | “I am not an ass.” |
| – А коль уж ты не осел, так я и подавно. | “Well, if you are not, I am certainly not.” |
| Из третьей кучки: | From a third group: |
| – Надавать бы всем киселей да и к чорту! | “We ought to give them a good smacking and send them flying.” |
| – Растрясти весь зал! | “Pull down the hall!” |
| Из четвертой: | From a fourth group: |
| – Как не совестно Лембкам смотреть? | “I wonder the Lembkes are not ashamed to look on!” |
| – Почему им совестно? Ведь тебе не совестно? | “Why should they be ashamed? You are not.” |
| – Да и мне совестно, а он губернатор. | “Yes, I am ashamed, and he is the governor.” |
| – А ты свинья. | “And you are a pig.” |
| – В жизнь мою не видывала такого самого обыкновенного бала, – ядовито проговорила подле самой Юлии Михайловны одна дама, очевидно с желанием быть услышанною. Эта дама была лет сорока, плотная и нарумяненная, в ярком шелковом платье; в городе ее почти все знали, но никто не принимал. Была она вдова статского советника, оставившего ей деревянный дом и скудный пенсион, но жила хорошо и держала лошадей. Юлии Михайловне, месяца два назад, сделала визит первая, но та не приняла ее. | “I’ve never seen such a commonplace ball in my life,” a lady observed viciously, quite close to Yulia Mihailovna, obviously with the intention of being overheard. She was a stout lady of forty with rouge on her cheeks, wearing a bright-coloured silk dress. Almost every one in the town knew her, but no one received her. She was the widow of a civil councillor, who had left her a wooden house and a small pension; but she lived well and kept horses. Two months previously she had called on Yulia Mihailovna, but the latter had not received her. |
| – Так точно и предвидеть было возможно-с, – прибавила она, нагло заглядывая в глаза Юлии Михайловне. | “That might have been foreseen,” she added, looking insolently into Yulia Mihailovna’s face. |
| – А если могли предвидеть, то зачем же пожаловали? – не стерпела Юлия Михайловна. | “If you could foresee it, why did you come?” Yulia Mihailovna could not resist saying. |
| – Да по наивности-с, – мигом отрезала бойкая дама и вся так и всполохнулась (ужасно желая сцепиться); но генерал стал между ними: | “Because I was too simple,” the sprightly lady answered instantly, up in arms and eager for the fray; but the general intervened. |
| – Chere dame, – наклонился он к Юлии Михайловне, – право бы уехать. Мы их только стесняем, а без нас они отлично повеселятся. Вы всё исполнили, открыли им бал, ну и оставьте их в покое… Да и Андрей Антонович не совсем, кажется, чувствует себя у-до-вле-тво-рительно… Чтобы не случилось беды? | “Chère dame”—he bent over to Yulia Mihailovna—“you’d really better be going. We are only in their way and they’ll enjoy themselves thoroughly without us. You’ve done your part, you’ve opened the ball, now leave them in peace. And Andrey Antonovitch doesn’t seem to be feeling quite satisfactorily.… To avoid trouble.” |
| Но уже было поздно. | But it was too late. |
| Андрей Антонович всё время кадрили смотрел на танцующих с каким-то гневливым недоумением, а когда начались отзывы в публике, начал беспокойно озираться кругом. Тут в первый раз бросились ему в глаза некоторые буфетные личности; взгляд его выразил чрезвычайное удивление. Вдруг раздался громкий смех над одною проделкой в кадрили: издатель “грозного не петербургского издания”, танцовавший с дубиной в руках, почувствовав окончательно, что не может вынести на себе очков “честной русской мысли”, и не зная куда от нее деваться, вдруг, в последней фигуре пошел навстречу очкам вверх ногами, что кстати и должно было обозначать постоянное извращение вверх ногами здравого смысла в “грозном не петербургском издании”. Так как один Лямшин умел ходить вверх ногами, то он и взялся представлять издателя с дубиной. Юлия Михайловна решительно не знала, что будут ходить вверх ногами. “От меня это утаили, утаили”, повторяла она мне потом в отчаянии и негодовании. Хохот толпы приветствовал конечно не аллегорию, до которой никому не было дела, а просто хождение вверх ногами во фраке с фалдочками. Лембке вскипел и затрясся: | All through the