Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky Bilingual Book Russian/English

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Бесы. Роман Федора Достоевского

Бесы. Роман Федора ДостоевскогоDemons, by Fyodor Dostoevsky
< < <> > >
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯPART III
Глава IIIChapter III
– Это неправда. Вы сказали “убит”… Кто убит? – настаивала она с мучительною недоверчивостью.“That’s not true. You said ‘murdered.’ … Who’s been murdered?” she insisted with agonising mistrust.
– Убита только моя жена, ее брат Лебядкин и их служанка, – твердо заявил Ставрогин.“The only people who have been murdered are my wife, her brother Lebyadkin, and their servant,” Stavrogin brought out firmly.
Лиза вздрогнула и ужасно побледнела.Liza trembled and turned terribly pale.
– Зверский, странный случай, Лизавета Николаевна, глупейший случай грабежа, – тотчас затрещал Петр Степанович, – одного грабежа, пользуясь пожаром; дело разбойника Федьки Каторжного и дурака Лебядкина, который всем показывал свои деньги… я с тем и летел… как камнем по лбу. Ставрогин едва устоял, когда я сообщил. Мы здесь советовались: сообщить вам сейчас или нет?“A strange brutal outrage, Lizaveta Nikolaevna. A simple case of robbery,” Pyotr Stepanovitch rattled off at once “Simply robbery, under cover of the fire. The crime was committed by Fedka the convict, and it was all that fool Lebyadkin’s fault for showing every one his money.… I rushed here with the news … it fell on me like a thunderbolt. Stavrogin could hardly stand when I told him. We were deliberating here whether to tell you at once or not?”
– Николай Всеволодович, правду он говорит? – едва вымолвила Лиза.“Nikolay Vsyevolodovitch, is he telling the truth?” Liza articulated faintly.
– Нет, не правду.“No; it’s false.”
– Как неправду! – вздрогнул Петр Степанович, – это еще что!“False?” said Pyotr Stepanovitch, starting. “What do you mean by that?”
– Господи, я с ума сойду! – вскричала Лиза.“Heavens! I shall go mad!” cried Liza.
Степанович, – ведь всё-таки жена его убита. Видите, как он бледен… Ведь он с вами же всю ночь пробыл, ни на минуту не отходил, как же его подозревать?“Do you understand, anyway, that he is mad now!” Pyotr Stepanovitch cried at the top of his voice. “After all, his wife has just been murdered. You see how white he is.… Why, he has been with you the whole night. He hasn’t left your side a minute. How can you suspect him?”
– Николай Всеволодович, скажите как пред богом, виноваты вы или нет, а я, клянусь, вашему слову поверю, как божьему и на край света за вами пойду, о, пойду! Пойду как собачка…“Nikolay Vsyevolodovitch, tell me, as before God, are you guilty or not, and I swear I’ll believe your word as though it were God’s, and I’ll follow you to the end of the earth. Yes, I will. I’ll follow you like a dog.”
– Из-за чего же вы терзаете ее, фантастическая вы голова! – остервенился Петр Степанович. – Лизавета Николаевна, ей-ей, столките меня в ступе, он невинен, напротив, сам убит и бредит, вы видите. Ни в чем, ни в чем, даже мыслью неповинен!.. Всё только дело разбойников, которых наверно через неделю разыщут и накажут плетьми… Тут Федька Каторжный и Шпигулинские, об этом весь город трещит, потому и я.“Why are you tormenting her, you fantastic creature?” cried Pyotr Stepanovitch in exasperation. “Lizaveta Nikolaevna, upon my oath, you can crush me into powder, but he is not guilty. On the contrary, it has crushed him, and he is raving, you see that. He is not to blame in any way, not in any way, not even in thought!… It’s all the work of robbers who will probably be found within a week and flogged.… It’s all the work of Fedka the convict, and some Shpigulin men, all the town is agog with it. That’s why I say so too.”
– Так ли? Так ли? – вся трепеща ждала последнего себе приговора Лиза.“Is that right? Is that right?” Liza waited trembling for her final sentence.
– Я не убивал и был против, но я знал, что они будут убиты, и не остановил убийц. Ступайте от меня, Лиза, – вымолвил Ставрогин и пошел в залу.“I did not kill them, and I was against it, but I knew they were going to be killed and I did not stop the murderers. Leave me, Liza,” Stavrogin brought out, and he walked into the drawing-room.
Лиза закрыла лицо руками и пошла из дому. Петр Степанович бросился было за нею, но тотчас воротился в залу.Liza hid her face in her hands and walked out of the house. Pyotr Stepanovitch was rushing after her, but at once hurried back and went into the drawing-room.
– Так вы так-то? Так вы так-то? Так вы ничего не боитесь? – накинулся он на Ставрогина в совершенном бешенстве, бормоча несвязно, почти слов не находя, с пеною у рта.“So that’s your line? That’s your line? So there’s nothing you are afraid of?” He flew at Stavrogin in an absolute fury, muttering incoherently, scarcely able to find words and foaming at the mouth.
Ставрогин стоял среди залы и не отвечал ни слова. Он захватил левою рукой слегка клок своих волос и потерянно улыбался. Петр Степанович сильно дернул его за рукав.Stavrogin stood in the middle of the room and did not answer a word. He clutched a lock of his hair in his left hand and smiled helplessly. Pyotr Stepanovitch pulled him violently by the sleeve.
– Пропали вы что ли? Так вы вот за что принялись? На всех донесете, а сами в монастырь уйдете или к чорту… Но ведь я вас всё равно укокошу, хоть бы вы и не боялись меня!“Is it all over with you? So that’s the line you are taking? You’ll inform against all of us, and go to a monastery yourself, or to the devil.… But I’ll do for you, though you are not afraid of me!”
– А, это вы трещите? – разглядел его наконец Ставрогин. – Бегите, – очнулся он вдруг, – бегите за нею, велите карету, не покидайте ее… Бегите, бегите же! Проводите до дому, чтобы никто не знал, и чтоб она туда не ходила… на тела… на тела… в карету силой посадите… Алексей Егорыч! Алексей Егорыч!“Ah! That’s you chattering!” said Stavrogin, noticing him at last. “Run,” he said, coming to himself suddenly, “run after her, order the carriage, don’t leave her.… Run, run! Take her home so that no one may know … and that she mayn’t go there … to the bodies … to the bodies.… Force her to get into the carriage … Alexey Yegorytch! Alexey Yegorytch!”
– Стойте, не кричите! Она уж теперь в объятиях у Маврикия… Не сядет Маврикий в вашу карету… Стойте же! Тут дороже кареты!“Stay, don’t shout! By now she is in Mavriky’s arms.… Mavriky won’t put her into your carriage.… Stay! There’s something more important than the carriage!”
Он выхватил опять револьвер; Ставрогин серьезно посмотрел на него.He seized his revolver again. Stavrogin looked at him gravely.
– А что ж, убейте, – проговорил он тихо, почти примирительно.“Very well, kill me,” he said softly, almost conciliatorily.
– Фу, чорт, какую ложь натащит на себя человек! – так и затрясся Петр Степанович. – Ей богу бы убить! Подлинно она плюнуть на вас должна была!.. Какая вы “ладья”, старая вы, дырявая, дровяная барка на слом!.. Ну, хоть из злобы, хоть ив злобы теперь вам очнуться! Э-эх! Ведь уж всё бы вам равно, коли сами себе пулю в лоб просите?“Foo. Damn it! What a maze of false sentiment a man can get into!” said Pyotr Stepanovitch, shaking with rage. “Yes, really, you ought to be killed! She ought simply to spit at you! Fine sort of ‘magic boat,’ you are; you are a broken-down, leaky old hulk!… You ought to pull yourself together if only from spite! Ech! Why, what difference would it make to you since you ask for a bullet through your brains yourself?”
Ставрогин странно усмехнулся.Stavrogin smiled strangely.
– Если бы вы не такой шут, я бы, может, и сказал теперь: да… Если бы только хоть каплю умнее…“If you were not such a buffoon I might perhaps have said yes now.… If you had only a grain of sense …”
– Я-то шут, но не хочу, чтобы вы, главная половина моя, были шутом! Понимаете вы меня?“I am a buffoon, but I don’t want you, my better half, to be one! Do you understand me?”
Ставрогин понимал, один только он может быть. Был же изумлен Шатов, когда Ставрогин сказал ему, что в Петре Степановиче есть энтузиазм.Stavrogin did understand, though perhaps no one else did. Shatov, for instance, was astonished when Stavrogin told him that Pyotr Stepanovitch had enthusiasm.
– Ступайте от меня теперь к чорту, а к завтраму я что-нибудь выдавлю из себя. Приходите завтра.“Go to the devil now, and to-morrow perhaps I may wring something out of myself. Come to-morrow.”
– Да? Да?“Yes? Yes?”
– Почем я знаю!.. К чорту, к чорту! И ушел вон из залы.“How can I tell?… Go to hell. Go to hell.” And he walked out of the room.
