Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Бесы. Роман Федора Достоевского
| Бесы. Роман Федора Достоевского | Demons, by Fyodor Dostoevsky |
| < < < | > > > |
| ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ | PART III |
| Глава II | Chapter II |
| Не помню только, где впервые раздался этот ужасный крик: в залах ли, или, кажется, кто-то вбежал с лестницы из передней, но вслед затем наступила такая тревога, что и рассказать не возьмусь. Больше половины собравшейся на бал публики были из Заречья – владетели тамошних деревянных домов или их обитатели. Бросились к окнам, мигом раздвинули гардины, сорвали шторы. Заречье пылало. Правда, пожар только еще начался, но пылало в трех совершенно разных местах, – это-то и испугало. | I don’t remember where this terrible cry rose first, whether it was first raised in the hall, or whether someone ran upstairs from the entry, but it was followed by such alarm that I can’t attempt to describe it. More than half the guests at the ball came from the quarter beyond the river, and were owners or occupiers of wooden houses in that district. They rushed to the windows, pulled back the curtains in a flash, and tore down the blinds. The riverside was in flames. The fire, it is true, was only beginning, but it was in flames in three separate places—and that was what was alarming. |
| – Поджог! Шпигулинские! – вопили в толпе. | “Arson! The Shpigulin men!” roared the crowd. |
| Я упомнил несколько весьма характерных восклицаний: | I remember some very characteristic exclamations: |
| – Так и предчувствовало мое сердце, что подожгут, все эти дни оно чувствовало! | “I’ve had a presentiment in my heart that there’d be arson, I’ve had a presentiment of it these last few days!” |
| – Шпигулинские, Шпигулинские, некому больше! | “The Shpigulin men, the Shpigulin men, no one else!” |
| – Нас и собрали тут нарочно, чтобы там поджечь! | “We were all lured here on purpose to set fire to it!” |
| Этот последний, самый удивительный крик был женский, неумышленный, невольный крик погоревшей Коробочки. Всё хлынуло к выходу. Не стану описывать давки в передней при разборе шуб, платков и салопов, визга испуганных женщин, плача барышень. Вряд ли было какое воровство, но неудивительно, что при таком беспорядке некоторые так и уехали без теплой одежды, не отыскав своего, о чем долго потом рассказывалось в городе с легендами и прикрасами. Лембке и Юлия Михайловна были почти сдавлены толпою в дверях. | This last most amazing exclamation came from a woman; it was an unintentional involuntary shriek of a housewife whose goods were burning. Every one rushed for the door. I won’t describe the crush in the vestibule over sorting out cloaks, shawls, and pelisses, the shrieks of the frightened women, the weeping of the young ladies. I doubt whether there was any theft, but it was no wonder that in such disorder some went away without their wraps because they were unable to find them, and this grew into a legend with many additions, long preserved in the town. Lembke and Yulia Mihailovna were almost crushed by the crowd at the doors. |
| – Всех остановить! Не выпускать ни одного! – вопил Лембке, грозно простирая руку навстречу теснившимся, – всем поголовно строжайший обыск, немедленно! | “Stop, every one! Don’t let anyone out!” yelled Lembke, stretching out his arms menacingly towards the crowding people. “Every one without exception to be strictly searched at once!” |
| – Андрей Антонович! Андрей Антонович! – восклицала Юлия Михайловна в совершенном отчаянии. | A storm of violent oaths rose from the crowd. “Andrey Antonovitch! Andrey Antonovitch!” cried Yulia Mihailovna in complete despair. |
| – Арестовать первую! – крикнул тот, грозно наводя на нее свой перст, – обыскать первую! Бал устроен с целью поджога… | “Arrest her first!” shouted her husband, pointing his finger at her threateningly. “Search her first! The ball was arranged with a view to the fire.…” |
| Она вскрикнула и упала в обморок (о, уж конечно в настоящий обморок). Я, князь и генерал бросились на помощь; были и другие, которые нам помогли в эту трудную минуту, даже из дам. Мы, вынесли несчастную из этого ада в карету; но она очнулась лишь подъезжая к дому, и первый крик ее был опять об Андрее Антоновиче. С разрушением всех ее фантазий пред нею остался один только Андрей Антонович. Послали за доктором. Я прождал у нее целый час, князь тоже; генерал в припадке великодушия (хотя и очень перепугался сам) хотел не отходить всю ночь от “постели несчастной”, но через десять минут заснул в зале, еще в ожидании доктора, в креслах, где мы его так и оставили. | She screamed and fell into a swoon. (Oh, there was no doubt of its being a real one.) The general, the prince, and I rushed to her assistance; there were others, even among the ladies, who helped us at that difficult moment. We carried the unhappy woman out of this hell to her carriage, but she only regained consciousness as she reached the house, and her first utterance was about Andrey Antonovitch again. With the destruction of all her fancies, the only thing left in her mind was Andrey Antonovitch. They sent for a doctor. I remained with her for a whole hour; the prince did so too. The general, in an access of generous feeling (though he had been terribly scared), meant to remain all night “by the bedside of the unhappy lady,” but within ten minutes he fell asleep in an arm-chair in the drawing-room while waiting for the doctor, and there we left him. Akirill.com |
| Полицеймейстер, поспешивший с бала на пожар, успел вывести вслед за нами Андрея Антоновича и усадить его в карету к Юлии Михайловне, убеждая изо всех сил его превосходительство “взять покой”. Но не понимаю почему не настоял. Конечно Андрей Антонович не хотел и слышать о покое и рвался на пожар; но это был не резон. Кончилось тем, что он же и повез его на пожар в своих дрожках. Потом рассказывал, что Лембке всю дорогу жестикулировал и “такие идеи выкрикивали, что по необычайности невозможно было исполнить-с”. Впоследствии так и доложено было, что его превосходительство в те минуты уже состояли от “внзапности испуга” в белой горячке. | The chief of the police, who had hurried from the ball to the fire, had succeeded in getting Andrey Antonovitch out of the hall after us, and attempted to put him into Yulia Mihailovna’s carriage, trying all he could to persuade his Excellency “to seek repose.” But I don’t know why he did not insist. Andrey Antonovitch, of course, would not hear of repose, and was set on going to the fire; but that was not a sufficient reason. It ended in his taking him to the fire in his droshky. He told us afterwards that Lembke was gesticulating all the way and “shouting orders that it was impossible to obey owing to their unusualness.” It was officially reported later on that his Excellency had at that time been in a delirious condition “owing to a sudden fright.” |
| Нечего рассказывать, как кончился бал. Несколько гуляк, а с ними даже несколько дам осталось в залах. Полиции никакой. Музыку не отпустили и уходивших музыкантов избили. К утру всю “палатку Прохорыча” снесли, пили без памяти, плясали камаринского без цензуры, комнаты изгадили, и только на рассвете часть этой ватаги, совсем пьяная, подоспела на догоравшее пожарище на новые беспорядки… Другая же половина так и заночевала в залах, в мертво-пьяном состоянии, со всеми последствиями, на бархатных диванах и на полу. Поутру, при первой возможности, их вытащили за ноги на улицу. Тем и кончилось празднество в пользу гувернанток нашей губернии. | There is no need to describe how the ball ended. A few dozen rowdy fellows, and with them some ladies, remained in the hall. There were no police present. They would not let the orchestra go, and beat the musicians who attempted to leave. By morning they had pulled all Prohoritch’s stall to pieces, had drunk themselves senseless, danced the Kamarinsky in its unexpurgated form, made the rooms in a shocking mess, and only towards daybreak part of this hopelessly drunken rabble reached the scene of the fire to make fresh disturbances there. The other part spent the night in the rooms dead drunk, with disastrous consequences to the velvet sofas and the floor. Next morning, at the earliest possibility, they were dragged out by their legs into the street. So ended the fête for the benefit of the governesses of our province. |
| IV. | IV. |
| Пожар испугал нашу заречную публику именно тем, что поджог был очевидный. Замечательно, что при первом крике “горим” сейчас же раздался и крик, что “поджигают Шпигулинские”. Теперь уже слишком хорошо известно, что и в самом деле трое Шпигулинских участвовали в поджоге, но – и только; все остальные с фабрики совершенно оправданы и общим мнением, и официально. Кроме тех трех негодяев (из коих один пойман и сознался, а двое по сю пору в бегах) – несомненно участвовал в поджоге и Федька-каторжный. Вот и всё, что покамест известно в точности о происхождении пожара; совсем другое дело догадки. Чем руководствовались эти три негодяя, были или нет кем направлены? На всё это очень трудно ответить, даже теперь. | The fire frightened the inhabitants of the riverside just because it was evidently a case of arson. It was curious that at the first cry of “fire” another cry was raised that the Shpigulin men had done it. It is now well known that three Shpigulin men really did have a share in setting fire to the town, but that was all; all the other factory hands were completely acquitted, not only officially but also by public opinion. Besides those three rascals (of whom one has been caught and confessed and the other two have so far escaped), Fedka the convict undoubtedly had a hand in the arson. That is all that is known for certain about the fire till now; but when it comes to conjectures it’s a very different matter. What had led these three rascals to do it? Had they been instigated by anyone? It is very difficult to answer all these questions even now. |