quadrille Andrey Antonovitch gazed at the dancers with a sort of angry perplexity, and when he heard the comments of the audience he began looking about him uneasily. Then for the first time he caught sight of some of the persons who had come from the refreshment-room; there was an expression of extreme wonder in his face. Suddenly there was a loud roar of laughter at a caper that was cut in the quadrille. The editor of the “menacing periodical, not a Petersburg one,” who was dancing with the cudgel in his hands, felt utterly unable to endure the spectacled gaze of “honest Russian thought,” and not knowing how to escape it, suddenly in the last figure advanced to meet him standing on his head, which was meant, by the way, to typify the continual turning upside down of common sense by the menacing non-Petersburg gazette. As Lyamshin was the only one who could walk standing on his head, he had undertaken to represent the editor with the cudgel. Yulia Mihailovna had had no idea that anyone was going to walk on his head. “They concealed that from me, they concealed it,” she repeated to me afterwards in despair and indignation. The laughter from the crowd was, of course, provoked not by the allegory, which interested no one, but simply by a man’s walking on his head in a swallow-tail coat. Lembke flew into a rage and shook with fury. |
| – Негодяй! – крикнул он, указывая на Лямшина, – схватить мерзавца, обернуть… обернуть его ногами… головой… чтоб голова вверху… вверху! | “Rascal!” he cried, pointing to Lyamshin, “take hold of the scoundrel, turn him over … turn his legs … his head … so that his head’s up … up!” |
| Лямшин вскочил на ноги. Хохот усиливался. | Lyamshin jumped on to his feet. The laughter grew louder. |
| – Выгнать всех мерзавцев, которые смеются! – предписал вдруг Лембке. Толпа загудела и загрохотала. | “Turn out all the scoundrels who are laughing!” Lembke prescribed suddenly. There was an angry roar and laughter in the crowd. |
| – Этак нельзя, ваше превосходительство. | “You can’t do like that, your Excellency.” |
| – Публику нельзя ругать-с. | “You mustn’t abuse the public.” |
| – Сам дурак! – раздался голос откуда-то из угла. | “You are a fool yourself!” a voice cried suddenly from a corner. |
| – Флибустьеры! – крикнул кто-то из другого конца. | “Filibusters!” shouted someone from the other end of the room. |
| Лембке быстро обернулся на крик и весь побледнел. Тупая улыбка показалась на его губах, – как будто он что-то вдруг понял и вспомнил. | Lembke looked round quickly at the shout and turned pale. A vacant smile came on to his lips, as though he suddenly understood and remembered something. |
| – Господа, – обратилась Юлия Михайловна к надвигавшейся толпе, в то же время увлекая за собою мужа, – господа, извините Андрея Антоновича, Андрей Антонович нездоров… извините… простите его, господа! | “Gentlemen,” said Yulia Mihailovna, addressing the crowd which was pressing round them, as she drew her husband away—“gentlemen, excuse Andrey Antonovitch. Andrey Antonovitch is unwell … excuse … forgive him, gentlemen.” |
| Я именно слышал, как она сказала: “простите”. Сцена была очень быстра. Но я решительно помню, что часть публики уже в это самое время устремилась вон из зала, как бы в испуге, именно после этих слов Юлии Михайловны. Я даже запоминаю один истерический женский крик сквозь слезы: | I positively heard her say “forgive him.” It all happened very quickly. But I remember for a fact that a section of the public rushed out of the hall immediately after those words of Yulia Mihailovna’s as though panic-stricken. I remember one hysterical, tearful feminine shriek: |
| – Ах, опять как давеча! | “Ach, the same thing again!” |
| И вдруг в эту уже начавшуюся почти давку опять ударила бомба, именно “опять, как давеча”: | And in the retreat of the guests, which was almost becoming a crush, another bomb exploded exactly as in the afternoon. |
| – Пожар! Всё Заречье горит! | “Fire! All the riverside quarter is on fire!” |
| < < < | > > > |
| Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
Demons, by Fyodor Dostoevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 