– А пожалуй еще к лучшему, – пробормотал про себя Петр Степанович, пряча револьвер.“Perhaps, after all, it may be for the best,” Pyotr Stepanovitch muttered to himself as he hid the revolver.
III.III.
Он бросился догонять Лизавету Николаевну. Та еще недалеко отошла, всего несколько шагов от дому. Ее задержал было Алексей Егорович, следовавший за нею и теперь, на шаг позади, во фраке, почтительно преклонившись и без шляпы. Он неотступно умолял ее дождаться экипажа; старик был испуган и почти плакал.He rushed off to overtake Lizaveta Nikolaevna. She had not got far away, only a few steps, from the house. She had been detained by Alexey Yegorytch, who was following a step behind her, in a tail coat, and without a hat; his head was bowed respectfully. He was persistently entreating her to wait for a carriage; the old man was alarmed and almost in tears.
– Ступай, барин чаю просит, некому подать, – оттолкнул его Петр Степанович и прямо взял под руку Лизавету Николаевну.“Go along. Your master is asking for tea, and there’s no one to give it to him,” said Pyotr Stepanovitch, pushing him away. He took Liza’s arm.
Та не вырвала руки, но, кажется, была не при всем рассудке, еще не опомнилась.She did not pull her arm away, but she seemed hardly to know what she was doing; she was still dazed.
– Во-первых, вы не туда, – залепетал Петр Степанович, – нам надо сюда, а не мимо сада; а во-вторых, во всяком случае пешком невозможно, до вас три версты, а у вас и одежи нет. Если бы вы капельку подождали. Я ведь на беговых, лошадь тут на дворе, мигом подам, посажу и доставлю, так что никто не увидит.“To begin with, you are going the wrong way,” babbled Pyotr Stepanovitch. “We ought to go this way, and not by the garden, and, secondly, walking is impossible in any case. It’s over two miles, and you are not properly dressed. If you would wait a second, I came in a droshky; the horse is in the yard. I’ll get it instantly, put you in, and get you home so that no one sees you.”
– Какой вы добрый… – ласково проговорила Лиза.“How kind you are,” said Liza graciously.
– Помилуйте, в подобном случае всякий гуманный человек на моем месте также…“Oh, not at all. Any humane man in my position would do the same.…”
Лиза поглядела на него и удивилась.Liza looked at him, and was surprised.
– Ах, боже мой, а я думала, что тут всё еще тот старик!“Good heavens! Why I thought it was that old man here still.”
– Послушайте, я ужасно рад, что вы это так принимаете, потому что всё это предрассудок ужаснейший, и если уж на то пошло, то не лучше ли я этому старику сейчас велю обработать карету, всего десять минут, а мы воротимся и под крыльцом подождем, а?“Listen. I am awfully glad that you take it like this, because it’s all such a frightfully stupid convention, and since it’s come to that, hadn’t I better tell the old man to get the carriage at once. It’s only a matter of ten minutes and we’ll turn back and wait in the porch, eh?”
– Я прежде хочу… где эти убитые?“I want first … where are those murdered people?”
– А, ну вот еще фантазия! Я так и боялся… Нет, мы уж эту дрянь лучше оставим в стороне; да и нечего вам смотреть.“Ah! What next? That was what I was afraid of.… No, we’d better leave those wretched creatures alone; it’s no use your looking at them.”
– Я знаю, где они, я этот дом знаю.“I know where they are. I know that house.”
– Ну, что ж что знаете! Помилуйте, дождь, туман (вот однако ж обязанность священную натащил!).. Слушайте, Лизавета Николаевна, одно из двух: или вы со мной на дрожках, тогда подождите и ни шагу вперед, потому что если еще шагов двадцать, то нас непременно заметит Маврикий Николаевич.“Well? What if you do know it? Come; it’s raining, and there’s a fog. (A nice job this sacred duty I’ve taken upon myself.) Listen, Lizaveta Nikolaevna! It’s one of two alternatives. Either you come with me in the droshky—in that case wait here, and don’t take another step, for if we go another twenty steps we must be seen by Mavriky Nikolaevitch.”
– Маврикий Николаевич! Где? Где?“Mavriky Nikolaevitch! Where? Where?”
– Ну, а если вы с ним хотите, то я пожалуй вас еще немного проведу и укажу его, где сидит, а сам уж слуга покорный; я к нему не хочу теперь подходить.“Well, if you want to go with him, I’ll take you a little farther, if you like, and show you where he sits, but I don’t care to go up to him just now. No, thank you.”
– Он ждет меня, боже! – вдруг остановилась она, и краска разлилась по ее лицу.“He is waiting for me. Good God!” she suddenly stopped, and a flush of colour flooded her face.
– Но помилуйте, если он человек без предрассудков! Знаете, Лизавета Николаевна, это всё не мое дело; я совершенно тут в стороне, и вы это сами знаете; но я ведь вам всё-таки желаю добра… Если не удалась наша “ладья”, если оказалось, что это всего только старый, гнилой барказ, годный на слом…“Oh! Come now. If he is an unconventional man! You know, Lizaveta Nikolaevna, it’s none of my business. I am a complete outsider, and you know that yourself. But, still, I wish you well.… If your ‘fairy boat’ has failed you, if it has turned out to be nothing more than a rotten old hulk, only fit to be chopped up …”
– Ах чудесно! – вскричала Лиза.“Ah! That’s fine, that’s lovely,” cried Liza.
– Чудесно, а у самой слезы текут. Тут нужно мужество. Надо ни в чем не уступать мужчине. В наш век, когда женщина… фу, чорт (едва не отплевался Петр Степанович)! А главное и жалеть не о чем: может, оно и отлично обернется. Маврикий Николаевич человек… одним словом, человек чувствительный, хотя и неразговорчивый, что впрочем тоже хорошо, конечно, при условии, если он без предрассудков…“Lovely, and yet your tears are falling. You must have spirit. You must be as good as a man in every way. In our age, when woman.… Foo, hang it,” Pyotr Stepanovitch was on the point of spitting. “And the chief point is that there is nothing to regret. It may all turn out for the best. Mavriky Nikolaevitch is a man.… In fact, he is a man of feeling though not talkative, but that’s a good thing, too, as long as he has no conventional notions, of course.…”
– Чудесно, чудесно! – истерически рассмеялась Лиза.“Lovely, lovely!” Liza laughed hysterically.
– А, ну, чорт… Лизавета Николаевна, – опикировался вдруг Петр Степанович, – я ведь собственно тут для вас же… мне ведь что… Я вам услужил вчера, когда вы сами того захотели, а сегодня… Ну, вот отсюда видно Маврикия Николаевича, вон он сидит, нас не видит. Знаете, Лизавета Николаевна, читали вы Полиньку Сакс?“Well, hang it all … Lizaveta Nikolaevna,” said Pyotr Stepanovitch suddenly piqued. “I am simply here on your account.… It’s nothing to me.… I helped you yesterday when you wanted it yourself. To-day … well, you can see Mavriky Nikolaevitch from here; there he’s sitting; he doesn’t see us. I say, Lizaveta Nikolaevna, have you ever read ‘Polenka Saxe’?”
– Что такое?“What’s that?”
– Есть такая повесть, Полинька Сакс. Я еще студентом читал… Там какой-то чиновник, Сакс, с большим состоянием, арестовал на даче жену за неверность… А, ну, чорт, наплевать! Вот увидите, что Маврикий Николаевич еще до дому сделает вам предложение. Он нас еще не видит.“It’s the name of a novel, ‘Polenka Saxe.’ I read it when I was a student.… In it a very wealthy official of some sort, Saxe, arrested his wife at a summer villa for infidelity.… But, hang it; it’s no consequence! You’ll see, Mavriky Nikolaevitch will make you an offer before you get home. He doesn’t see us yet.”
– Ах, пусть не видит! – вскричала вдруг Лиза как безумная; – уйдемте, уйдемте! В лес, в поле!“Ach! Don’t let him see us!” Liza cried suddenly, like a mad creature. “Come away, come away! To the woods, to the fields!”
И она побежала назад.And she ran back.