| Огонь, благодаря сильному ветру, почти сплошь деревянным постройкам Заречья и наконец поджогу с трех концов, распространился быстро и охватил целый участок с неимоверною силой (впрочем поджог надо считать скорее с двух концов: третий был захвачен и потушен почти в ту же минуту, как вспыхнуло, о чем ниже). Но в столичных корреспонденциях всё-таки преувеличили нашу беду: сгорело не более (а, может, и менее) одной четвертой доли всего Заречья, говоря примерно. Наша пожарная команда, хотя и слабая сравнительно с пространством и населением города, действовала однако весьма аккуратно и самоотверженно. Но немного бы она сделала, даже и при дружном содействии обывателей, если бы не переменившийся к утру ветер, вдруг упавший пред самым рассветом. Когда я, всего час спустя после бегства с бала, пробрался в Заречье, огонь был уже в полной силе. Целая улица, параллельная реке, пылала. Было светло как днем. Не стану описывать в подробности картину пожара: кто ее на Руси не знает? В ближайших проулках от пылавшей улицы суета и теснота стояли непомерные. Тут огня ждали наверно и жители вытаскивали имущество, но всё еще не отходили от своих жилищ, а в ожидании сидели на вытащенных сундуках и перилах, каждый под своими окнами. Часть мужского населения была в тяжкой работе, безжалостно рубила заборы и даже сносила целые лачуги, стоявшие ближе к огню и под ветром. Плакали лишь проснувшиеся ребятишки, да выли причитывая женщины, уже успевшие вытащить свою рухлядь. Неуспевшие пока молча и энергически вытаскивались. Искры и гальки разлетались далеко; их тушили по возможности. На самом пожаре теснились зрители, сбежавшиеся со всех концов города. Иные помогали тушить, другие глазели как любители. Большой огонь по ночам всегда производит впечатление раздражающее и веселящее; на этом основаны фейрверки; но там огни располагаются по изящным, правильным очертаниям и, при полной своей безопасности, производят впечатление игривое и легкое, как после бокала шампанского. Другое дело настоящий пожар: тут ужас и всё же как бы некоторое чувство личной опасности, при известном веселящем впечатлении ночного огня, производят в зрителе (разумеется, не в самом погоревшем обывателе) некоторое сотрясение мозга и как бы вызов к его собственным разрушительным инстинктам, которые, увы! таятся во всякой душе, даже в душе самого смиренного и семейного титулярного советника… Это мрачное ощущение почти всегда упоительно. “Я право не знаю, можно ли смотреть на пожар без некоторого удовольствия?” Это, слово в слово, сказал мне Степан Трофимович, возвратясь однажды с одного ночного пожара, на который попал случайно и под первым впечатлением зрелища. Разумеется, тот же любитель ночного огня бросится и сам в огонь спасать погоревшего ребенка или старуху; но ведь это уже совсем другая статья. | Owing to the strong wind, the fact that the houses at the riverside were almost all wooden, and that they had been set fire to in three places, the fire spread quickly and enveloped the whole quarter with extraordinary rapidity. (The fire burnt, however, only at two ends; at the third spot it was extinguished almost as soon as it began to burn—of which later.) But the Petersburg and Moscow papers exaggerated our calamity. Not more than a quarter, roughly speaking, of the riverside district was burnt down; possibly less indeed. Our fire brigade, though it was hardly adequate to the size and population of the town, worked with great promptitude and devotion. But it would not have been of much avail, even with the zealous co-operation of the inhabitants, if the wind had not suddenly dropped towards morning. When an hour after our flight from the ball I made my way to the riverside, the fire was at its height. A whole street parallel with the river was in flames. It was as light as day. I won’t describe the fire; every one in Russia knows what it looks like. The bustle and crush was immense in the lanes adjoining the burning street. The inhabitants, fully expecting the fire to reach their houses, were hauling out their belongings, but had not yet left their dwellings, and were waiting meanwhile sitting on their boxes and feather beds under their windows. Part of the male population were hard at work ruthlessly chopping down fences and even whole huts which were near the fire and on the windward side. None were crying except the children, who had been waked out of their sleep, though the women who had dragged out their chattels were lamenting in sing-song voices. Those who had not finished their task were still silent, busily carrying out their goods. Sparks and embers were carried a long way in all directions. People put them out as best they could. Some helped to put the fire out while others stood about, admiring it. A great fire at night always has a thrilling and exhilarating effect. This is what explains the attraction of fireworks. But in that case the artistic regularity with which the fire is presented and the complete lack of danger give an impression of lightness and playfulness like the effect of a glass of champagne. A real conflagration is a very different matter. Then the horror and a certain sense of personal danger, together with the exhilarating effect of a fire at night, produce on the spectator (though of course not in the householder whose goods are being burnt) a certain concussion of the brain and, as it were, a challenge to those destructive instincts which, alas, lie hidden in every heart, even that of the mildest and most domestic little clerk.… This sinister sensation is almost always fascinating. “I really don’t know whether one can look at a fire without a certain pleasure.” This is word for word what Stepan Trofimovitch said to me one night on returning home after he had happened to witness a fire and was still under the influence of the spectacle. Of course, the very man who enjoys the spectacle will rush into the fire himself to save a child or an old woman; but that is altogether a different matter. |
| Теснясь вслед за любопытною толпой, я без расспрашиваний добрел до главнейшего и опаснейшего пункта, где и увидел наконец Лембке, которого отыскивал по поручению самой Юлии Михайловны. Положение его было удивительное и чрезвычайное. Он стоял на обломках забора; налево от него, шагах в тридцати, высился черный скелет уже совсем почти догоревшего двухэтажного деревянного дома, с дырьями вместо окон в обоих этажах; с провалившеюся крышей и с пламенем всё еще змеившимся кое-где по обугленным бревнам. В глубине двора, шагах в двадцати от погоревшего дома, начинал пылать флигель, тоже двухэтажный, и над ним изо всех сил старались пожарные. Направо пожарные и народ отстаивали довольно большое деревянное строение, еще не загоревшееся, но уже несколько раз загоравшееся, и которому неминуемо суждено было сгореть. Лембке кричал и жестикулировал лицом к флигелю и отдавал приказания, которых никто не исполнял. Я было подумал, что его так тут и бросили и совсем от него отступились. По крайней мере густая и чрезвычайно разнородная толпа, его окружавшая, в которой вместе со всяким людом были и господа и даже соборный протопоп, хотя и слушали его с любопытством и удивлением, но никто из них с ним не заговаривал и не пробовал его отвести. Лембке бледный, с сверкающими глазами, произносил самые удивительные вещи; к довершению был без шляпы и уже давно потерял ее. Akirill.com | Following in the wake of the crowd of sightseers, I succeeded, without asking questions, in reaching the chief centre of danger, where at last I saw Lembke, whom I was seeking at Yulia Mihailovna’s request. His position was strange and extraordinary. He was standing on the ruins of a fence. Thirty paces to the left of him rose the black skeleton of a two-storied house which had almost burnt out. It had holes instead of windows at each story, its roof had fallen in, and the flames were still here and there creeping among the charred beams. At the farther end of the courtyard, twenty paces away, the lodge, also a two-storied building, was beginning to burn, and the firemen were doing their utmost to save it. On the right the firemen and the people were trying to save a rather large wooden building which was not actually burning, though it had caught fire several times and was inevitably bound to be burnt in the end. Lembke stood facing the lodge, shouting and gesticulating. He was giving orders which no one attempted to carry out. It seemed to me that every one had given him up as hopeless and left him. Anyway, though every one in the vast crowd of all classes, among whom there were gentlemen, and even the cathedral priest, was listening to him with curiosity and wonder, no one spoke to him or tried to get him away. Lembke, with a pale face and glittering eyes, was uttering the most amazing things. To complete the picture, he had lost his hat and was bareheaded. |
| – Всё поджог! Это нигилизм! Если что пылает, то это нигилизм! – услышал я чуть не с ужасом, и хотя удивляться было уже нечему, но наглядная действительность всегда имеет в себе нечто потрясающее. | “It’s all incendiarism! It’s nihilism! If anything is burning, it’s nihilism!” I heard almost with horror; and though there was nothing to be surprised at, yet actual madness, when one sees it, always gives one a shock. |
| – Ваше превосходительство, – очутился подле него квартальный, – если бы вы соизволили испробовать домашний покой-с… А то здесь даже и стоять опасно для вашего превосходительства. | “Your Excellency,” said a policeman, coming up to him, “what if you were to try the repose of home?… It’s dangerous for your Excellency even to stand here.” |
| Этот квартальный, как я узнал потом, нарочно был оставлен при Андрее Антоновиче полицеймейстером, с тем чтобы за ним наблюдать и изо всех сил стараться увезти его домой, а в случае опасности так даже подействовать силой, – поручение очевидно свыше сил исполнителя. | This policeman, as I heard afterwards, had been told off by the chief of police to watch over Andrey Antonovitch, to do his utmost to get him home, and in case of danger even to use force—a task evidently beyond the man’s power. |