– Лизавета Николаевна, это уж такое малодушие! – бежал за нею Петр Степанович. – И к чему вы не хотите, чтоб он вас видел? Напротив, посмотрите ему прямо и гордо в глаза… Если вы что-нибудь насчет того… девичьего… то ведь это такой предрассудок, такая отсталость… Да куда же вы, куда же вы? Эх бежит! Воротимтесь уже лучше к Ставрогину, возьмем мои дрожки… Да куда же вы? Там поле, ну, упала!..“Lizaveta Nikolaevna, this is such cowardice,” cried Pyotr Stepanovitch, running after her. “And why don’t you want him to see you? On the contrary, you must look him straight in the face, with pride.… If it’s some feeling about that … some maidenly … that’s such a prejudice, so out of date … But where are you going? Where are you going? Ech! she is running! Better go back to Stavrogin’s and take my droshky.… Where are you going? That’s the way to the fields! There! She’s fallen down!…”
Он остановился. Лиза летела как птица, не зная куда, и Петр Степанович уже шагов на пятьдесят отстал от нее. Она упала, споткнувшись о кочку. В ту же минуту сзади, в стороне, раздался ужасный крик, крик Маврикия Николаевича, который видел ее бегство и падение, и бежал к ней чрез поле. Петр Степанович в один миг отретировался в ворота Ставрогинского дома, чтобы поскорее сесть на свои дрожки.He stopped. Liza was flying along like a bird, not conscious where she was going, and Pyotr Stepanovitch was already fifty paces behind her. She stumbled over a mound of earth and fell down. At the same moment there was the sound of a terrible shout from behind. It came from Mavriky Nikolaevitch, who had seen her flight and her fall, and was running to her across the field. In a flash Pyotr Stepanovitch had retired into Stavrogin’s gateway to make haste and get into his droshky.
А Маврикий Николаевич, в страшном испуге, уже стоял подле поднявшейся Лизы, склонясь над нею и держа ее руку в своих руках. Вся невероятная обстановка этой встречи потрясла его разум, и слезы текли по его лицу. Он видел ту, пред которою столь благоговел, безумно бегущею чрез поле, в такой час, в такую погоду, в одном платье, в этом пышном вчерашнем платье, теперь измятом, загрязненном от падения… Он не мог сказать слова, снял свою шинель и дрожавшими руками стал укрывать ее плечи. Вдруг он вскрикнул, почувствовав, что она прикоснулась губами к его руке.Mavriky Nikolaevitch was already standing in terrible alarm by Liza, who had risen to her feet; he was bending over her and holding her hands in both of his. All the incredible surroundings of this meeting overwhelmed him, and tears were rolling down his cheeks. He saw the woman for whom he had such reverent devotion running madly across the fields, at such an hour, in such weather, with nothing over her dress, the gay dress she wore the day before now crumpled and muddy from her fall.… He could not utter a word; he took off his greatcoat, and with trembling hands put it round her shoulders. Suddenly he uttered a cry, feeling that she had pressed her lips to his hand.
– Лиза! – вскричал он, – я ничего не умею, но не отгоняйте меня от себя!“Liza,” he cried, “I am no good for anything, but don’t drive me away from you!”
– О, да, пойдемте скорей отсюда, не оставляйте меня! – и, сама схватив его за руку, она повлекла его за собой. – Маврикий Николаевич, – испуганно понизила она вдруг голос, – я там всё храбрилась, а здесь смерти боюсь. Я умру, очень скоро умру, но я боюсь, боюсь умирать… – шептала она, крепко сжимая его руку.“Oh, no! Let us make haste away from here. Don’t leave me!” and, seizing his hand, she drew him after her. “Mavriky Nikolaevitch,” she suddenly dropped her voice timidly, “I kept a bold face there all the time, but now I am afraid of death. I shall die soon, very soon, but I am afraid, I am afraid to die.…” she whispered, pressing his hand tight.
– О, хоть бы кто-нибудь! – в отчаянии оглядывался он кругом, – хоть бы какой проезжий! Вы промочите ноги, вы… потеряете рассудок!“Oh, if there were someone,” he looked round in despair. “Some passer-by! You will get your feet wet, you … will lose your reason!”
– Ничего, ничего, – ободряла она его, – вот так, при вас я меньше боюсь, держите меня за руку, ведите меня… Куда мы теперь, домой? Нет, я хочу сначала видеть убитых. Они, говорят, зарезали его жену, а он говорит, что он сам зарезал; ведь это не правда, не правда? Я хочу видеть сама зарезанных… за меня… из-за них он в эту ночь разлюбил меня… Я увижу и всё узнаю. Скорей, скорей, я знаю этот дом… там пожар… Маврикий Николаевич, друг мой, не прощайте меня, бесчестную! Зачем меня прощать? Чего вы плачете? Дайте мне пощечину и убейте здесь в поле как собаку!“It’s all right; it’s all right,” she tried to reassure him. “That’s right. I am not so frightened with you. Hold my hand, lead me.… Where are we going now? Home? No! I want first to see the people who have been murdered. His wife has been murdered they say, and he says he killed her himself. But that’s not true, is it? I want to see for myself those three who’ve been killed … on my account … it’s because of them his love for me has grown cold since last night.… I shall see and find out everything. Make haste, make haste, I know the house … there’s a fire there.… Mavriky Nikolaevitch, my dear one, don’t forgive me in my shame! Why forgive me? Why are you crying? Give me a blow and kill me here in the field, like a dog!”
– Никто вам теперь не судья, – твердо произнес Маврикий Николаевич, – прости вам бог, а я ваш судья меньше всех!“No one is your judge now,” Mavriky Nikolaevitch pronounced firmly. “God forgive you. I least of all can be your judge.”
Но странно было бы описывать их разговор. А между тем оба шли, шли рука в руку, скоро, спеша, словно полоумные. Они направлялись прямо на пожар. – Маврикий Николаевич всё еще не терял надежды встретить хоть какую-нибудь телегу, но никто не попадался. Мелкий, тонкий дождь проницал всю окрестность, поглощая всякий отблеск и всякий оттенок и обращая всё в одну дымную, свинцовую, безразличную массу. Давно уже был день, а казалось, всё еще не рассвело. И вдруг из этой дымной, холодной мглы вырезалась фигура, странная и нелепая, шедшая им навстречу. Воображая теперь, думаю, что я бы не поверил глазам, если б даже был на месте Лизаветы Николаевны; а между тем она радостно вскрикнула и тотчас узнала подходившего человека. Это был Степан Трофимович. Как он ушел, каким образом могла осуществиться безумная, головная идея его бегства – о том впереди. Упомяну лишь, что в это утро он был уже в лихорадке, но и болезнь не остановила его: он твердо шагал по мокрой земле; видно было, что обдумал предприятие как только мог это сделать лучше один при всей своей кабинетной неопытности. Одет был “по-дорожному”, то-есть шинель в рукава, а подпоясан широким кожаным лакированным поясом с пряжкой, при этом высокие, новые сапоги и панталоны в голенищах. Вероятно, он так давно уже соображал себе дорожного человека, а пояс и высокие сапоги с блестящими гусарскими голенищами, в которых он не умел ходить, припас еще несколько дней назад. Шляпа с широкими полями, гарусный шарф, плотно обматывавший шею, палка в правой руке, а в левой чрезвычайно маленький, но чрезмерно туго набитый саквояж довершали костюм. Вдобавок, в той же правой руке распущенный зонтик. Эти три предмета – зонтик, палку и саквояж, было очень неловко нести всю первую версту, а со второй и тяжело.But it would be strange to describe their conversation. And meanwhile they walked hand in hand quickly, hurrying as though they were crazy. They were going straight towards the fire. Mavriky Nikolaevitch still had hopes of meeting a cart at least, but no one came that way. A mist of fine, drizzling rain enveloped the whole country, swallowing up every ray of light, every gleam of colour, and transforming everything into one smoky, leaden, indistinguishable mass. It had long been daylight, yet it seemed as though it were still night. And suddenly in this cold foggy mist there appeared coming towards them a strange and absurd figure. Picturing it now I think I should not have believed my eyes if I had been in Lizaveta Nikolaevna’s place, yet she uttered a cry of joy, and recognised the approaching figure at once. It was Stepan Trofimovitch. How he had gone off, how the insane, impracticable idea of his flight came to be carried out, of that later. I will only mention that he was in a fever that morning, yet even illness did not prevent his starting. He was walking resolutely on the damp ground. It was evident that he had planned the enterprise to the best of his ability, alone with his inexperience and lack of practical sense. He wore “travelling dress,” that is, a greatcoat with a wide patent-leather belt, fastened with a buckle and a pair of new high boots pulled over his trousers. Probably he had for some time past pictured a traveller as looking like this, and the belt and the high boots with the shining tops like a hussar’s, in which he could hardly walk, had been ready some time before. A broad-brimmed hat, a knitted scarf, twisted close round his neck, a stick in his right hand, and an exceedingly small but extremely tightly packed bag in his left, completed his get-up. He had, besides, in the same right hand, an open umbrella. These three objects—the umbrella, the stick, and the bag—had been very awkward to carry for the first mile, and had begun to be heavy by the second.
– Неужто это в самом деле вы? – вскричала Лиза, оглядывая его в скорбном удивления, сменившем первый порыв ее бессознательной радости.“Can it really be you?” cried Liza, looking at him with distressed wonder, after her first rush of instinctive gladness.
– Lise! – вскричал и Степан Трофимович, бросаясь к ней тоже почти в бреду: – Chère, chère, неужто и вы… в таком тумане? Видите: зарево! Vous êtes malheureuse, n’est-ce pas? Вижу, вижу, не рассказывайте, но не расспрашивайте и меня. Nous sommes tous malheureux, mais il faut les pardonner tous. Pardonnons, Lise, и будем свободны навеки. Чтобы разделаться с миром и стать свободным вполне – il faut pardonner, pardonner et pardonner!“Lise,” cried Stepan Trofimovitch, rushing to her almost in delirium too. “Chère, chère.… Can you be out, too … in such a fog? You see the glow of fire. Vous êtes malheureuse, n’est-ce pas? I see, I see. Don’t tell me, but don’t question me either. Nous sommes tous malheureux mais il faut les pardonner tous. Pardonnons, Lise, and let us be free forever. To be quit of the world and be completely free. Il faut pardonner, pardonner, et pardonner!”
– Но зачем вы становитесь на колени?“But why are you kneeling down?”
– Затем что, прощаясь с миром, хочу, в вашем образе, проститься и со всем моим прошлым! – Он заплакал и поднес обе ее руки к своим заплаканным глазам: – Становлюсь на колена пред всем, что было прекрасно в моей жизни, лобызаю и благодарю! Теперь я разбил себя пополам: – там – безумец, мечтавший взлететь на небо, vingt deux ans! Здесь – убитый и озябший старик – гувернер… chez ce marchand, s’il existe pourtant ce marchand… Но как вы измокли, Lise! – вскричал он, вскакивая на ноги, почувствовав, что промокли и его колени на мокрой земле, – и как это можно, вы в таком платье?.. и пешком, и в таком поле… Вы плачете? Vous êtes malheureuse? Ба, я что-то слышал… Но откуда же вы теперь? – с боязливым видом ускорял он вопросы, в глубоком недоумении посматривая на Маврикия Николаевича: – mais savez-vous l’heure qu’il est?“Because, taking leave of the world, I want to take leave of all my past in your person!” He wept and raised both her hands to his tear-stained eyes. “I kneel to all that was beautiful in my life. I kiss and give thanks! Now I’ve torn myself in half; left behind a mad visionary who dreamed of soaring to the sky. Vingt-deux ans, here. A shattered, frozen old man. A tutor chez ce marchand, s’il existe pourtant ce marchand.… But how drenched you are, Lise!” he cried, jumping on to his feet, feeling that his knees too were soaked by the wet earth. “And how is it possible … you are in such a dress … and on foot, and in these fields?… You are crying! Vous êtes malheureuse. Bah, I did hear something.… But where have you come from now?” He asked hurried questions with an uneasy air, looking in extreme bewilderment at Mavriky Nikolaevitch. “Mais savez-vous l’heure qu’il est?”
– Степан Трофимович, слышали вы что-нибудь там про убитых людей… Это правда? Правда?“Stepan Trofimovitch, have you heard anything about the people who’ve been murdered?… Is it true? Is it true?”
– Эти люди! Я видел зарево их деяний всю ночь. Они не могли кончить иначе… (Глаза его вновь засверкали.) Бегу из бреду, горячешного сна, бегу искать Россию, existe-t-elle la Russie? Bah, c’est vous, cher capitaine! Никогда не сомневался, что встречу вас где-нибудь при высоком подвиге… Но возьмите мой зонтик и – почему же непременно пешком? Ради бога возьмите хоть зонтик, а я всё равно где-нибудь найму экипаж. Ведь я потому пешком, что Stasie (т.-е. Настасья) раскричалась бы на всю улицу, если б узнала, что я уезжаю; я и ускользнул сколь возможно incognito. Я не знаю, там в Голосе пишут про повсеместные разбои, но ведь не может же, я думаю, быть, что сейчас, как вышел на дорогу, тут и разбойник? Chère Lise, вы, кажется, сказали, что кто-то кого-то убил? О mon Dieu, с вами дурно!“These people! I saw the glow of their work all night. They were bound to end in this.…” His eyes flashed again. “I am fleeing away from madness, from a delirious dream. I am fleeing away to seek for Russia. Existe-t-elle, la Russie? Bah! C’est vous, cher capitaine! I’ve never doubted that I should meet you somewhere on some high adventure.… But take my umbrella, and—why must you be on foot? For God’s sake, do at least take my umbrella, for I shall hire a carriage somewhere in any case. I am on foot because Stasie (I mean, Nastasya) would have shouted for the benefit of the whole street if she’d found out I was going away. So I slipped away as far as possible incognito. I don’t know; in the Voice they write of there being brigands everywhere, but I thought surely I shouldn’t meet a brigand the moment I came out on the road. Chère Lise, I thought you said something of someone’s being murdered. Oh, mon Dieu! You are ill!”
– Идем, идем!-вскричала как в истерике Лиза, опять увлекая за собою Маврикия Николаевича. – Постойте, Степан Трофимович, – воротилась она вдруг к нему, – постойте, бедняжка, дайте я вас перекрещу. Может быть вас бы лучше связать, но я уж лучше вас перекрещу. Помолитесь и вы за “бедную” Лизу – так, немножко, не утруждайте себя очень. Маврикий Николаевич, отдайте этому ребенку его зонтик, отдайте непременно. Вот так… Пойдемте же! Пойдемте же!“Come along, come along!” cried Liza, almost in hysterics, drawing Mavriky Nikolaevitch after her again. “Wait a minute, Stepan Trofimovitch!” she came back suddenly to him. “Stay, poor darling, let me sign you with the cross. Perhaps, it would be better to put you under control, but I’d rather make the sign of the cross over you. You, too, pray for ‘poor’ Liza—just a little, don’t bother too much about it. Mavriky Nikolaevitch, give that baby back his umbrella. You must give it him. That’s right.… Come, let us go, let us go!”
Прибытие их к роковому дому произошло именно в то самое мгновение, когда сбившаяся пред домом густая толпа уже довольно наслушалась о Ставрогине и о том, как выгодно было ему зарезать жену. Но всё-таки, повторяю, огромное большинство продолжало слушать молча и неподвижно. Выходили из себя лишь пьяные горланы, да люди “срывающиеся”, в роде как тот махавший руками мещанин. Его все знали как человека даже тихого, но он вдруг как бы срывался и куда-то летел, если что-нибудь известным образом поражало его. Я не видел, как прибыли Лиза и Маврикий Николаевич. Впервой я заметил Лизу, остолбенев от изумления, уже далеко от меня в толпе, а Маврикия Николаевича даже сначала и не разглядел. Кажется, был такой миг, что он от нее отстал шага на два за теснотой, или его оттерли. Лиза, прорывавшаяся сквозь толпу, не видя и не замечая ничего кругом себя, словно горячешная, словно убежавшая из больницы, разумеется, слишком скоро обратила на себя внимание: громко заговорили и вдруг завопили. Тут кто-то крикнул: “Это Ставрогинская!” И с другой стороны: “Мало что убьют, глядеть придут!” Вдруг я увидел, что над ее головой, сзади, поднялась и опустилась чья-то рука; Лиза упала. Раздался ужасный крик Маврикия Николаевича, рванувшегося на помощь и ударившего изо всех сил заслонявшего от него Лизу человека. Но в тот же самый миг обхватил его сзади обеими руками тот мещанин. Несколько времени нельзя было ничего разглядеть в начавшейся свалке. Кажется, Лиза поднялась, но опять упала от другого удара. Вдруг толпа расступилась и образовался небольшой пустой круг около лежавшей Лизы, а окровавленный, обезумевший Маврикий Николаевич стоял над нею крича, плача и ломая руки. Не помню в полной точности, как происходило дальше; помню только, что Лизу вдруг понесли. Я бежал за нею; она была еще жива и может быть еще в памяти. Из толпы схватили мещанина и еще трех человек. Эти трое до сих пор отрицают всякое свое участие в злодеянии, упорно уверяя, что их захватили ошибкой; может, они и правы. Мещанин, хоть и явно уличенный, но как человек без толку, до сих пор еще не может разъяснить обстоятельно происшедшего. Я тоже, как очевидец, хотя и отдаленный, должен был дать на следствии мое показание: я заявил, что всё произошло в высшей степени случайно, через людей, хотя может быть и настроенных, но мало сознававших, пьяных и уже потерявших нитку. Такого мнения держусь и теперь.They reached the fatal house at the very moment when the huge crowd, which had gathered round it, had already heard a good deal of Stavrogin, and of how much it was to his interest to murder his wife. Yet, I repeat, the immense majority went on listening without moving or uttering a word. The only people who were excited were bawling drunkards and excitable individuals of the same sort as the gesticulatory cabinet-maker. Every one knew the latter as a man really of mild disposition, but he was liable on occasion to get excited and to fly off at a tangent if anything struck him in a certain way. I did not see Liza and Mavriky Nikolaevitch arrive. Petrified with amazement, I first noticed Liza some distance away in the crowd, and I did not at once catch sight of Mavriky Nikolaevitch. I fancy there was a moment when he fell two or three steps behind her or was pressed back by the crush. Liza, forcing her way through the crowd, seeing and noticing nothing round her, like one in a delirium, like a patient escaped from a hospital, attracted attention only too quickly, of course. There arose a hubbub of loud talking and at last sudden shouts. Some one bawled out, “It’s Stavrogin’s woman!” And on the other side, “It’s not enough to murder them, she wants to look at them!” All at once I saw an arm raised above her head from behind and suddenly brought down upon it. Liza fell to the ground. We heard a fearful scream from Mavriky Nikolaevitch as he dashed to her assistance and struck with all his strength the man who stood between him and Liza. But at that instant the same cabinetmaker seized him with both arms from behind. For some minutes nothing could be distinguished in the scrimmage that followed. I believe Liza got up but was knocked down by another blow. Suddenly the crowd parted and a small space was left empty round Liza’s prostrate figure, and Mavriky Nikolaevitch, frantic with grief and covered with blood, was standing over her, screaming, weeping, and wringing his hands. I don’t remember exactly what followed after; I only remember that they began to carry Liza away. I ran after her. She was still alive and perhaps still conscious. The cabinet-maker and three other men in the crowd were seized. These three still deny having taken any part in the dastardly deed, stubbornly maintaining that they have been arrested by mistake. Perhaps it’s the truth. Though the evidence against the cabinet-maker is clear, he is so irrational that he is still unable to explain what happened coherently. I too, as a spectator, though at some distance, had to give evidence at the inquest. I declared that it had all happened entirely accidentally through the action of men perhaps moved by ill-feeling, yet scarcely conscious of what they were doing—drunk and irresponsible. I am of that opinion to this day.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.CHAPTER IV
Последнее решение.THE LAST RESOLUTION
I.I.