| – Слезы погоревших утрут, но город сожгут. Это всё четыре мерзавца, четыре с половиной. Арестовать мерзавца! Он тут один, а четыре с половиной им оклеветаны. Он втирается в честь семейств. Для зажигания домов употребили гувернанток. Это подло, подло! Ай, что он делает! – крикнул он, заметив вдруг на кровле пылавшего флигеля пожарного, под которым уже прогорела крыша и кругом вспыхивал огонь; – стащить его, стащить, он провалится, он загорится, тушите его… Что он там делает? | “They will wipe away the tears of the people whose houses have been burnt, but they will burn down the town. It’s all the work of four scoundrels, four and a half! Arrest the scoundrel! He worms himself into the honour of families. They made use of the governesses to burn down the houses. It’s vile, vile! Aie, what’s he about?” he shouted, suddenly noticing a fireman at the top of the burning lodge, under whom the roof had almost burnt away and round whom the flames were beginning to flare up. “Pull him down! Pull him down! He will fall, he will catch fire, put him out!… What is he doing there?” |
| – Тушит, ваше превосходительство. | “He is putting the fire out, your Excellency.” |
| – Невероятно. Пожар в умах, а не на крыше домов. Стащить его и бросить всё! Лучше бросить, лучше бросить! Пусть само как-нибудь! Ай, кто еще плачет? Старуха! Кричит старуха, зачем забыли старуху! | “Not likely. The fire is in the minds of men and not in the roofs of houses. Pull him down and give it up! Better give it up, much better! Let it put itself out. Aie, who is crying now? An old woman! It’s an old woman shouting. Why have they forgotten the old woman?” |
| Действительно, в нижнем этаже пылавшего флигеля кричала забытая старуха, восьмидесятилетняя родственница купца, хозяина горевшего дома. Но ее не забыли, а она сама воротилась в горевший дом, пока было можно, с безумною целью вытащить из угловой каморки, еще уцелевшей, свою перину. | There actually was an old woman crying on the ground floor of the burning lodge. She was an old creature of eighty, a relation of the shopkeeper who owned the house. But she had not been forgotten; she had gone back to the burning house while it was still possible, with the insane idea of rescuing her feather bed from a corner room which was still untouched. |
| Задыхаясь в дыму и крича от жару, потому что загорелась и каморка, она всё-таки изо всех сил старалась просунуть сквозь выбитое в раме стекло дряхлыми руками свою перину. Лембке бросился к ней на помощь. Все видели, как он подбежал к окну, ухватился за угол перины и изо всех сил стал дергать ее из окна. Как на грех с крыши слетела в этот самый момент выломанная доска и ударила в несчастного; она не убила его, задев лишь на лету концом по шее, но поприще Андрея Антоновича кончилось, по крайней мере у нас; удар сбил его с ног, и он упал без памяти. | Choking with the smoke and screaming with the heat, for the room was on fire by the time she reached it, she was still trying with her decrepit hands to squeeze her feather bed through a broken window pane. Lembke rushed to her assistance. Every one saw him run up to the window, catch hold of one corner of the feather bed and try with all his might to pull it out. As ill luck would have it, a board fell at that moment from the roof and hit the unhappy governor. It did not kill him, it merely grazed him on the neck as it fell, but Andrey Antonovitch’s career was over, among us at least; the blow knocked him off his feet and he sank on the ground unconscious. |
| Наступил наконец угрюмый, мрачный рассвет. Пожар уменьшился; после ветра настала вдруг тишина, а потом пошел мелкий медленный дождь, как сквозь сито. Я уже был в другой части Заречья, далеко от того места, где упал Лембке, и тут в толпе услышал очень странные разговоры. Обнаружился один странный факт: совсем на краю квартала, на пустыре, за огородами, не менее как в пятидесяти шагах от других строений, стоял один, только что отстроенный небольшой деревянный дом и этот-то уединенный дом загорелся чуть не прежде всех, при самом начале пожара. Если б и сгорел, то за расстоянием не мог бы передать огня ни одному из городских строений, и обратно, – если бы сгорело всё Заречье, то один этот дом мог бы уцелеть, даже при каком бы то ни было ветре. Выходило, что он запылал отдельно и самостоятельно и стало быть не спроста. Но главное состояло в том, что сгореть он не успел, и внутри его, к рассвету, обнаружены были удивительные дела. Хозяин этого нового дома, мещанин, живший в ближайшей слободке, только что увидел пожар в своем новом доме, бросился к нему и успел его отстоять, раскидав с помощью соседей зажженные дрова, сложенные у боковой стены. Но в доме жили жильцы – известный в городе капитан с сестрицей и при них пожилая работница, и вот эти-то жильцы, капитан, сестра его и работница, все трое были в эту ночь зарезаны и очевидно ограблены. (Вот сюда-то и отлучился полицеймейстер с пожара, когда Лембке спасал перину.) К утру известие распространилось, и огромная масса всякого люда и даже погоревшие из Заречья хлынули на пустырь к новому дому. Трудно было и пройти, до того столпились. Мне тотчас рассказали, что капитана нашли с перерезанным горлом, на лавке, одетого, и что зарезали его вероятно мертвецки пьяного, так что он и не услышал, а крови из него вышло “как из быка”; что сестра его Марья Тимофеевна вся “истыкана” ножем, а лежала на полу в дверях, так что верно билась и боролась с убийцей уже наяву. У служанки, тоже верно проснувшейся, пробита была совсем голова. По рассказам хозяина, капитан еще накануне утром заходил к нему нетрезвый, похвалялся и показывал много денег, рублей до двухсот. Старый истрепанный зеленый капитанский бумажник найден на полу пустой; но сундук Марьи Тимофеевны не тронут, и риза серебряная на образе тоже не тронута; из капитанского платья тоже всё оказалось цело. Видно было, что вор торопился и человек был капитанские дела знавший, приходил за одними деньгами и знал, где они лежат. Если бы не прибежал в ту же минуту хозяин, то дрова разгоревшись наверно бы сожгли дом. “а по обгоревшим трупам трудно было бы правду узнать”. | The day dawned at last, gloomy and sullen. The fire was abating; the wind was followed by a sudden calm, and then a fine drizzling rain fell. I was by that time in another part, some distance from where Lembke had fallen, and here I overheard very strange conversations in the crowd. A strange fact had come to light. On the very outskirts of the quarter, on a piece of waste land beyond the kitchen gardens, not less than fifty paces from any other buildings, there stood a little wooden house which had only lately been built, and this solitary house had been on fire at the very beginning, almost before any other. Even had it burnt down, it was so far from other houses that no other building in the town could have caught fire from it, and, vice versa, if the whole riverside had been burnt to the ground, that house might have remained intact, whatever the wind had been. It followed that it had caught fire separately and independently and therefore not accidentally. But the chief point was that it was not burnt to the ground, and at daybreak strange things were discovered within it. The owner of this new house, who lived in the neighbourhood, rushed up as soon as he saw it in flames and with the help of his neighbours pulled apart a pile of faggots which had been heaped up by the side wall and set fire to. In this way he saved the house. But there were lodgers in the house—the captain, who was well known in the town, his sister, and their elderly servant, and these three persons—the captain, his sister, and their servant—had been murdered and apparently robbed in the night. (It was here that the chief of police had gone while Lembke was rescuing the feather bed.) By morning the news had spread and an immense crowd of all classes, even the riverside people who had been burnt out had flocked to the waste land where the new house stood. It was difficult to get there, so dense was the crowd. I was told at once that the captain had been found lying dressed on the bench with his throat cut, and that he must have been dead drunk when he was killed, so that he had felt nothing, and he had “bled like a bull”; that his sister Marya Timofeyevna had been “stabbed all over” with a knife and she was lying on the floor in the doorway, so that probably she had been awake and had fought and struggled with the murderer. The servant, who had also probably been awake, had her skull broken. The owner of the house said that the captain had come to see him the morning before, and that in his drunken bragging he had shown him a lot of money, as much as two hundred roubles. The captain’s shabby old green pocket-book was found empty on the floor, but Marya Timofeyevna’s box had not been touched, and the silver setting of the ikon had not been removed either; the captain’s clothes, too, had not been disturbed. It was evident that the thief had been in a hurry and was a man familiar with the captain’s circumstances, who had come only for money and knew where it was kept. If the owner of the house had not run up at that moment the burning faggot stack would certainly have set fire to the house and “it would have been difficult to find out from the charred corpses how they had died.” Akirill.com |
| Так передавалось дело. Прибавлялось и еще сведение: что квартиру эту снял для капитана и сестры его сам господин Ставрогин, Николай Всеволодович, сынок генеральши Ставрогиной, сам и нанимать приходил, очень уговаривал, потому что хозяин отдавать не хотел и дом назначал для кабака, но Николай Всеволодович за ценой не постояли и за полгода вперед выдали. | So the story was told. One other fact was added: that the person who had taken this house for the Lebyadkins was no other than Mr. Stavrogin, Nikolay Vsyevolodovitch, the son of Varvara Petrovna. He had come himself to take it and had had much ado to persuade the owner to let it, as the latter had intended to use it as a tavern; but Nikolay Vsyevolodovitch was ready to give any rent he asked and had paid for six months in advance. |