В это утро Петра Степановича многие видели; видевшие упомнили, что он был в чрезвычайно возбужденном состоянии. В два часа пополудни он забегал к Гаганову, всего за день прибывшему из деревни и у которого собрался полон дом посетителей, много и горячо говоривших о только что происшедших событиях, Петр Степанович говорил больше всех и заставил себя слушать. Его всегда считали у нас за “болтливого студента с дырой в голове”, но теперь он говорил об Юлии Михайловне, а при всеобщей суматохе тема была захватывающая. Он сообщил о ней, в качестве ее недавнего и интимнейшего конфидента, много весьма новых и неожиданных подробностей; нечаянно (и конечно неосторожно) сообщил несколько ее личных отзывов о всем известных в городе лицах, чем тут же кольнул самолюбия. Выходило у него неясно и сбивчиво, как у человека не хитрого, но который поставлен, как честный человек, в мучительную необходимость разъяснить разом целую гору недоумений и который, в простодушной своей неловкости, сам не знает с чего начать и чем кончить. Довольно тоже неосторожно проскользнуло у него, что Юлии Михайловне была известна вся тайна Ставрогина и что она-то и вела всю интригу. Она-де и его, Петра Степановича, подвела, потому что он сам был влюблен в эту несчастную Лизу, а между тем его так “подвернули”, что он же почти проводил ее в карете к Ставрогину. “Да, да, хорошо вам, господа, смеяться, а если б я только знал, если б знал, чем это кончится!” – заключил он. На разные тревожные вопросы о Ставрогине он прямо заявил, что катастрофа с Лебядкиным, по его мнению, чистый случай и виновен во всем сам Лебядкин, показывавший деньги. Он это особенно хорошо разъяснил. Один из слушателей как-то заметил ему, что он напрасно “представляется”; что он ел, пил, чуть не спал в доме Юлии Михайловны, а теперь первый же ее и чернит, и что это вовсе не так красиво, как он полагает. Но Петр Степанович тотчас же защитил себя:THAT MORNING MANY people saw Pyotr Stepanovitch. All who saw him remembered that he was in a particularly excited state. At two o’clock he went to see Gaganov, who had arrived from the country only the day before, and whose house was full of visitors hotly discussing the events of the previous day. Pyotr Stepanovitch talked more than anyone and made them listen to him. He was always considered among us as a “chatterbox of a student with a screw loose,” but now he talked of Yulia Mihailovna, and in the general excitement the theme was an enthralling one. As one who had recently been her intimate and confidential friend, he disclosed many new and unexpected details concerning her; incidentally (and of course unguardedly) he repeated some of her own remarks about persons known to all in the town, and thereby piqued their vanity. He dropped it all in a vague and rambling way, like a man free from guile driven by his sense of honour to the painful necessity of clearing up a perfect mountain of misunderstandings, and so simple-hearted that he hardly knew where to begin and where to leave off. He let slip in a rather unguarded way, too, that Yulia Mihailovna knew the whole secret of Stavrogin and that she had been at the bottom of the whole intrigue. She had taken him in too, for he, Pyotr Stepanovitch, had also been in love with this unhappy Liza, yet he had been so hoodwinked that he had almost taken her to Stavrogin himself in the carriage. “Yes, yes, it’s all very well for you to laugh, gentlemen, but if only I’d known, if I’d known how it would end!” he concluded. To various excited inquiries about Stavrogin he bluntly replied that in his opinion the catastrophe to the Lebyadkins was a pure coincidence, and that it was all Lebyadkin’s own fault for displaying his money. He explained this particularly well. One of his listeners observed that it was no good his “pretending”; that he had eaten and drunk and almost slept at Yulia Mihailovna’s, yet now he was the first to blacken her character, and that this was by no means such a fine thing to do as he supposed. But Pyotr Stepanovitch immediately defended himself.
Akirill.com
– Я ел и пил не потому, что у меня не было денег, и не виноват, что меня туда приглашали. Позвольте мне самому судить, насколько мне быть за то благодарным.“I ate and drank there not because I had no money, and it’s not my fault that I was invited there. Allow me to judge for myself how far I need to be grateful for that.”
Вообще впечатление осталось в его пользу: “Пусть он малый нелепый и конечно пустой, но ведь чем же он виноват в глупостях Юлии Михайловны? Напротив, выходит, что он же ее останавливал”…The general impression was in his favour. “He may be rather absurd, and of course he is a nonsensical fellow, yet still he is not responsible for Yulia Mihailovna’s foolishness. On the contrary, it appears that he tried to stop her.”
Около двух часов разнеслось вдруг известие, что Ставрогин, о котором было столько речей, уехал внезапно с полуденным поездом в Петербург. Это очень заинтересовало; многие нахмурились. Петр Степанович был до того поражен, что, рассказывают, даже переменился в лице и странно вскричал: “Да кто же мог его выпустить?” Он тотчас убежал от Гаганова. Однако же его видели еще в двух или трех домах.About two o’clock the news suddenly came that Stavrogin, about whom there was so much talk, had suddenly left for Petersburg by the midday train. This interested people immensely; many of them frowned. Pyotr Stepanovitch was so much struck that I was told he turned quite pale and cried out strangely, “Why, how could they have let him go?” He hurried away from Gaganov’s forthwith, yet he was seen in two or three other houses.
Около сумерок он нашел возможность проникнуть и к Юлии Михайловне, хотя и с величайшим трудом, потому что та решительно не хотела принять его. Только три недели спустя узнал я об этом обстоятельстве от нее же самой, пред выездом ее в Петербург. Она не сообщила подробностей, но заметила с содроганием, что он “изумил ее тогда вне всякой меры”. Полагаю, что он просто напугал ее угрозой сообщничества, в случае если б ей вздумалось “говорить”. Необходимость же попугать тесно связывалась с его тогдашними замыслами, ей, разумеется, неизвестными, и только потом, дней пять спустя, догадалась она, почему он так сомневался в ее молчании и так опасался новых взрывов ее негодования…Towards dusk he succeeded in getting in to see Yulia Mihailovna though he had the greatest pains to do so, as she had absolutely refused to see him. I heard of this from the lady herself only three weeks afterwards, just before her departure for Petersburg. She gave me no details, but observed with a shudder that “he had on that occasion astounded her beyond all belief.” I imagine that all he did was to terrify her by threatening to charge her with being an accomplice if she “said anything.” The necessity for this intimidation arose from his plans at the moment, of which she, of course, knew nothing; and only later, five days afterwards, she guessed why he had been so doubtful of her reticence and so afraid of a new outburst of indignation on her part.
В восьмом часу вечера, когда уже совсем стемнело, на краю города, в Фомином переулке, в маленьком покривившемся домике, в квартире прапорщика Эркеля, собрались наши в полном комплекте, впятером. Общее собрание назначено было тут самим Петром Степановичем; но он непростительно опоздал, и члены ждали его уже час. Этот прапорщик Эркель был тот самый заезжий офицерик, который на вечере у Виргинского просидел всё время с карандашом в руках и с записною книжкой пред собою. В город он прибыл недавно, нанимал уединенно в глухом переулке у двух сестер, старух-мещанок, и скоро должен был уехать; собраться у него было всего неприметнее. Этот странный мальчик отличался необыкновенною молчаливостью; он мог просидеть десять вечеров сряду в шумной компании и при самых необыкновенных разговорах, сам не говоря ни слова, а напротив с чрезвычайным вниманием следя своими детскими глазами за говорившими и слушая. Лицо у него было прехорошенькое и даже как бы умное. К пятерке он не принадлежал; наши предполагали, что он имел какие-то и откуда-то особые поручения, чисто по исполнительной части. Теперь известно, что у него не было никаких поручений, да и вряд ли сам он понимал свое положение. Он только преклонился пред Петром Степановичем, встретив его незадолго. Если б он встретился с каким-нибудь преждевременно развращенным монстром, и тот под каким-нибудь социально-романическим предлогом подбил его основать разбойничью шайку, и для пробы велел убить и ограбить первого встречного мужика, то он непременно бы пошел и послушался. У него была где-то больная мать, которой он отсылал половину своего скудного жалованья, – и как должно быть она целовала эту бедную белокурую головку, как дрожала за нее, как молилась о ней! Я потому так много о нем распространяюсь, что мне его очень жаль.Between seven and eight o’clock, when it was dark, all the five members of the quintet met together at Ensign Erkel’s lodgings in a little crooked house at the end of the town. The meeting had been fixed by Pyotr Stepanovitch himself, but he was unpardonably late, and the members waited over an hour for him. This Ensign Erkel was that young officer who had sat the whole evening at Virginsky’s with a pencil in his hand and a notebook before him. He had not long been in the town; he lodged alone with two old women, sisters, in a secluded by-street and was shortly to leave the town; a meeting at his house was less likely to attract notice than anywhere. This strange boy was distinguished by extreme taciturnity: he was capable of sitting for a dozen evenings in succession in noisy company, with the most extraordinary conversation going on around him, without uttering a word, though he listened with extreme attention, watching the speakers with his childlike eyes. His face was very pretty and even had a certain look of cleverness. He did not belong to the quintet; it was supposed that he had some special job of a purely practical character. It is known now that he had nothing of the sort and probably did not understand his position himself. It was simply that he was filled with hero-worship for Pyotr Stepanovitch, whom he had only lately met. If he had met a monster of iniquity who had incited him to found a band of brigands on the pretext of some romantic and socialistic object, and as a test had bidden him rob and murder the first peasant he met, he would certainly have obeyed and done it. He had an invalid mother to whom he sent half of his scanty pay—and how she must have kissed that poor little flaxen head, how she must have trembled and prayed over it! I go into these details about him because I feel very sorry for him.
Наши были возбуждены. Происшествия прошлой ночи их поразили, и, кажется, они перетрусили. Простой, хотя и систематический скандал, в котором они так усердно до сих пор принимали участие, развязался для них неожиданно. Ночной пожар, убийство Лебядкиных, буйство толпы над Лизой – всё это были такие сюрпризы, которых они не предполагали в своей программе. Они с жаром обвиняли двигавшую их руку в деспотизме и неоткровенности. Одним словом пока ждали Петра Степановича, они так настроили себя взаимно, что опять решились окончательно спросить у него категорического объяснения, а если он еще раз, как это уж и было, уклонится, то разорвать даже и пятерку, но с тем, чтобы вместо нее основать новое тайное общество “пропаганды идей”, и уже от себя, на началах равноправных и демократических. Липутин, Шигалев и знаток народа особенно поддерживали эту мысль; Лямшин помалчивал, хотя и с согласным видом. Виргинский колебался и желал выслушать сначала Петра Степановича. Положили выслушать Петра Степановича; но тот всё еще не приходил; такая небрежность еще больше подлила яду. Эркель совершенно молчал и распорядился лишь подать чаю, который принес от хозяек собственноручно в стаканах на подносе, не внося самовара и не впуская служанки.“Our fellows” were excited. The events of the previous night had made a great impression on them, and I fancy they were in a panic. The simple disorderliness in which they had so zealously and systematically taken part had ended in a way they had not expected. The fire in the night, the murder of the Lebyadkins, the savage brutality of the crowd with Liza, had been a series of surprises which they had not anticipated in their programme. They hotly accused the hand that had guided them of despotism and duplicity. In fact, while they were waiting for Pyotr Stepanovitch they worked each other up to such a point that they resolved again to ask him for a definite explanation, and if he evaded again, as he had done before, to dissolve the quintet and to found instead a new secret society “for the propaganda of ideas” and on their own initiative on the basis of democracy and equality. Liputin, Shigalov, and the authority on the peasantry supported this plan; Lyamshin said nothing, though he looked approving. Virginsky hesitated and wanted to hear Pyotr Stepanovitch first. It was decided to hear Pyotr Stepanovitch, but still he did not come; such casualness added fuel to the flames. Erkel was absolutely silent and did nothing but order the tea, which he brought from his landladies in glasses on a tray, not bringing in the samovar nor allowing the servant to enter.
Петр Степанович явился только в половине девятого. Быстрыми шагами подошел он к круглому столу пред диваном, за которым разместилась компания; шапку оставил в руках и от чаю отказался. Вид имел злой, строгий и высокомерный. Должно быть тотчас же заметил по лицам, что “бунтуют”.Pyotr Stepanovitch did not turn up till half-past eight. With rapid steps he went up to the circular table before the sofa round which the company were seated; he kept his cap in his hand and refused tea. He looked angry, severe, and supercilious. He must have observed at once from their faces that they were “mutinous.”
Akirill.com
– Прежде чем раскрою рот, выкладывайте свое, вы что-то подобрались, – заметил он, с злобною усмешкой обводя глазами физиономии.“Before I open my mouth, you’ve got something hidden; out with it.”
Липутин начал “от лица всех” и вздрагивавшим от обиды голосом заявил, “что если так продолжать, то можно самому разбить лоб-с”. О, они вовсе не боятся разбивать свои лбы и даже готовы, но единственно лишь для общего дела (Общее шевеление и одобрение). А потому пусть будут и с ними откровенны, чтоб им всегда знать заранее, “а то что ж будет?” (Опять шевеление, несколько гортанных звуков.) Так действовать унизительно и опасно… Мы вовсе не потому что боимся, а если действует один, а остальные только пешки, то один наврет, и все попадутся. (Восклицания: да, да! Общая поддержка.)Liputin began “in the name of all,” and declared in a voice quivering with resentment “that if things were going on like that they might as well blow their brains out.” Oh, they were not at all afraid to blow their brains out, they were quite ready to, in fact, but only to serve the common cause (a general movement of approbation). So he must be more open with them so that they might always know beforehand, “or else what would things be coming to?” (Again a stir and some guttural sounds.) To behave like this was humiliating and dangerous. “We don’t say so because we are afraid, but if one acts and the rest are only pawns, then one would blunder and all would be lost.” (Exclamations. “Yes, yes.” General approval.)
– Чорт возьми, чего же вам надо?
Akirill.com
“Damn it all, what do you want?”
– А какое отношение с общим делом, – закипел Липутин, – имеют интрижки господина Ставрогина? Пусть он там принадлежит каким-то таинственным образом к центру, если только в самом деле существует этот фантастический центр, да мыто этого знать не хотим-с. А между тем совершилось убийство, возбуждена полиция; по нитке и до клубка дойдут.“What connection is there between the common cause and the petty intrigues of Mr. Stavrogin?” cried Liputin, boiling over. “Suppose he is in some mysterious relation to the centre, if that legendary centre really exists at all, it’s no concern of ours. And meantime a murder has been committed, the police have been roused; if they follow the thread they may find what it starts from.”
– Попадетесь вы со Ставрогиным, и мы попадемся, – прибавил знаток народа.“If Stavrogin and you are caught, we shall be caught too,” added the authority on the peasantry.
– И совсем бесполезно для общего дела, – уныло закончил Виргинский.“And to no good purpose for the common cause,” Virginsky concluded despondently.
– Что за вздор! Убийство – дело случая, сделано Федькой для грабежа.“What nonsense! The murder is a chance crime; it was committed by Fedka for the sake of robbery.”
– Гм. Странное однако же совпадение-с, – скорчился Липутин.“H’m! Strange coincidence, though,” said Liputin, wriggling.
– А если хотите, произошло через вас же.“And if you will have it, it’s all through you.”
– Это как через нас?“Through us?”
– Во-первых, вы, Липутин, сами в этой интриге участвовали, а во-вторых и главное, вам приказано было отправить Лебядкина и выданы деньги, а вы что сделали? Если б отправили, так ничего бы и не было.“In the first place, you, Liputin, had a share in the intrigue yourself; and the second chief point is, you were ordered to get Lebyadkin away and given money to do it; and what did you do? If you’d got him away nothing would have happened.”
– Да не вы ли сами дали идею, что хорошо бы было выпустить его читать стихи?“But wasn’t it you yourself who suggested the idea that it would be a good thing to set him on to read his verses?”
– Идея не приказание. Приказание было отправить.“An idea is not a command. The command was to get him away.”
– Приказание. Довольно странное слово… Напротив, вы именно приказали остановить отправку.“Command! Rather a queer word.… On the contrary, your orders were to delay sending him off.”