| – Горели не спроста, – слышалось в толпе. Но большинство молчало. Лица были мрачны, но раздражения большого, видимого, я не заметил. Кругом однако же продолжались истории о Николае Всеволодовиче и о том, что убитая – его жена, что вчера он из первого здешнего дома, у генеральши Дроздовой, сманил к себе девицу, дочь, “нечестным порядком”, и что жаловаться на него будут в Петербург, а что жена зарезана, то это видно для того, чтоб на Дроздовой ему жениться. Скворечники были не более как в двух с половиною верстах, и помню, мне подумалось: не дать ли туда знать? Впрочем я не заметил, чтоб особенно кто-нибудь поджигал толпу, не хочу грешить, хотя и мелькнули предо мной две-три рожи из “буфетных”, очутившиеся к утру на пожаре и которых я тотчас узнал. Но особенно припоминаю одного худощавого, высокого парня, из мещан, испитого, курчавого, точно сажей вымазанного, слесаря, как узнал я после. Он был не пьян, но, в противоположность мрачно стоявшей толпе, был как бы вне себя. Он всё обращался к народу, хотя и не помню слов его. Всё, что он говорил связного, было не длиннее как: “Братцы, что ж это? Да неужто так и будет?” и при этом размахивал руками. | “The fire wasn’t an accident,” I heard said in the crowd. But the majority said nothing. People’s faces were sullen, but I did not see signs of much indignation. People persisted, however, in gossiping about Stavrogin, saying that the murdered woman was his wife; that on the previous day he had “dishonourably” abducted a young lady belonging to the best family in the place, the daughter of Madame Drozdov, and that a complaint was to be lodged against him in Petersburg; and that his wife had been murdered evidently that he might marry the young lady. Skvoreshniki was not more than a mile and a half away, and I remember I wondered whether I should not let them know the position of affairs. I did not notice, however, that there was anyone egging the crowd on and I don’t want to accuse people falsely, though I did see and recognised at once in the crowd at the fire two or three of the rowdy lot I had seen in the refreshment-room. I particularly remember one thin, tall fellow, a cabinet-maker, as I found out later, with an emaciated face and a curly head, black as though grimed with soot. He was not drunk, but in contrast to the gloomy passivity of the crowd seemed beside himself with excitement. He kept addressing the people, though I don’t remember his words; nothing coherent that he said was longer than “I say, lads, what do you say to this? Are things to go on like this?” and so saying he waved his arms. |
| ГЛАВА ТРЕТЬЯ. | CHAPTER III |
| Законченный роман. | A ROMANCE ENDED |
| I. | I. |
| Из большой залы в Скворешниках (той самой, в которой состоялось последнее свидание Варвары Петровны и Степана Трофимовича) пожар был как на ладони. На рассвете, часу в шестом утра, у крайнего окна справа, стояла Лиза и пристально глядела на потухавшее зарево. Она была одна в комнате. Платье было на ней вчерашнее, праздничное, в котором она явилась на чтении – светло-зеленое, пышное, всё в кружевах, но уже измятое, надетое наскоро и небрежно. Заметив вдруг неплотно застегнутую грудь, она покраснела, торопливо оправила платье, схватила с кресел еще вчера брошенный ею при входе красный платок и накинула на шею. Пышные волосы в разбившихся локонах выбились из-под платка на правое плечо. Лицо ее было усталое, озабоченное, но глаза горели из-под нахмуренных бровей. Она вновь подошла к окну и прислонилась горячим лбом к холодному стеклу. Отворилась дверь, и вошел Николай Всеволодович. | FROM THE LARGE BALLROOM of Skvoreshniki (the room in which the last interview with Varvara Petrovna and Stepan Trofimovitch had taken place) the fire could be plainly seen. At daybreak, soon after five in the morning, Liza was standing at the farthest window on the right looking intently at the fading glow. She was alone in the room. She was wearing the dress she had worn the day before at the matinée—a very smart light green dress covered with lace, but crushed and put on carelessly and with haste. Suddenly noticing that some of the hooks were undone in front she flushed, hurriedly set it right, snatched up from a chair the red shawl she had flung down when she came in the day before, and put it round her neck. Some locks of her luxuriant hair had come loose and showed below the shawl on her right shoulder. Her face looked weary and careworn, but her eyes glowed under her frowning brows. She went up to the window again and pressed her burning forehead against the cold pane. The door opened and Nikolay Vsyevolodovitch came in. |
| – Я отправил нарочного верхом, – сказал он, – через десять минут всё узнаем, а пока люди говорят, что сгорела часть Заречья, ближе к набережной, по правую сторону моста. Загорелось еще в двенадцатом часу; теперь утихает. | “I’ve sent a messenger on horseback,” he said. “In ten minutes we shall hear all about it, meantime the servants say that part of the riverside quarter has been burnt down, on the right side of the bridge near the quay. It’s been burning since eleven o’clock; now the fire is going down.” |
| Он не подошел к окну, а остановился сзади нее в трех шагах; но она к нему не повернулась. | He did not go near the window, but stood three steps behind her; she did not turn towards him. |
| – По календарю еще час тому должно светать, а почти как ночь, – проговорила она с досадой. | “It ought to have been light an hour ago by the calendar, and it’s still almost night,” she said irritably. |
| – Все врут календари, – заметил было он с любезной усмешкой, но устыдившись поспешил прибавить: – По календарю жить скучно, Лиза. | “‘Calendars always tell lies,’” he observed with a polite smile, but, a little ashamed; he made haste to add: “It’s dull to live by the calendar, Liza.” |
| И замолчал окончательно, досадуя на новую сказанную пошлость; Лиза криво улыбнулась. | And he relapsed into silence, vexed at the ineptitude of the second sentence. Liza gave a wry smile. |
| – Вы в таком грустном настроении, что даже слов со мной не находите. Но успокойтесь, вы сказали кстати: я всегда живу по календарю, каждый мой шаг рассчитан по календарю. Вы удивляетесь? | “You are in such a melancholy mood that you cannot even find words to speak to me. But you need not trouble, there’s a point in what you said. I always live by the calendar. Every step I take is regulated by the calendar. Does that surprise you?” |
| Она быстро повернулась от окна и села в кресла. | She turned quickly from the window and sat down in a low chair. |
| – Садитесь и вы пожалуста. Нам недолго быть вместе, и я хочу говорить всё, что мне угодно… Почему бы и вам не говорить всё, что вам угодно? | “You sit down, too, please. We haven’t long to be together and I want to say anything I like.… Why shouldn’t you, too, say anything you like?” |
| Николай Всеволодович сел рядом с нею и тихо, почти боязливо взял ее за руку. | Nikolay Vsyevolodovitch sat beside her and softly, almost timidly took her hand. |
| – Что значит этот язык, Лиза? Откуда он вдруг? Что значит “нам немного быть вместе”? Вот уже вторая фраза загадочная в полчаса, как ты проснулась. | “What’s the meaning of this tone, Liza? Where has it suddenly sprung from? What do you mean by ‘we haven’t long to be together’? That’s the second mysterious phrase since you waked, half an hour ago.” |
| – Вы принимаетесь считать мои загадочные фразы? – засмеялась она. – А помните, я вчера входя мертвецом отрекомендовалась? Вот это вы нашли нужным забыть. Забыть или не приметить. | “You are beginning to reckon up my mysterious phrases!” she laughed. “Do you remember I told you I was a dead woman when I came in yesterday? That you thought fit to forget. To forget or not to notice.” |
| – Не помню, Лиза. Зачем мертвецом? Надо жить… | “I don’t remember, Liza. Why dead? You must live.” |
| – И замолчали? У вас совсем пропало красноречие. Я прожила мой час на свете и довольно. Помните вы Христофора Ивановича? | “And is that all? You’ve quite lost your flow of words. I’ve lived my hour and that’s enough. Do you remember Christopher Ivanovitch?” |
| – Нет не помню, – нахмурился он. | “No I don’t,” he answered, frowning. |
| – Христофора Ивановича, в Лозанне? Он вам ужасно надоел. Он отворял дверь и всегда говорил: “Я на минутку”, а просидит весь день. Я не хочу походить на Христофора Ивановича и сидеть весь день. | “Christopher Ivanovitch at Lausanne? He bored you dreadfully. He always used to open the door and say, ‘I’ve come for one minute,’ and then stay the whole day. I don’t want to be like Christopher Ivanovitch and stay the whole day.” |
| Болезненное впечатление отразилось в лице его. | A look of pain came into his face. |
| – Лиза, мне больно за этот надломанный язык. Эта гримаса вам дорого стоит самой. К чему она? Для чего? | “Liza, it grieves me, this unnatural language. This affectation must hurt you, too. What’s it for? What’s the object of it?” |
| Глаза его загорелись: | His eyes glowed. |
| – Лиза, -воскликнул он, – клянусь, я теперь больше люблю тебя, чем вчера, когда ты вошла ко мне! | “Liza,” he cried, “I swear I love you now more than yesterday when you came to me!” |
| – Какое странное признание! Зачем тут вчера и сегодня, и обе мерки?- Какое странное признание! Зачем тут вчера и сегодня, и обе мерки? | “What a strange declaration! Why bring in yesterday and to-day and these comparisons?” |
| – Ты не оставишь меня, – продолжал он почти с отчаянием, – мы уедем вместе, сегодня же, так ли? Так ли? | “You won’t leave me,” he went on, almost with despair; “we will go away together, to-day, won’t we? Won’t we?” |
| – Ай, не жмите руку так больно! Куда нам ехать вместе сегодня же? Куда-нибудь опять “воскресать”? Нет, уж довольно проб… да и медленно для меня; да и неспособна я; слишком для меня высоко. Если ехать, то в Москву, и там делать визиты и самим принимать – вот мой идеал, вы знаете; я от вас не скрыла, еще в Швейцарии, какова я собою. Так как нам невозможно ехать в Москву и делать визиты, потому что вы женаты, так и нечего о том говорить. | “Aie, don’t squeeze my hand so painfully! Where could we go together to-day? To ‘rise again’ somewhere? No, we’ve made experiments enough … and it’s too slow for me; and I am not fit for it; it’s too exalted for me. If we are to go, let it be to Moscow, to pay visits and entertain—that’s my ideal you know; even in Switzerland I didn’t disguise from you what I was like. As we can’t go to Moscow and pay visits since you are married, it’s no use talking of that.” |
| – Лиза! Что же такое было вчера? | “Liza! What happened yesterday!” |
| – Было то, что было. | “What happened is over!” |
| – Это невозможно! Это жестоко! | “That’s impossible! That’s cruel!” |
| – Так что ж что жестоко, и снесите, коли жестоко. | “What if it is cruel? You must bear it if it is cruel.” |
| – Вы мстите мне за вчерашнюю фантазию… – пробормотал он, злобно усмехнувшись. Лиза вспыхнула. | “You are avenging yourself on me for yesterday’s caprice,” he muttered with an angry smile. Liza flushed. |
| – Какая низкая мысль! | “What a mean thought!” |
| – Так зачем же вы дарили мне… “столько счастья”? Имею я право узнать? | “Why then did you bestow on me … so great a happiness? Have I the right to know?” |
| – Нет, уж обойдитесь как-нибудь без прав; не завершайте низость вашего предположения глупостью. Вам сегодня не удается. Кстати, уж не боитесь ли вы и светского мнения, и что вас за это “столько счастья” осудят? О, коли так, ради бога не тревожьте себя. Вы ни в чем тут не причина и никому не в ответе. Когда я отворяла вчера вашу дверь, вы даже не знали, кто это входит. Тут именно одна моя фантазия, как вы сейчас выразились, и более ничего. Вы можете всем смело и победоносно смотреть в глаза. | “No, you must manage without rights; don’t aggravate the meanness of your supposition by stupidity. You are not lucky to-day. By the way, you surely can’t be afraid of public opinion and that you will be blamed for this ‘great happiness’? If that’s it, for God’s sake don’t alarm yourself. It’s not your doing at all and you are not responsible to anyone. When I opened your door yesterday, you didn’t even know who was coming in. It was simply my caprice, as you expressed it just now, and nothing more! You can look every one in the face boldly and triumphantly!” |
| – Твои слова, этот смех, вот уже час, насылают на меня холод ужаса. Это “счастье”, о котором ты так неистово говоришь, стоит мне… всего. Разве я могу теперь потерять тебя? Клянусь, я любил тебя вчера меньше. Зачем же ты у меня всё отнимаешь сегодня? Знаешь ли ты, чего она стоила мне, эта новая надежда? Я жизнью за нее заплатил. | “Your words, that laugh, have been making me feel cold with horror for the last hour. That ‘happiness’ of which you speak frantically is worth … everything to me. How can I lose you now? I swear I loved you less yesterday. Why are you taking everything from me to-day? Do you know what it has cost me, this new hope? I’ve paid for it with life.” |
| – Своею или чужой? | “Your own life or another’s?” |
| Он быстро приподнялся. | He got up quickly. |
| – Что это значит? – проговорил он, неподвижно смотря на нее. | “What does that mean?” he brought out, looking at her steadily. |
| – Своею или моею жизнью заплатили, вот что я хотела спросить. Или вы совсем теперь понимать перестали? – вспыхнула Лиза. – Чего вы так вдруг вскочили? Зачем на меня глядите с таким видом? Вы меня пугаете. Чего вы всё боитесь? Я уж давно заметила, что вы боитесь, именно теперь, именно сейчас… Господи, как вы бледнеете! | “Have you paid for it with your life or with mine? is what I mean. Or have you lost all power of understanding?” cried Liza, flushing. “Why did you start up so suddenly? Why do you stare at me with such a look? You frighten me. What is it you are afraid of all the time? I noticed some time ago that you were afraid and you are now, this very minute … Good heavens, how pale you are!” |
| – Если ты что-нибудь знаешь, Лиза, то клянусь, я не знаю… и вовсе не о том сейчас говорил, говоря, что жизнью заплатил. .. | “If you know anything, Liza, I swear I don’t … and I wasn’t talking of that just now when I said that I had paid for it with life.…” |
| – Я вас совсем не понимаю, – проговорила она, боязливо запинаясь. | “I don’t understand you,” she brought out, faltering apprehensively. |
| Наконец медленная, задумчивая усмешка показалась на его губах. Он тихо сел, положил локти на колени и закрыл руками лицо. | At last a slow brooding smile came on to his lips. He slowly sat down, put his elbows on his knees, and covered his face with his hands. |
| – Дурной сон и бред… Мы говорили о двух разных вещах. | “A bad dream and delirium.… We were talking of two different things.” |
| – Я совсем не знаю, о чем вы говорили… Неужели вчера вы не знали, что я сегодня от вас уйду, знали или нет? Не лгите, знали или нет? | “I don’t know what you were talking about.… Do you mean to say you did not know yesterday that I should leave you to-day, did you know or not? Don’t tell a lie, did you or not?” |
| – Знал… – тихо вымолвил он. | “I did,” he said softly. |
| – Ну так чего же вам: знали и оставили “мгновение” за собой. Какие же тут счеты? | “Well then, what would you have? You knew and yet you accepted ‘that moment’ for yourself. Aren’t we quits?” |
| – Скажи мне всю правду, – вскричал он с глубоким страданием: – когда вчера ты отворила мою дверь, знала ты сама, что отворяешь ее на один только час? | “Tell me the whole truth,” he cried in intense distress. “When you opened my door yesterday, did you know yourself that it was only for one hour?” |
| Она ненавистно на него поглядела: | She looked at him with hatred. |
| – Правда, что самый серьезный человек может задавать самые удивительные вопросы. И чего вы так беспокоитесь? Неужто из самолюбия, что вас женщина первая бросила, а не вы ее? Знаете, Николай Всеволодович, я, пока у вас, убедилась между прочим, что вы ужасно ко мне великодушны, а я вот этого-то и не могу у вас выносить. | “Really, the most sensible person can ask most amazing questions. And why are you so uneasy? Can it be vanity that a woman should leave you first instead of your leaving her? Do you know, Nikolay Vsyevolodovitch, since I’ve been with you I’ve discovered that you are very generous to me, and it’s just that I can’t endure from you.” |
| Он встал с места и прошел несколько шагов по комнате. | He got up from his seat and took a few steps about the room. |
| – Хорошо, пусть так должно кончиться… Но как могло это всё случиться? | “Very well, perhaps it was bound to end so.… But how can it all have happened?” |
| – Вот забота! И главное, что вы это сами знаете как по пальцам и понимаете лучше всех на свете и сами рассчитывали. Я барышня, мое сердце в опере воспитывалось, вот с чего и началось, вся разгадка. | “That’s a question to worry about! Especially as you know the answer yourself perfectly well, and understand it better than anyone on earth, and were counting on it yourself. I am a young lady, my heart has been trained on the opera, that’s how it all began, that’s the solution.” |
| – Нет. | “No.” |
| – Тут нет ничего, что может растерзать ваше самолюбие, и всё совершенная правда. Началось с красивого мгновения, которого я не вынесла. Третьего дня, когда я вас всенародно “обидела”, а вы мне ответили таким рыцарем, я приехала домой и тотчас догадалась, что вы потому от меня бегали, что женаты, а вовсе не из презрения ко мне, чего я в качестве светской барышни всего более опасалась. Я поняла, что меня же вы, безрассудную, берегли убегая. Видите, как я ценю ваше великодушие. Тут подскочил Петр Степанович и тотчас же мне всё объяснил. Он мне открыл, что вас колеблет великая мысль, пред которою мы оба с ним совершенно ничто, но что я всё-таки у вас поперек дороги. Он и себя тут причел; он непременно хотел втроем и говорил префантастические вещи, про ладью и про кленовые весла из какой-то русской песни. Я его похвалила, сказала ему, что он поэт, и он принял за самую неразменную монету. А так как я и без того давно знала, что меня всего на один миг только хватит, то взяла и решилась. Ну вот и всё, и довольно, и пожалуста больше без объяснений. Пожалуй еще поссоримся. Никого не бойтесь, я всё на себя беру. Я дурная, капризная, я оперною ладьей соблазнилась, я барышня… А знаете, я всё-таки думала, что вы ужасно как меня любите. Не презирайте дуру и не смейтесь за эту слезинку, что сейчас упала. Я ужасно люблю плакать “себя жалеючи”. Ну, довольно, довольно. Я ни на что не способна, и вы ни на что не способны; два щелчка с обеих сторон, тем и утешимся. По крайней мере самолюбие не страдает. | “There is nothing in it to fret your vanity. It is all the absolute truth. It began with a fine moment which was too much for me to bear. The day before yesterday, when I ‘insulted’ you before every one and you answered me so chivalrously, I went home and guessed at once that you were running away from me because you were married, and not from contempt for me which, as a fashionable young lady, I dreaded more than anything. I understood that it was for my sake, for me, mad as I was, that you ran away. You see how I appreciate your generosity. Then Pyotr Stepanovitch skipped up to me and explained it all to me at once. He revealed to me that you were dominated by a ‘great idea,’ before which he and I were as nothing, but yet that I was a stumbling-block in your path. He brought himself in, he insisted that we three should work together, and said the most fantastic things about a boat and about maple-wood oars out of some Russian song. I complimented him and told him he was a poet, which he swallowed as the real thing. And as apart from him I had known long before that I had not the strength to do anything for long, I made up my mind on the spot. Well, that’s all and quite enough, and please let us have no more explanations. We might quarrel. Don’t be afraid of anyone, I take it all on myself. I am horrid and capricious, I was fascinated by that operatic boat, I am a young lady … but you know I did think that you were dreadfully in love with me. Don’t despise the poor fool, and don’t laugh at the tear that dropped just now. I am awfully given to crying with self-pity. Come, that’s enough, that’s enough. I am no good for anything and you are no good for anything; it’s as bad for both of us, so let’s comfort ourselves with that. Anyway, it eases our vanity.” |
| – Сон и бред! – вскричал Николай Всеволодович, ломая руки и шагая по комнате: – Лиза, бедная, что ты сделала над собою? | “Dream and delirium,” cried Stavrogin, wringing his hands, and pacing about the room. “Liza, poor child, what have you done to yourself?” |
| – Обожглась на свечке и больше ничего. Уж не плачете ли и вы? Будьте приличнее, будьте бесчувственнее… | “I’ve burnt myself in a candle, nothing more. Surely you are not crying, too? You should show less feeling and better breeding.…” |
| – Зачем, зачем ты пришла ко мне? | “Why, why did you come to me?” |
| – Но вы не понимаете, наконец, в какое комическое положение ставите сами себя пред светским мнением такими вопросами? | “Don’t you understand what a ludicrous position you put yourself in in the eyes of the world by asking such questions?” |
| – Зачем ты себя погубила, так уродливо и так глупо, и что теперь делать? | “Why have you ruined yourself, so grotesquely and so stupidly, and what’s to be done now?” |
| – И это Ставрогин, “кровопийца Ставрогин”, как называет вас здесь одна дама, которая в вас влюблена! Слушайте, я ведь вам уже сказала: я разочла мою жизнь на один только час и спокойна. Разочтите и вы так свою… впрочем вам не для чего; у вас так еще много будет разных “часов” и “мгновений”. | “And this is Stavrogin, ‘the vampire Stavrogin,’ as you are called by a lady here who is in love with you! Listen! I have told you already, I’ve put all my life into one hour and I am at peace. Do the same with yours … though you’ve no need to: you have plenty of ‘hours’ and ‘moments’ of all sorts before you.” |
| – Столько же, сколько у тебя; даю тебе великое слово мое, ни часу более, как у тебя! | “As many as you; I give you my solemn word, not one hour more than you!” |
| Он всё ходил и не видал ее быстрого, пронзительного взгляда, вдруг как бы озарившегося надеждой. Но луч света погас в ту же минуту. | He was still walking up and down and did not see the rapid penetrating glance she turned upon him, in which there seemed a dawning hope. But the light died away at the same moment. |
| – Если бы ты знала цену моей теперешней невозможной искренности, Лиза, если б я только мог открыть тебе… | “If you knew what it costs me that I can’t be sincere at this moment, Liza, if I could only tell you …” |
| – Открыть? Вы хотите мне что-то открыть? Сохрани меня боже от ваших открытий! – прервала она почти с испугом. Он остановился и ждал с беспокойством. | “Tell me? You want to tell me something, to me? God save me from your secrets!” she broke in almost in terror. He stopped and waited uneasily. |
| – Я вам должна признаться, у меня тогда, еще с самой Швейцарии, укрепилась мысль, что у вас что-то есть на душе ужасное, грязное и кровавое, и… и в то же время такое, что ставит вас в ужасно смешном виде. Берегитесь мне открывать, если правда: я вас засмею. Я буду хохотать над вами всю вашу жизнь… Ай, вы опять бледнеете? Не буду, не буду, я сейчас уйду, – вскочила она со стула с брезгливым и презрительным движением. | “I ought to confess that ever since those days in Switzerland I have had a strong feeling that you have something awful, loathsome, some bloodshed on your conscience … and yet something that would make you look very ridiculous. Beware of telling me, if it’s true: I shall laugh you to scorn. I shall laugh at you for the rest of your life.… Aie, you are turning pale again? I won’t, I won’t, I’ll go at once.” She jumped up from her chair with a movement of disgust and contempt. |
| – Мучь меня, казни меня, срывай на мне злобу, – вскричал он в отчаянии. – Ты имеешь полное право! Я знал, что я не люблю тебя и погубил тебя. Да, “я оставил мгновение за собой”; я имел надежду… давно уже… последнюю… Я не мог устоять против света, озарившего мое сердце, когда ты вчера вошла ко мне, сама, одна, первая. Я вдруг поверил… Я, может быть, верую еще и теперь. | “Torture me, punish me, vent your spite on me,” he cried in despair. “You have the full right. I knew I did not love you and yet I ruined you! Yes, I accepted the moment for my own; I had a hope … I’ve had it a long time … my last hope.… I could not resist the radiance that flooded my heart when you came in to me yesterday, of yourself, alone, of your own accord. I suddenly believed.… Perhaps I have faith in it still.” |
| – За такую благородную откровенность отплачу вам тем же: не хочу я быть вашею сердобольною сестрой. Пусть я, может быть, и в самом деле в сиделки пойду, если не сумею умереть кстати сегодня же; но хоть пойду, да не к вам, хотя и вы, конечно, всякого безногого и безрукого стоите. Мне всегда казалось, что вы заведете меня в какое-нибудь место, где живет огромный злой паук в человеческий рост, и мы там всю жизнь будем на него глядеть и его бояться. В том и пройдет наша взаимная любовь. Обратитесь к Дашеньке; та с вами поедет куда хотите. | “I will repay such noble frankness by being as frank. I don’t want to be a Sister of Mercy for you. Perhaps I really may become a nurse unless I happen appropriately to die to-day; but if I do I won’t be your nurse, though, of course, you need one as much as any crippled creature. I always fancied that you would take me to some place where there was a huge wicked spider, big as a man, and we should spend our lives looking at it and being afraid of it. That’s how our love would spend itself. Appeal to Dashenka; she will go with you anywhere you like.” |
| – А вы ее и тут не могли не вспомнить? | “Can’t you help thinking of her even now?” |
| – Бедная собачка! Кланяйтесь ей. Знает она, что вы еще в Швейцарии ее себе под старость определили? Какая заботливость! Какая предусмотрительность! Ай, кто это? | “Poor little spaniel! Give her my greetings. Does she know that even in Switzerland you had fixed on her for your old age? What prudence! What foresight! Aie, who’s that?” |
| В глубине залы чуть-чуть отворилась дверь; чья-то голова просунулась и торопливо спряталась. | At the farther end of the room a door opened a crack; a head was thrust in and vanished again hurriedly. |
| – Это ты, Алексей Егорыч? – спросил Ставрогин. | “Is that you, Alexey Yegorytch?” asked Stavrogin. |
| – Нет, это всего только я, – высунулся опять до половины Петр Степанович. – Здравствуйте, Лизавета Николаевна; во всяком случае с добрым утром. Так и знал, что найду вас обоих в этой зале. Я совершенно на одно мгновение, Николай Всеволодович, – во что бы то ни стало спешил на пару слов… необходимейших… всего только парочку! | “No, it’s only I.” Pyotr Stepanovitch thrust himself half in again. “How do you do, Lizaveta Nikolaevna? Good morning, anyway. I guessed I should find you both in this room. I have come for one moment literally, Nikolay Vsyevolodovitch. I was anxious to have a couple of words with you at all costs … absolutely necessary … only a few words!” |
| Ставрогин пошел, но с трех шагов воротился к Лизе. | Stavrogin moved towards him but turned back to Liza at the third step. |
| – Если сейчас что-нибудь услышишь, Лиза, то знай: я виновен. | “If you hear anything directly, Liza, let me tell you I am to blame for it!” |
| Она вздрогнула и пугливо посмотрела на него; но он поспешно вышел. | She started and looked at him in dismay; but he hurriedly went out. |
| II. | II. |
| Комната, из которой выглянул Петр Степанович, была большая овальная прихожая. Тут до него сидел Алексей Егорыч, но он его выслал. Николай Всеволодович притворил за собою дверь в залу и остановился в ожидании. Петр Степанович быстро и пытливо оглядел его. | The room from which Pyotr Stepanovitch had peeped in was a large oval vestibule. Alexey Yegorytch had been sitting there before Pyotr Stepanovitch came in, but the latter sent him away. Stavrogin closed the door after him and stood expectant. Pyotr Stepanovitch looked rapidly and searchingly at him. |
| – Ну? | “Well?” |
| – То-есть если вы уже знаете, – заторопился Петр Степанович, казалось, желая вскочить глазами в душу, – то, разумеется, никто из нас ни в чем не виноват, и прежде всех вы, потому что это такое стечение… совпадение случаев… одним словом, юридически до вас не может коснуться, и я летел предуведомить. | “If you know already,” said Pyotr Stepanovitch hurriedly, his eyes looking as though they would dive into Stavrogin’s soul, “then, of course, we are none of us to blame, above all not you, for it’s such a concatenation … such a coincidence of events … in brief, you can’t be legally implicated and I’ve rushed here to tell you so beforehand.” |
| – Сгорели? Зарезаны? | “Have they been burnt? murdered?” |
| – Зарезаны, но не сгорели, это-то и скверно, но я вам даю честное слово, что я и тут не виновен, как бы вы ни подозревали меня, – потому что может быть подозреваете, а? Хотите всю правду: видите, у меня действительно мелькала мысль, – сами же вы ее мне подсказали, не серьезно, а дразня меня (потому что не стали же бы вы серьезно подсказывать), – но я не решался, и не решился бы ни за что, ни за сто рублей, – да тут и выгод-то никаких, то-есть для меня, для меня… (Он ужасно спешил и говорил как трещотка.) Но вот какое совпадение обстоятельств: я из своих (слышите, из своих, ваших не было ни рубля, и главное, вы это сами знаете) дал этому пьяному дурачине Лебядкину двести тридцать рублей, третьего дня, еще с вечера, – слышите, третьего дня, а не вчера после Чтения, заметьте это: это весьма важное совпадение, потому что я ведь ничего не знал тогда наверно, поедет или нет к вам Лизавета Николаевна; дал же собственные деньги единственно потому, что вы третьего дня отличились, вздумали всем объявить вашу тайну. Ну там я не вхожу… ваше дело… рыцарь… но признаюсь, удивился, как дубиной по лбу. Но так как мне эти трагедии наскучили вельми, – и заметьте, я говорю серьезно, хоть и употребляю славянские выражения, – так как всё это вредит наконец моим планам, то я и дал себе слово спровадить Лебядкиных во что бы ни стало и без вашего ведома в Петербург, тем более, что и сам он туда порывался. Одна ошибка: дал деньги от вашего имени; ошибка или нет? Может и не ошибка, а? Слушайте же теперь, слушайте, как это всё обернулось… – В горячке речи он приблизился к Ставрогину вплоть и стал было хватать его за лацкан сюртука (ей богу может быть нарочно). Ставрогин сильным движением ударил его по руке. | “Murdered but not burnt, that’s the trouble, but I give you my word of honour that it’s not been my fault, however much you may suspect me, eh? Do you want the whole truth: you see the idea really did cross my mind—you hinted it yourself, not seriously, but teasing me (for, of course, you would not hint it seriously), but I couldn’t bring myself to it, and wouldn’t bring myself to it for anything, not for a hundred roubles—and what was there to be gained by it, I mean for me, for me.…” (He was in desperate haste and his talk was like the clacking of a rattle.) “But what a coincidence of circumstances: I gave that drunken fool Lebyadkin two hundred and thirty roubles of my own money (do you hear, my own money, there wasn’t a rouble of yours and, what’s more, you know it yourself) the day before yesterday, in the evening—do you hear, not yesterday after the matinée, but the day before yesterday, make a note of it: it’s a very important coincidence for I did not know for certain at that time whether Lizaveta Nikolaevna would come to you or not; I gave my own money simply because you distinguished yourself by taking it into your head to betray your secret to every one. Well, I won’t go into that … that’s your affair … your chivalry, but I must own I was amazed, it was a knock-down blow. And forasmuch as I was exceeding weary of these tragic stories—and let me tell you, I talk seriously though I do use Biblical language—as it was all upsetting my plans in fact, I made up my mind at any cost, and without your knowledge, to pack the Lebyadkins off to Petersburg, especially as he was set on going himself. I made one mistake: I gave the money in your name;—was it a mistake or not? Perhaps it wasn’t a mistake, eh? Listen now, listen how it has all turned out.…” In the heat of his talk he went close up to Stavrogin and took hold of the revers of his coat (really, it may have been on purpose). With a violent movement Stavrogin struck him on the arm. |
| – Ну чего ж вы… полноте… этак руку сломаете… тут главное в том, как это обернулось, – затрещал он вновь, ни мало даже не удивившись удару. – Я с вечера выдаю деньги, с тем, чтоб он и сестрица завтра чем свет отправлялись; поручаю это дельце подлецу Липутину, чтобы сам посадил и отправил. Но мерзавцу Липутину понадобилось сошкольничать с публикой – может быть, слышали? На Чтении? Слушайте же, слушайте: оба пьют, сочиняют стихи, из которых половина Липутинских; тот его одевает во фрак, меня между тем уверяет, что уже отправил с утра, а его бережет где-то в задней каморке, чтобы выпихнуть на эстраду. Но тот быстро и неожиданно напивается. Затем известный скандал, затем его доставляют домой полумертвого, а Липутин у него вынимает тихонько двести рублей, оставляя мелочь. Но к несчастию оказывается, что тот уже утром эти двести рублей тоже из кармана вынимал, хвастался и показывал где не следует. А так как Федька того и ждал, а у Кириллова кое-что слышал (помните, ваш намек?), то и решился воспользоваться. Вот и вся правда. Я рад по крайней мере, что Федька денег не нашел, а ведь на тысячу подлец рассчитывал! Торопился и пожара, кажется, сам испугался… Верите, мне этот пожар как поленом по голове. Нет, это чорт знает что такое! Это такое самовластие… Вот видите, я пред вами, столького от вас ожидая, ничего не потаю: ну да, у меня уже давно эта идейка об огне созревала, так как она столь народна и популярна; но ведь я берег ее на критический час, на то драгоценное мгновение, когда мы все встанем и… А они вдруг вздумали своевластно и без приказу теперь, в такое мгновение, когда именно надо бы притаиться, да в кулак дышать! Нет, это такое самовластие!.. одним словом, я еще ничего не знаю, тут говорят про двух Шпигулинских… но если тут есть и наши, если хоть один из них тут погрел свои руки – горе тому! Вот видите, что значит хоть капельку распустить! Нет, эта демократическая сволочь с своими пятерками – плохая опора; тут нужна одна великолепная, кумирная, деспотическая воля, опирающаяся на нечто не случайное и вне стоящее… Тогда и пятерки подожмут хвосты повиновения и с подобострастием пригодятся при случае. Но во всяком случае хоть там теперь и кричат во все трубы, что Ставрогину надо было жену сжечь, для того и город сгорел, но… | “Come, what is it … give over … you’ll break my arm … what matters is the way things have turned out,” he rattled on, not in the least surprised at the blow. “I forked out the money in the evening on condition that his sister and he should set off early next morning; I trusted that rascal Liputin with the job of getting them into the train and seeing them off. But that beast Liputin wanted to play his schoolboy pranks on the public—perhaps you heard? At the matinée? Listen, listen: they both got drunk, made up verses of which half are Liputin’s; he rigged Lebyadkin out in a dress-coat, assuring me meanwhile that he had packed him off that morning, but he kept him shut somewhere in a back room, till he thrust him on the platform at the matinée. But Lebyadkin got drunk quickly and unexpectedly. Then came the scandalous scene you know of, and then they got him home more dead than alive, and Liputin filched away the two hundred roubles, leaving him only small change. But it appears unluckily that already that morning Lebyadkin had taken that two hundred roubles out of his pocket, boasted of it and shown it in undesirable quarters. And as that was just what Fedka was expecting, and as he had heard something at Kirillov’s (do you remember, your hint?) he made up his mind to take advantage of it. That’s the whole truth. I am glad, anyway, that Fedka did not find the money, the rascal was reckoning on a thousand, you know! He was in a hurry and seems to have been frightened by the fire himself.… Would you believe it, that fire came as a thunderbolt for me. Devil only knows what to make of it! It is taking things into their own hands.… You see, as I expect so much of you I will hide nothing from you: I’ve long been hatching this idea of a fire because it suits the national and popular taste; but I was keeping it for a critical moment, for that precious time when we should all rise up and … And they suddenly took it into their heads to do it, on their own initiative, without orders, now at the very moment when we ought to be lying low and keeping quiet! Such presumption!… The fact is, I’ve not got to the bottom of it yet, they talk about two Shpigulin men, but if there are any of our fellows in it, if any one of them has had a hand in it—so much the worse for him! You see what comes of letting people get ever so little out of hand! No, this democratic rabble, with its quintets, is a poor foundation; what we want is one magnificent, despotic will, like an idol, resting on something fundamental and external.… Then the quintets will cringe into obedience and be obsequiously ready on occasion. But, anyway, though, they are all crying out now that Stavrogin wanted his wife to be burnt and that that’s what caused the fire in the town, but …” |
| – А уж кричат во все трубы? | “Why, are they all saying that?” |
| – То-есть еще вовсе нет и, признаюсь, я ровно ничего не слыхал, но ведь с народом что поделаешь, особенно с погорелыми: Vox populi, vox dei. Долго ли глупейший слух по ветру пустить?.. Но ведь в сущности вам ровно нечего опасаться. Юридически вы совершенно правы, по совести тоже, – ведь вы не хотели же? Не хотели? Улик никаких, одно совпадение… Разве вот Федька припомнит ваши тогдашние неосторожные слова у Кириллова (и зачем вы их тогда сказали?), но ведь это вовсе ничего не доказывает, а Федьку мы сократим. Я сегодня же его сокращаю… | “Well, not yet, and I must confess I have heard nothing of the sort, but what one can do with people, especially when they’ve been burnt out! Vox populi vox Dei. A stupid rumour is soon set going. But you really have nothing to be afraid of. From the legal point of view you are all right, and with your conscience also. For you didn’t want it done, did you? There’s no clue, nothing but the coincidence.… The only thing is Fedka may remember what you said that night at Kirillov’s (and what made you say it?) but that proves nothing and we shall stop Fedka’s mouth. I shall stop it to-day.…” |
| – А трупы совсем не сгорели? | “And weren’t the bodies burnt at all?” |
| – Ни мало; эта каналья ничего не сумела устроить как следует. Но я рад по крайней мере, что вы так спокойны… потому что хоть вы и ничем тут не виноваты, ни даже мыслью, но ведь всё-таки. И при том согласитесь, что всё это отлично обертывает ваши дела: вы вдруг свободный вдовец и можете сию минуту жениться на прекрасной девице с огромными деньгами, которая вдобавок уже в ваших руках. Вот что может сделать простое, грубое совпадение обстоятельств – а? | “Not a bit; that ruffian could not manage anything properly. But I am glad, anyway, that you are so calm … for though you are not in any way to blame, even in thought, but all the same.… And you must admit that all this settles your difficulties capitally: you are suddenly free and a widower and can marry a charming girl this minute with a lot of money, who is already yours, into the bargain. See what can be done by crude, simple coincidence—eh?” |
| – Вы угрожаете мне, глупая голова? | “Are you threatening me, you fool?” |
| – Ну полноте, полноте, уж сейчас и глупая голова, и что за тон? Чем бы радоваться, а вы… Я нарочно летел, чтобы скорей предуведомить… Да и чем мне вам угрожать? Очень мне вас надо из-за угроз-то! Мне надо вашу добрую волю, а не из страху. Вы свет и солнце… Это я вас изо всей силы боюсь, а не вы меня! Я ведь не Маврикий Николаевич… И представьте, я лечу сюда на беговых дрожках, а Маврикий Николаевич здесь у садовой вашей решетки, на заднем углу сада… в шинели, весь промок, должно быть, всю ночь сидел! Чудеса! до чего могут люди с ума сходить! | “Come, leave off, leave off! Here you are, calling me a fool, and what a tone to use! You ought to be glad, yet you … I rushed here on purpose to let you know in good time.… Besides, how could I threaten you? As if I cared for what I could get by threats! I want you to help from goodwill and not from fear. You are the light and the sun.… It’s I who am terribly afraid of you, not you of me! I am not Mavriky Nikolaevitch.… And only fancy, as I flew here in a racing droshky I saw Mavriky Nikolaevitch by the fence at the farthest corner of your garden … in his greatcoat, drenched through, he must have been sitting there all night! Queer goings on! How mad people can be!” |
| – Маврикий Николаевич? Правда? | “Mavriky Nikolaevitch? Is that true?” |
| – Правда, правда. Сидит у садовой решетки. Отсюда, – отсюда в шагах трехстах, я думаю. Я поскорее мимо него, но он меня видел. Вы не знали? В таком случае очень рад, что не забыл передать. Вот этакой-то всего опаснее на случай, если с ним револьвер, и наконец ночь, слякоть, естественная раздражительность, – потому что ведь каковы же его обстоятельства-то, ха-ха! Как вы думаете, зачем он сидит?. | “Yes, yes. He is sitting by the garden fence. About three hundred paces from here, I think. I made haste to pass him, but he saw me. Didn’t you know? In that case I am glad I didn’t forget to tell you. A man like that is more dangerous than anyone if he happens to have a revolver about him, and then the night, the sleet, or natural irritability—for after all he is in a nice position, ha ha! What do you think? Why is he sitting there?” |
| – Лизавету Николаевну, разумеется, ждет. | “He is waiting for Lizaveta Nikolaevna, of course.” |
| – Во-от! Да с чего она к нему выйдет? И… в такой дождь… вот дурак-то! | “Well! Why should she go out to him? And … in such rain too … what a fool!” |
| – Она сейчас к нему выйдет. | “She is just going out to him!” |
| – Эге! Вот известие! Стало быть… Но послушайте, ведь теперь совершенно изменились ее дела: к чему теперь ей Маврикий? Ведь вы свободный вдовец и можете завтра же на ней жениться? Она еще не знает, – предоставьте мне, и я вам тотчас же всё обделаю. Где она, надо и ее обрадовать, | “Eh! That’s a piece of news! So then … But listen, her position is completely changed now. What does she want with Mavriky now? You are free, a widower, and can marry her to-morrow. She doesn’t know yet—leave it to me and I’ll arrange it all for you. Where is she? We must relieve her mind too.” |
| – Обрадовать? | “Relieve her mind?” |
| – Еще бы, идем. | “Rather! Let’s go.” |
| – А вы думаете, она про эти трупы не догадается? – как-то особенно прищурился Ставрогин. | “And do you suppose she won’t guess what those dead bodies mean?” said Stavrogin, screwing up his eyes in a peculiar way. |
| – Конечно не догадается, – решительным дурачком подхватил Петр Степанович, – потому что ведь юридически… Эх вы! Да хоть бы и догадалась! У женщин всё это так отлично стушевывается, вы еще не знаете женщин! Кроме того, что ей теперь вся выгода за вас выйти, потому что ведь всё-таки она себя оскандалила, кроме того я ей про “ладью” наговорил: и именно увидел, что “ладьей”-то на нее и подействуешь, стало быть, вот какого она калибра девица. Не беспокойтесь, она так через эти трупики перешагнет, что лю-ли, – тем более, что вы совершенно, совершено невинны, не правда ли? Она только прибережет эти трупики, чтобы вас потом уколоть, этак на второй годик супружества. Всякая женщина, идя к венцу, в этом роде чем-нибудь запасается из мужнина старого, но ведь тогда… что через год-то будет? Ха-ха-ха! | “Of course she won’t,” said Pyotr Stepanovitch with all the confidence of a perfect simpleton, “for legally … Ech, what a man you are! What if she did guess? Women are so clever at shutting their eyes to such things, you don’t understand women! Apart from it’s being altogether to her interest to marry you now, because there’s no denying she’s disgraced herself; apart from that, I talked to her of ‘the boat’ and I saw that one could affect her by it, so that shows you what the girl is made of. Don’t be uneasy, she will step over those dead bodies without turning a hair—especially as you are not to blame for them; not in the least, are you? She will only keep them in reserve to use them against you when you’ve been married two or three years. Every woman saves up something of the sort out of her husband’s past when she gets married, but by that time … what may not happen in a year? Ha ha!” |
| – Если вы на беговых дрожках, то довезите ее сейчас до Маврикия Николаевича. Она сейчас сказала, что терпеть меня не может и от меня уйдет, и конечно не возьмет от меня экипажа. | “If you’ve come in a racing droshky, take her to Mavriky Nikolaevitch now. She said just now that she could not endure me and would leave me, and she certainly will not accept my carriage.” |
| – Во-от! Да неужто вправду уезжает? Отчего бы это могло произойти? – глуповато посмотрел Петр Степанович. | “What! Can she really be leaving? How can this have come about?” said Pyotr Stepanovitch, staring stupidly at him. |
| – Догадалась как-нибудь, в эту ночь, что я вовсе ее не люблю… о чем конечно всегда знала. | “She’s guessed somehow during this night that I don’t love her … which she knew all along, indeed.” |
| – Да разве вы ее не любите? – подхватил Петр Степанович с видом беспредельного удивления. – А коли так, зачем же вы ее вчера, как вошла, у себя оставили и как благородный человек не уведомили прямо, что не любите? Это ужасно подло с вашей стороны; да и в каком же подлом виде вы меня пред нею поставили? | “But don’t you love her?” said Pyotr Stepanovitch, with an expression of extreme surprise. “If so, why did you keep her when she came to you yesterday, instead of telling her plainly like an honourable man that you didn’t care for her? That was horribly shabby on your part; and how mean you make me look in her eyes!” |
| Ставрогин вдруг рассмеялся. | Stavrogin suddenly laughed. |
| – Я на обезьяну мою смеюсь, – пояснил он тотчас же. | “I am laughing at my monkey,” he explained at once. |
| – А! догадались, что я распаясничался, – ужасно весело рассмеялся и Петр Степанович; – я чтобы вас рассмешить! Представьте, я ведь тотчас же, как вы вышли ко мне, по лицу догадался, что у вас “несчастье”. Даже может быть полная неудача, а? Ну, бьюсь же об заклад, – вскричал он, почти захлебываясь от восторга, – что вы всю ночь просидели в зале рядышком на стульях и о каком-нибудь высочайшем благородстве проспорили всё драгоценное время… Ну простите, простите; мне что: я ведь еще вчера знал наверно, что у вас глупостью кончится. Я вам привез ее единственно, чтобы вас позабавить и чтобы доказать, что со мною вам скучно не будет; триста раз пригожусь в этом роде; я вообще люблю быть приятен людям. Если же теперь она вам не нужна, на что я и рассчитывал, с тем и ехал, то… | “Ah! You saw that I was putting it on!” cried Pyotr Stepanovitch, laughing too, with great enjoyment. “I did it to amuse you! Only fancy, as soon as you came out to me I guessed from your face that you’d been ‘unlucky.’ A complete fiasco, perhaps. Eh? There! I’ll bet anything,” he cried, almost gasping with delight, “that you’ve been sitting side by side in the drawing-room all night wasting your precious time discussing something lofty and elevated.… There, forgive me, forgive me; it’s not my business. I felt sure yesterday that it would all end in foolishness. I brought her to you simply to amuse you, and to show you that you wouldn’t have a dull time with me. I shall be of use to you a hundred times in that way. I always like pleasing people. If you don’t want her now, which was what I was reckoning on when I came, then …” |
| – Так это вы для одной моей забавы ее привезли? | “So you brought her simply for my amusement?” |
| – А то зачем же? | “Why, what else?” |
| – А не затем, чтобы заставить меня жену убить? | “Not to make me kill my wife?” |
| – Во-от, да разве вы убили? Что за трагический человек! | “Come. You’ve not killed her? What a tragic fellow you are! |
| – Всё равно, вы убили. | “It’s just the same; you killed her.” |
| – Да разве я убил? Говорю же вам, я тут ни при капле. Однако вы начинаете меня беспокоить… | “I didn’t kill her! I tell you I had no hand in it.… You are beginning to make me uneasy, though.…” |
| – Продолжайте, вы сказали: “Если теперь она вам не нужна, то…” | “Go on. You said, ‘if you don’t want her now, then … ‘” |
| – То предоставьте мне, разумеется! Я отлично ее выдам за Маврикия Николаевича, которого между прочим вовсе не я у саду посадил, не возьмите еще этого в голову. Я ведь его боюсь теперь. Вот вы говорите: на беговых дрожках, а я так-таки мимо пролепетнул… право, если с ним револьвер?.. Хорошо, что я свой захватил. Вот он (он вынул из кармана револьвер, показал и тотчас же опять спрятал) – захватил за дальностью пути… Впрочем я вам это мигом слажу: у ней именно теперь сердчишко по Маврикию ноет… должно, по крайней мере, ныть… и знаете – ей богу мне ее даже несколько жалко! Сведу с Маврикием, и она тотчас про вас начнет вспоминать, – ему вас хвалить, а его в глаза бранить, – сердце женщины! Ну вот вы опять смеетесь? Я ужасно рад, что вы так развеселились. Ну что ж, идем. Я прямо с Маврикия и начну, а про тех… про убитых… знаете, не промолчать ли теперь? Всё равно потом узнает. | “Then, leave it to me, of course. I can quite easily marry her off to Mavriky Nikolaevitch, though I didn’t make him sit down by the fence. Don’t take that notion into your head. I am afraid of him, now. You talk about my droshky, but I simply dashed by.… What if he has a revolver? It’s a good thing I brought mine. Here it is.” He brought a revolver out of his pocket, showed it, and hid it again at once. “I took it as I was coming such a long way.… But I’ll arrange all that for you in a twinkling: her little heart is aching at this moment for Mavriky; it should be, anyway.… And, do you know, I am really rather sorry for her? If I take her to Mavriky she will begin about you directly; she will praise you to him and abuse him to his face. You know the heart of woman! There you are, laughing again! I am awfully glad that you are so cheerful now. Come, let’s go. I’ll begin with Mavriky right away, and about them … those who’ve been murdered … hadn’t we better keep quiet now? She’ll hear later on, anyway.” |
| – Об чем узнает? Кто убит? Что вы сказали про Маврикия Николаевича? – отворила вдруг дверь Лиза. | “What will she hear? Who’s been murdered? What were you saying about Mavriky Nikolaevitch?” said Liza, suddenly opening the door. |
| – А! вы подслушивали? | “Ah! You’ve been listening?” |
| – Что вы сказали сейчас про Маврикия Николаевича? Он убит! | “What were you saying just now about Mavriky Nikolaevitch? Has he been murdered?” |
| – А! стало быть, вы не расслышали! Успокойтесь, Маврикий Николаевич жив и здоров, в чем можете мигом удостовериться, потому что он здесь у дороги, у садовой решетки… и, кажется, всю ночь просидел; промок, в шинели… Я ехал, он меня видел. | “Ah! Then you didn’t hear? Don’t distress yourself, Mavriky Nikolaevitch is alive and well, and you can satisfy yourself of it in an instant, for he is here by the wayside, by the garden fence … and I believe he’s been sitting there all night. He is drenched through in his greatcoat! He saw me as I drove past.” |
| < < < | > > > |
| Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
Demons, by Fyodor Dostoevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 