– Вы ошиблись и выказали глупость и своеволие. А убийство – дело Федьки, и действовал он один, из грабежа. Вы слышали, что звонят, и поверили. Вы струсили. Ставрогин не так глуп, а доказательство – он уехал в двенадцать часов дня, после свидания с вице-губернатором; если бы что-нибудь было, его бы не выпустили в Петербург среди бела дня.“You made a mistake and showed your foolishness and self-will. The murder was the work of Fedka, and he carried it out alone for the sake of robbery. You heard the gossip and believed it. You were scared. Stavrogin is not such a fool, and the proof of that is he left the town at twelve o’clock after an interview with the vice-governor; if there were anything in it they would not let him go to Petersburg in broad daylight.”
– Да ведь мы вовсе не утверждаем, что господин Ставрогин сам убивал, – ядовито и не стесняясь подхватил Липутин, – он мог даже и не знать-с, равно как и я; а вам самим слишком хорошо известно, что я ничего не знал-с, хотя тут же влез как баран в котел.“But we are not making out that Mr. Stavrogin committed the murder himself,” Liputin rejoined spitefully and unceremoniously. “He may have known nothing about it, like me; and you know very well that I knew nothing about it, though I am mixed up in it like mutton in a hash.”
– Кого же вы обвиняете?-мрачно посмотрел Петр Степанович.“Whom are you accusing?” said Pyotr Stepanovitch, looking at him darkly.
– А тех самых, кому надобно города сжигать-с.“Those whose interest it is to burn down towns.”
– Хуже всего то, что вы вывертываетесь. Впрочем не угодно ли прочесть и показать другим; это только для сведения.“You make matters worse by wriggling out of it. However, won’t you read this and pass it to the others, simply as a fact of interest?”
Он вынул из кармана анонимное письмо Лебядкина к Лембке и передал Липутину. Тот прочел, видимо удивился и задумчиво передал соседу; письмо быстро обошло круг.He pulled out of his pocket Lebyadkin’s anonymous letter to Lembke and handed it to Liputin. The latter read it, was evidently surprised, and passed it thoughtfully to his neighbour; the letter quickly went the round.
– Действительно ли это рука Лебядкина? – заметил Шигалев.“Is that really Lebyadkin’s handwriting?” observed Shigalov
– Его рука, – заявили Липутин и Толкаченко (то-есть знаток народа).“It is,” answered Liputin and Tolkatchenko (the authority on the peasantry).
– Я только для сведения и зная, что вы так расчувствовались о Лебядкине, – повторил Петр Степанович, принимая назад письмо; – таким образом, господа, какой-нибудь Федька совершенно случайно избавляет нас от опасного человека. Вот что иногда значит случай! Не правда ли, поучительно?“I simply brought it as a fact of interest and because I knew you were so sentimental over Lebyadkin,” repeated Pyotr Stepanovitch, taking the letter back. “So it turns out, gentlemen, that a stray Fedka relieves us quite by chance of a dangerous man. That’s what chance does sometimes! It’s instructive, isn’t it?”
Члены быстро переглянулись.The members exchanged rapid glances.
– А теперь, господа, пришел и мой черед спрашивать, – приосанился Петр Степанович. – Позвольте узнать, с какой стати вы изволили зажечь город без позволения?“And now, gentlemen, it’s my turn to ask questions,” said Pyotr Stepanovitch, assuming an air of dignity. “Let me know what business you had to set fire to the town without permission.”
– Это что! Мы, мы город зажгли? Вот уж с больной-то головы! – раздались восклицания.“What’s this! We, we set fire to the town? That is laying the blame on others!” they exclaimed.
– Я понимаю, что вы уж слишком заигрались, – упорно продолжал Петр Степанович, – но ведь это не скандальчики с Юлией Михайловной. Я собрал вас сюда, господа, чтобы разъяснить вам ту степень опасности, которую вы так глупо на себя натащили и которая слишком многому и кроме вас угрожает.“I quite understand that you carried the game too far,” Pyotr Stepanovitch persisted stubbornly, “but it’s not a matter of petty scandals with Yulia Mihailovna. I’ve brought you here gentlemen, to explain to you the greatness of the danger you have so stupidly incurred, which is a menace to much besides yourselves.”
– Позвольте, мы, напротив, вам же намерены были сейчас заявить о той степени деспотизма и неравенства, с которыми принята была, помимо членов, такая серьезная и вместе с тем странная мера, – почти с негодованием заявил молчавший до сих пор Виргинский.“Excuse me, we, on the contrary, were intending just now to point out to you the greatness of the despotism and unfairness you have shown in taking such a serious and also strange step without consulting the members,” Virginsky, who had been hitherto silent, protested, almost with indignation.
– Итак вы отрицаетесь? А я утверждаю, что сожгли вы, вы одни и никто другой. Господа, не лгите, у меня точные сведения. Своеволием вашим вы подвергли опасности даже общее дело. Вы всего лишь один узел бесконечной сети узлов и обязаны слепым послушанием центру. Между тем трое из вас подговаривали к пожару Шпигулинских, не имея на то ни малейших инструкций, и пожар состоялся.“And so you deny it? But I maintain that you set fire to the town, you and none but you. Gentlemen, don’t tell lies! I have good evidence. By your rashness you exposed the common cause to danger. You are only one knot in an endless network of knots—and your duty is blind obedience to the centre. Yet three men of you incited the Shpigulin men to set fire to the town without the least instruction to do so, and the fire has taken place.”
– Кто трое? Кто трое из нас?“What three? What three of us?”
– Третьего дня в четвертом часу ночи вы, Толкаченко, подговаривали Фомку Завьялова в Незабудке.“The day before yesterday, at three o’clock in the night, you, Tolkatchenko, were inciting Fomka Zavyalov at the ‘Forget-me-not.’”
– Помилуйте, – привскочил тот, – я едва одно слово сказал, да и то без намерения, а так, потому что его утром секли, и тотчас бросил, вижу слишком пьян. Если бы вы не напомнили, я бы совсем и не вспомнил. От слова не могло загореться.“Upon my word!” cried the latter, jumping up, “I scarcely said a word to him, and what I did say was without intention, simply because he had been flogged that morning. And I dropped it at once; I saw he was too drunk. If you had not referred to it I should not have thought of it again. A word could not set the place on fire.”
– Вы похожи на того, который бы удивился, что от крошечной искры взлетел на воздух весь пороховой завод.“You are like a man who should be surprised that a tiny spark could blow a whole powder magazine into the air.”
– Я говорил шопотом и в углу, ему на ухо, как могли вы узнать? – сообразил вдруг Толкаченко.“I spoke in a whisper in his ear, in a corner; how could you have heard of it?” Tolkatchenko reflected suddenly.
– Я там сидел под столом. Не беспокойтесь, господа, я все ваши шаги знаю. Вы ехидно улыбаетесь, господин Липутин? А я знаю, например, что вы четвертого дня исщипали вашу супругу, в полночь, в вашей спальне, ложась спать.“I was sitting there under the table. Don’t disturb yourselves, gentlemen; I know every step you take. You smile sarcastically, Mr. Liputin? But I know, for instance, that you pinched your wife black and blue at midnight, three days ago, in your bedroom as you were going to bed.”
Липутин разинул рот и побледнел.Liputin’s mouth fell open and he turned pale.
(Потом стало известно, что он о подвиге Липутина узнал от Агафьи, Липутинской служанки, которой с самого начала платил деньги за шпионство, о чем только после разъяснилось.)(It was afterwards found out that he knew of this exploit of Liputin’s from Agafya, Liputin’s servant, whom he had paid from the beginning to spy on him; this only came out later.)
– Могу ли и я констатировать факт? – поднялся вдруг Шигалев.“May I state a fact?” said Shigalov, getting up.
– Констатируйте, Шигалев сел и подобрался:“State it.” Shigalov sat down and pulled himself together.
– Сколько я понял, да и нельзя не понять, вы сами, в начале и потом еще раз, весьма красноречиво, – хотя и слишком теоретически, – развивали картину России, покрытой бесконечною сетью узлов. С своей стороны каждая из действующих кучек, делая прозелитов и распространяясь боковыми отделениями в бесконечность, имеет в задаче систематическою обличительною пропагандой беспрерывно ронять значение местной власти, произвести в селениях недоумение, зародить цинизм и скандалы, полное безверие во что бы то ни было, жажду лучшего и, наконец, действуя пожарами, как средством народным по преимуществу, ввергнуть страну, в предписанный момент, если надо, даже в отчаяние. Ваши ли это слова, которые я старался припомнить буквально? Ваша ли это программа действий, сообщенная вами в качестве уполномоченного из центрального, но совершенно неизвестного нам до сих пор и почти фантастического для нас комитета?“So far as I understand—and it’s impossible not to understand it—you yourself at first and a second time later, drew with great eloquence, but too theoretically, a picture of Russia covered with an endless network of knots. Each of these centres of activity, proselytising and ramifying endlessly, aims by systematic denunciation to injure the prestige of local authority, to reduce the villages to confusion, to spread cynicism and scandals, together with complete disbelief in everything and an eagerness for something better, and finally, by means of fires, as a pre-eminently national method, to reduce the country at a given moment, if need be, to desperation. Are those your words which I tried to remember accurately? Is that the programme you gave us as the authorised representative of the central committee, which is to this day utterly unknown to us and almost like a myth?”
– Верно, только вы очень тянете.“It’s correct, only you are very tedious.”
– Всякий имеет право своего слова. Давая нам угадывать, что отдельных узлов всеобщей сети, уже покрывшей Россию, состоит теперь до нескольких сотен, и развивая предположение, что если каждый сделает свое дело успешно, то вся Россия, к данному сроку, по сигналу…“Every one has a right to express himself in his own way. Giving us to understand that the separate knots of the general network already covering Russia number by now several hundred, and propounding the theory that if every one does his work successfully, all Russia at a given moment, at a signal …”
– Ах чорт возьми, и без вас много дела! – повернулся в креслах Петр Степанович.“Ah, damn it all, I have enough to do without you!” cried Pyotr Stepanovitch, twisting in his chair.
– Извольте, я сокращу и кончу лишь вопросом: мы уже видели скандалы, видели недовольство населений, присутствовали и участвовали в падении здешней администрации и наконец своими глазами увидели пожар. Чем же вы недовольны? Не ваша ли это программа? В чем можете вы нас обвинять?“Very well, I’ll cut it short and I’ll end simply by asking if we’ve seen the disorderly scenes, we’ve seen the discontent of the people, we’ve seen and taken part in the downfall of local administration, and finally, we’ve seen with our own eyes the town on fire? What do you find amiss? Isn’t that your programme? What can you blame us for?”
– В своеволии! – яростно крикнул Петр Степанович. – Пока я здесь, вы не смели действовать без моего позволения. Довольно. Готов донос, и может быть завтра же или сегодня в ночь вас перехватают. Вот вам. Известие верное.“Acting on your own initiative!” Pyotr Stepanovitch cried furiously. “While I am here you ought not to have dared to act without my permission. Enough. We are on the eve of betrayal, and perhaps to-morrow or to-night you’ll be seized. So there. I have authentic information.”
Тут уже все разинули рты.At this all were agape with astonishment.
– Перехватают не только как подстрекателей в поджоге, но и как пятерку. Доносчику известна вся тайна сети. Вот что вы напрокудили!“You will be arrested not only as the instigators of the fire, but as a quintet. The traitor knows the whole secret of the network. So you see what a mess you’ve made of it!”
– Наверно Ставрогин! – крикнул Липутин.“Stavrogin, no doubt,” cried Liputin.
– Как… почему Ставрогин? – как бы осекся вдруг Петр Степанович. – Э, чорт, – спохватился он тотчас же, – это Шатов! Вам, кажется, всем уже теперь известно, что Шатов в свое время принадлежал делу. Я должен открыть, что следя за ним чрез лиц, которых он не подозревает, я к удивлению узнал, что для него не тайна и устройство сети, и… одним словом, всё. Чтобы спасти себя от обвинения в прежнем участии, он донесет на всех. До сих пор он всё еще колебался, и я щадил его. Теперь вы этим пожаром его развязали: он потрясен и уже не колеблется. Завтра же мы будем арестованы, как поджигатели и политические преступники.“What … why Stavrogin?” Pyotr Stepanovitch seemed suddenly taken aback. “Hang it all,” he cried, pulling himself together at once, “it’s Shatov! I believe you all know now that Shatov in his time was one of the society. I must tell you that, watching him through persons he does not suspect, I found out to my amazement that he knows all about the organisation of the network and … everything, in fact. To save himself from being charged with having formerly belonged, he will give information against all. He has been hesitating up till now and I have spared him. Your fire has decided him: he is shaken and will hesitate no longer. To-morrow we shall be arrested as incendiaries and political offenders.”
– Верно ли? Почему Шатов знает?“Is it true? How does Shatov know?”
Волнение было неописанное.The excitement was indescribable.
– Всё совершенно верно. Я не в праве вам объявить пути мои и как открывал, но вот что покамест я могу для вас сделать: чрез одно лицо я могу подействовать на Шатова, так что он, совершенно не подозревая, задержит донос, – но не более как на сутки. Дальше суток не могу. Итак вы можете считать себя обеспеченными до послезавтрого утра.“It’s all perfectly true. I have no right to reveal the source from which I learnt it or how I discovered it, but I tell you what I can do for you meanwhile: through one person I can act on Shatov so that without his suspecting it he will put off giving information, but not more than for twenty-four hours.”
Все молчали.All were silent.
– Да отправить же его наконец к чорту! – первый крикнул Толкаченко.“We really must send him to the devil!” Tolkatchenko was the first to exclaim.
– И давно бы надо сделать! – злобно ввернул Лямшин, стукнув кулаком по столу.“It ought to have been done long ago,” Lyamshin put in malignantly, striking the table with his fist.
– Но как сделать? – пробормотал Липутин.“But how is it to be done?” muttered Liputin.
Петр Степанович тотчас же подхватил вопрос и изложил свой план. Он состоял в том, чтобы завлечь Шатова, для сдачи находившейся у него тайной типографии, в то уединенное место, где она закопана, завтра, в начале ночи и – “уж там и распорядиться”. Он вошел во многие нужные подробности, которые мы теперь опускаем, и разъяснил обстоятельно те настоящие двусмысленные отношения Шатова к центральному обществу, о которых уже известно читателю.Pyotr Stepanovitch at once took up the question and unfolded his plan. The plan was the following day at nightfall to draw Shatov away to a secluded spot to hand over the secret printing press which had been in his keeping and was buried there, and there “to settle things.” He went into various essential details which we will omit here, and explained minutely Shatov’s present ambiguous attitude to the central society, of which the reader knows already.
– Всё так, – нетвердо заметил Липутин, – но так как опять… новое приключение в том же роде… то слишком уж поразит умы.“That’s all very well,” Liputin observed irresolutely, “but since it will be another adventure … of the same sort … it will make too great a sensation.”
– Без сомнения, – подтвердил Петр Степанович, – но и это предусмотрено. Есть средство вполне отклонить подозрение.“No doubt,” assented Pyotr Stepanovitch, “but I’ve provided against that. We have the means of averting suspicion completely.”
И он с прежнею точностью рассказал о Кириллове, о его намерении застрелиться и о том, как он обещал ждать сигнала, а умирая, оставить записку и принять на себя всё, что ему продиктуют. (Одним словом, всё что уже известно читателю.)And with the same minuteness he told them about Kirillov, of his intention to shoot himself, and of his promise to wait for a signal from them and to leave a letter behind him taking on himself anything they dictated to him (all of which the reader knows already).
– Твердое его намерение лишить себя жизни, – философское, а по-моему сумасшедшее, – стало известно там (продолжал разъяснять Петр Степанович). Там не теряют ни волоска, ни пылинки, всё идет в пользу общего дела. Предвидя пользу и убедившись, что намерение его совершенно серьезное, ему предложили средства доехать до России (он для чего-то непременно хотел умереть в России), дали поручение, которое он обязался исполнить (и исполнил), и сверх того обязали его уже известным вам обещанием кончить с собою лишь тогда, когда ему скажут. Он всё обещал. Заметьте, что он принадлежит делу на особых основаниях и желает быть полезным; больше я вам открыть не могу. Завтра, после Шатова, я продиктую ему записку, что причина смерти Шатова он. Это будет очень вероятно: они были друзьями и вместе ездили в Америку, там поссорились, и всё это будет в записке объяснено… и… и даже, судя по обстоятельствам, можно будет и еще кое-что продиктовать Кириллову, например о прокламациях, и – пожалуй отчасти пожар. Об этом, впрочем, я подумаю. Не беспокойтесь, он без предрассудков; всё подпишет.“His determination to take his own life—a philosophic, or as I should call it, insane decision—has become known there” Pyotr Stepanovitch went on to explain. “There not a thread, not a grain of dust is overlooked; everything is turned to the service of the cause. Foreseeing how useful it might be and satisfying themselves that his intention was quite serious, they had offered him the means to come to Russia (he was set for some reason on dying in Russia), gave him a commission which he promised to carry out (and he had done so), and had, moreover, bound him by a promise, as you already know, to commit suicide only when he was told to. He promised everything. You must note that he belongs to the organisation on a particular footing and is anxious to be of service; more than that I can’t tell you. To-morrow, after Shatov’s affair, I’ll dictate a note to him saying that he is responsible for his death. That will seem very plausible: they were friends and travelled together to America, there they quarrelled; and it will all be explained in the letter … and … and perhaps, if it seems feasible, we might dictate something more to Kirillov—something about the manifestoes, for instance, and even perhaps about the fire. But I’ll think about that. You needn’t worry yourselves, he has no prejudices; he’ll sign anything.”
< < <> > >
Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.
Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles