Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky Bilingual Book Russian/English Page 29

Demons. A novel by Fyodor Dostoevsky

Ce n’est pas une traduction mots a mots mais les livres dans les deux languages mis côte a côte. Vous pouvez le lire en Français, en anglais ou parallèlement.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in French, in English or both.

Help us, buy us a cup of coffee
Aidez-nous en nous offrant une tasse de café

Бесы. Роман Федора Достоевского

Бесы. Роман Федора ДостоевскогоDemons, by Fyodor Dostoevsky
< < <> > >
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯPART III
Глава IVChapter IV
Раздались сомнения. Повесть показалась фантастическою. О Кириллове впрочем все более или менее несколько слышали; Липутин же более всех.There were expressions of doubt. It sounded a fantastic story. But they had all heard more or less about Kirillov; Liputin more than all.
– Вдруг он раздумает и не захочет, – сказал Шигалев, – так или этак, а всё-таки он сумасшедший, стало быть надежда неточная.“He may change his mind and not want to,” said Shigalov; “he is a madman anyway, so he is not much to build upon.”
– Не беспокойтесь, господа, он захочет, – отрезал Петр Степанович. – По уговору, я обязан предупредить его накануне, значит, сегодня же. Я приглашаю Липутина итти сейчас со мною к нему и удостовериться, а он вам, господа, возвратясь, сообщит, если надо, сегодня же, правду ли я вам говорил или нет. Впрочем, – оборвал он вдруг с непомерным раздражением, как будто вдруг почувствовал, что слишком много чести так убеждать и так возиться с такими людишками, – впрочем действуйте как вам угодно. Если вы не решитесь, то союз расторгнут, – но единственно по факту вашего непослушания и измены. Таким образом мы с этой минуты все врозь. Но знайте, что в таком случае вы, кроме неприятности Шатовского доноса и последствий его, навлекаете на себя еще одну маленькую неприятность, о которой было твердо заявлено при образовании союза. Что до меня касается, то я, господа, не очень-то вас боюсь… Не подумайте, что я уж так с вами связан… Впрочем это всё равно.
Akirill.com
“Don’t be uneasy, gentlemen, he will want to,” Pyotr Stepanovitch snapped out. “I am obliged by our agreement to give him warning the day before, so it must be to-day. I invite Liputin to go with me at once to see him and make certain, and he will tell you, gentlemen, when he comes back—to-day if need be—whether what I say is true. However,” he broke off suddenly with intense exasperation, as though he suddenly felt he was doing people like them too much honour by wasting time in persuading them, “however, do as you please. If you don’t decide to do it, the union is broken up—but solely through your insubordination and treachery. In that case we are all independent from this moment. But under those circumstances, besides the unpleasantness of Shatov’s betrayal and its consequences, you will have brought upon yourselves another little unpleasantness of which you were definitely warned when the union was formed. As far as I am concerned, I am not much afraid of you, gentlemen.… Don’t imagine that I am so involved with you.… But that’s no matter.”
– Нет, мы решаемся, – заявил Лямшин.“Yes, we decide to do it,” Liputin pronounced.
– Другого выхода нет, – пробормотал Толкаченко, – и если только Липутин подтвердит про Кириллова, то…“There’s no other way out of it,” muttered Tolkatchenko, “and if only Liputin confirms about Kirillov, then …
– Я против; я всеми силами души моей протестую против такого кровавого решения! – встал с места Виргинский.“I am against it; with all my soul and strength I protest against such a murderous decision,” said Virginsky, standing up.
– Но? – спросил Петр Степанович.“But?” asked Pyotr Stepanovitch.…
– Что но?“But what?”
– Вы сказали но… и я жду.“You said but … and I am waiting.”
– Я, кажется, не сказал но… Я только хотел сказать, что если решаются, то…“I don’t think I did say but … I only meant to say that if you decide to do it, then …”
– То?“Then?”
Виргинский замолчал.Virginsky did not answer.
– Я думаю, можно пренебрегать собственною безопасностью жизни, – отворил вдруг рот Эркель, – но если может пострадать общее дело, то я думаю нельзя сметь пренебрегать собственною безопасностью жизни…“I think that one is at liberty to neglect danger to one’s own life,” said Erkel, suddenly opening his mouth, “but if it may injure the cause, then I consider one ought not to dare to neglect danger to one’s life.…”
Он сбился и покраснел. Как ни были все заняты каждый своим, но все посматривали на него с удивлением, до такой степени было неожиданно, что он тоже мог заговорить.He broke off in confusion, blushing. Absorbed as they all were in their own ideas, they all looked at him in amazement—it was such a surprise that he too could speak.
– Я за общее дело, – произнес вдруг Виргинский.“I am for the cause,” Virginsky pronounced suddenly.
Все поднялись с мест. Порешено было завтра в полдень еще раз сообщиться вестями, хотя и не сходясь всем вместе, и уже окончательно условиться. Объявлено было место, где зарыта типография, розданы роли и обязанности. Липутин и Петр Степанович немедленно отправились вместе к Кириллову.Every one got up. It was decided to communicate once more and make final arrangements at midday on the morrow, though without meeting. The place where the printing press was hidden was announced and each was assigned his part and his duty. Liputin and Pyotr Stepanovitch promptly set off together to Kirillov.
II.II.
В то, что Шатов донесет, наши все поверили; но в то, что Петр Степанович играет ими как пешками – тоже верили. А затем все знали, что завтра всё-таки явятся в комплекте на место, и судьба Шатова решена. Чувствовали, что вдруг как мухи попали в паутину к огромному пауку; злились, но тряслись от страху.All our fellows believed that Shatov was going to betray them; but they also believed that Pyotr Stepanovitch was playing with them like pawns. And yet they knew, too, that in any case they would all meet on the spot next day and that Shatov’s fate was sealed. They suddenly felt like flies caught in a web by a huge spider; they were furious, but they were trembling with terror.
Петр Степанович несомненно был виноват пред ними: всё бы могло обойтись гораздо согласнее и легче, если б он позаботился хоть на капельку скрасить действительность. Вместо того, чтобы представить факт в приличном свете, чем-нибудь римско-гражданским, или в роде того, он только выставил грубый страх и угрозу собственной шкуре, что было уже просто невежливо. Конечно, во всем борьба за существование, и другого принципа нет, это всем известно, но ведь всё-таки…Pyotr Stepanovitch, of course, had treated them badly; it might all have gone off far more harmoniously and easily if he had taken the trouble to embellish the facts ever so little. Instead of putting the facts in a decorous light, as an exploit worthy of ancient Rome or something of the sort, he simply appealed to their animal fears and laid stress on the danger to their own skins, which was simply insulting; of course there was a struggle for existence in everything and there was no other principle in nature, they all knew that, but still.…
Akirill.com
Но Петру Степановичу некогда было шевелить римлян; он сам был выбит из рельсов. Бегство Ставрогина ошеломило и придавило его. Он солгал, что Ставрогин виделся с вице-губернатором; то-то и есть, что тот уехал, не видавшись ни с кем, даже с матерью, – и уж действительно было странно, что его даже не беспокоили. (Впоследствии начальство принуждено было дать на это особый ответ.) Петр Степанович разузнавал целый день, но покамест ничего не узнал, и никогда он так не тревожился. Да и мог ли, мог ли он так, разом, отказаться от Ставрогина! Вот почему он и не мог быть слишком нежным с нашими. К тому же они ему руки связывали: у него уже решено было немедленно скакать за Ставрогиным; а между тем задерживал Шатов, надо было окончательно скрепить пятерку, на всякий случай. “Не бросать же ее даром, пожалуй и пригодится”. Так, я полагаю, он рассуждал.But Pyotr Stepanovitch had no time to trot out the Romans; he was completely thrown out of his reckoning. Stavrogin’s flight had astounded and crushed him. It was a lie when he said that Stavrogin had seen the vice-governor; what worried Pyotr Stepanovitch was that Stavrogin had gone off without seeing anyone, even his mother—and it was certainly strange that he had been allowed to leave without hindrance. (The authorities were called to account for it afterwards.) Pyotr Stepanovitch had been making inquiries all day, but so far had found out nothing, and he had never been so upset. And how could he, how could he give up Stavrogin all at once like this! That was why he could not be very tender with the quintet. Besides, they tied his hands: he had already decided to gallop after Stavrogin at once; and meanwhile he was detained by Shatov; he had to cement the quintet together once for all, in case of emergency. “Pity to waste them, they might be of use.” That, I imagine, was his way of reasoning.
А что до Шатова, то он совершенно был уверен, что тот донесет. Он всё налгал, что говорил нашим о доносе: никогда он не видал этого доноса и не слыхал о нем, но был уверен в нем как дважды два. Ему именно казалось, что Шатов ни за что не перенесет настоящей минуты, – смерти Лизы, смерти Марьи Тимофеевны, – и именно теперь наконец решится. Кто знает, может он и имел какие-нибудь данные так полагать. Известно тоже, что он ненавидел Шатова лично; между ними была когда-то ссора, а Петр Степанович никогда не прощал обиды. Я даже убежден, что это-то и было главнейшею причиной.As for Shatov, Pyotr Stepanovitch was firmly convinced that he would betray them. All that he had told the others about it was a lie: he had never seen the document nor heard of it, but he thought it as certain as that twice two makes four. It seemed to him that what had happened—the death of Liza, the death of Marya Timofyevna—would be too much for Shatov, and that he would make up his mind at once. Who knows? perhaps he had grounds for supposing it. It is known, too, that he hated Shatov personally; there had at some time been a quarrel between them, and Pyotr Stepanovitch never forgave an offence. I am convinced, indeed, that this was his leading motive.
Тротуары у нас узенькие, кирпичные, а то так и мостки. Петр Степанович шагал по средине тротуара, занимая его весь и не обращая ни малейшего внимания на Липутина, которому не оставалось рядом места, так что тот должен был поспевать или на шаг позади или, чтоб идти разговаривая рядом, сбежать на улицу в грязь. Петр Степанович вдруг вспомнил, как он еще недавно семенил точно так же по грязи, чтобы поспеть за Ставрогиным, который, как и он теперь, шагал по средине, занимая весь тротуар. Он припомнил всю эту сцену, и бешенство захватило ему дух.We have narrow brick pavements in our town, and in some streets only raised wooden planks instead of a pavement. Pyotr Stepanovitch walked in the middle of the pavement, taking up the whole of it, utterly regardless of Liputin, who had no room to walk beside him and so had to hurry a step behind or run in the muddy road if he wanted to speak to him. Pyotr Stepanovitch suddenly remembered how he had lately splashed through the mud to keep pace with Stavrogin, who had walked, as he was doing now, taking up the whole pavement. He recalled the whole scene, and rage choked him.
Но и Липутину захватывало дух от обиды. Пусть Петр Степанович обращается с нашими как угодно, но с ним? Ведь он более всех наших знает, ближе всех стоит к делу, интимнее всех приобщен к нему, и до сих пор, хоть косвенно, но беспрерывно участвовал в нем. О, он знал, что Петр Степанович даже и теперь мог его погубить в крайнем случае. Но Петра Степановича он уже возненавидел давно, и не за опасность, а за высокомерие его обращения. Теперь, когда приходилось решаться на такое дело, он злился более всех наших вместе взятых. Увы, он знал, что непременно “как раб” будет завтра же первым на месте, да еще всех остальных приведет, и если бы мог теперь до завтра как-нибудь убить Петра Степановича, не погубив себя, разумеется, то непременно бы убил.But Liputin, too, was choking with resentment. Pyotr Stepanovitch might treat the others as he liked, but him! Why, he knew more than all the rest, was in closer touch with the work and taking more intimate part in it than anyone, and hitherto his services had been continual, though indirect. Oh, he knew that even now Pyotr Stepanovitch might ruin him if it came to the worst. But he had long hated Pyotr Stepanovitch, and not because he was a danger but because of his overbearing manner. Now, when he had to make up his mind to such a deed, he raged inwardly more than all the rest put together. Alas! he knew that next day “like a slave” he would be the first on the spot and would bring the others, and if he could somehow have murdered Pyotr Stepanovitch before the morrow, without ruining himself, of course, he would certainly have murdered him.
Погруженный в свои ощущения, он молчал и трусил за своим мучителем. Тот, казалось, забыл о нем; изредка только неосторожно и невежливо толкал его локтем. Вдруг Петр Степанович на самой видной из наших улиц остановился и вошел в трактир.Absorbed in his sensations, he trudged dejectedly after his tormentor, who seemed to have forgotten his existence, though he gave him a rude and careless shove with his elbow now and then. Suddenly Pyotr Stepanovitch halted in one of the principal thoroughfares and went into a restaurant.
– Это куда же?-вскипел Липутин; – да ведь это трактир.“What are you doing?” cried Liputin, boiling over. “This is a restaurant.”
Akirill.com
– Я хочу съесть бифштекс.“I want a beefsteak.”
– Помилуйте, это всегда полно народу.“Upon my word! It is always full of people.”
– Ну и пусть.“What if it is?”
– Но… мы опоздаем. Уж десять часов.“But … we shall be late. It’s ten o’clock already.”
– Туда нельзя опоздать.“You can’t be too late to go there.”
– Да ведь я опоздаю! Они меня ждут обратно.“But I shall be late! They are expecting me back.”
– Ну и пусть; только глупо вам к ним являться. Я с вашею возней сегодня не обедал. А к Кириллову чем позднее, тем вернее.“Well, let them; but it would be stupid of you to go to them. With all your bobbery I’ve had no dinner. And the later you go to Kirillov’s the more sure you are to find him.”
Петр Степанович взял особую комнату. Липутин гневливо и обидчиво уселся в кресла в сторонке и смотрел, как он ест. Прошло полчаса и более. Петр Степанович не торопился, ел со вкусом, звонил, требовал другой горчицы, потом пива, и всё не говорил ни слова. Он был в глубокой задумчивости. Он мог делать два дела – есть со вкусом и быть в глубокой задумчивости. Липутин до того наконец возненавидел его, что не в силах был от него оторваться. Это было нечто в роде нервного припадка. Он считал каждый кусок бифштекса, который тот отправлял в свой рот, ненавидел его за то, как он разевает его, как он жует, как он смакуя обсасывает кусок пожирнее, ненавидел самый бифштекс. Наконец стало как бы мешаться в его глазах; голова слегка начала кружиться; жар поочередно с морозом пробегал по спине.Pyotr Stepanovitch went to a room apart. Liputin sat in an easy chair on one side, angry and resentful, and watched him eating. Half an hour and more passed. Pyotr Stepanovitch did not hurry himself; he ate with relish, rang the bell, asked for a different kind of mustard, then for beer, without saying a word to Liputin. He was pondering deeply. He was capable of doing two things at once—eating with relish and pondering deeply. Liputin loathed him so intensely at last that he could not tear himself away. It was like a nervous obsession. He counted every morsel of beefsteak that Pyotr Stepanovitch put into his mouth; he loathed him for the way he opened it, for the way he chewed, for the way he smacked his lips over the fat morsels, he loathed the steak itself. At last things began to swim before his eyes; he began to feel slightly giddy; he felt hot and cold run down his spine by turns.
– Вы ничего не делаете, прочтите, – перебросил ему вдруг бумажку Петр Степанович. Липутин приблизился к свечке. Бумажка была мелко исписана, скверным почерком и с помарками на каждой строке. Когда он осилил ее, Петр Степанович уже расплатился и уходил. На тротуаре Липутин протянул ему бумажку обратно.“You are doing nothing; read that,” said Pyotr Stepanovitch suddenly, throwing him a sheet of paper. Liputin went nearer to the candle. The paper was closely covered with bad handwriting, with corrections in every line. By the time he had mastered it Pyotr Stepanovitch had paid his bill and was ready to go. When they were on the pavement Liputin handed him back the paper.
– Оставьте у себя; после скажу. А впрочем, что вы скажете?“Keep it; I’ll tell you afterwards.… What do you say to it, though?”
Липутин весь вздрогнул.Liputin shuddered all over.
– По моему мнению… подобная прокламация… одна лишь смешная нелепость.“In my opinion … such a manifesto … is nothing but a ridiculous absurdity.”
Злоба прорвалась; он почувствовал, что как будто его подхватили и понесли.His anger broke out; he felt as though he were being caught up and carried along.
– Если мы решимся, – дрожал он весь мелкою дрожью, – распространять подобные прокламации, то нашею глупостью и непониманием дела заставим себя презирать-с.“If we decide to distribute such manifestoes,” he said, quivering all over, “we’ll make ourselves, contemptible by our stupidity and incompetence.”
– Гм. Я думаю иначе, – твердо шагал Петр Степанович.“H’m! I think differently,” said Pyotr Stepanovitch, walking on resolutely.
– А я иначе; неужели вы это сами сочинили?“So do I; surely it isn’t your work?”
– Это не ваше дело.“That’s not your business.”
– Я думаю тоже, что и стишонки: “Светлая личность” самые дряннейшие стишонки, какие только могут быть, и никогда не могли быть сочинены Герценом.“I think too that doggerel, ‘A Noble Personality,’ is the most utter trash possible, and it couldn’t have been written by Herzen.”
– Вы врете; стихи хороши.“You are talking nonsense; it’s a good poem.”
– Я удивляюсь, например, и тому, – всё несся скача и играя духом Липутин, – что нам предлагают действовать так, чтобы всё провалилось. Это в Европе натурально желать, чтобы всё провалилось, потому что там пролетариат, а мы здесь всего только любители и по-моему только пылим-с.“I am surprised, too, for instance,” said Liputin, still dashing along with desperate leaps, “that it is suggested that we should act so as to bring everything to the ground. It’s natural in Europe to wish to destroy everything because there’s a proletariat there, but we are only amateurs here and in my opinion are only showing off.”
– Я думал, вы фурьерист.“I thought you were a Fourierist.”
– У Фурье не то, совсем не то-с.“Fourier says something quite different, quite different.”
– Знаю, что вздор.“I know it’s nonsense.”
– Нет, у Фурье не вздор… Извините меня, никак не могу поверить, чтобы в мае месяце было восстание.“No, Fourier isn’t nonsense.… Excuse me, I can’t believe that there will be a rising in May.”
Липутин даже расстегнулся, до того ему было жарко.Liputin positively unbuttoned his coat, he was so hot.
– Ну довольно, а теперь, чтобы не забыть, – ужасно хладнокровно перескочил Петр Степанович, – этот листок вы должны будете собственноручно набрать и напечатать, Шатова типографию мы выроем, и ее завтра же примете вы. В возможно скором времени вы наберете и оттиснете сколько можно более экземпляров и затем всю зиму разбрасывать. Средства будут указаны. Надо как можно более экземпляров, потому что у вас потребуют из других мест.“Well, that’s enough; but now, that I mayn’t forget it,” said Pyotr Stepanovitch, passing with extraordinary coolness to another subject, “you will have to print this manifesto with your own hands. We’re going to dig up Shatov’s printing press, and you will take it to-morrow. As quickly as possible you must print as many copies as you can, and then distribute them all the winter. The means will be provided. You must do as many copies as possible, for you’ll be asked for them from other places.”
– Нет-с, уж извините, я не могу взять на себя такую… Отказываюсь.“No, excuse me; I can’t undertake such a … I decline.”
– И однако же возьмете. Я действую по инструкции центрального комитета, а вы должны повиноваться.“You’ll take it all the same. I am acting on the instructions of the central committee, and you are bound to obey.”
– А я считаю, что заграничные наши центры забыли русскую действительность и нарушили всякую связь, а потому только бредят… Я даже думаю, что вместо многих сотен пятерок в России мы только одна и есть, а сети никакой совсем нет, – задохнулся наконец Липутин.“And I consider that our centres abroad have forgotten what Russia is like and have lost all touch, and that’s why they talk such nonsense.… I even think that instead of many hundreds of quintets in Russia, we are the only one that exists, and there is no network at all,” Liputin gasped finally.
– Тем презреннее для вас, что вы, не веря делу, побежали за ним… и бежите теперь за мной как подлая собаченка.“The more contemptible of you, then, to run after the cause without believing in it … and you are running after me now like a mean little cur.”
– Нет-с, не бегу. Мы имеем полное право отстать и образовать новое общество.“No, I’m not. We have a full right to break off and found a new society.”
– Дур-рак! – грозно прогремел вдруг Петр Степанович, засверкав глазами.“Fool!” Pyotr Stepanovitch boomed at him threateningly all of a sudden, with flashing eyes.
Оба стояли некоторое время друг против друга. Петр Степанович повернулся и самоуверенно направился прежнею дорогой.They stood facing one another for some time. Pyotr Stepanovitch turned and pursued his way confidently.
В уме Липутина пронеслось как молния: “Повернусь и пойду назад: если теперь не повернусь, никогда не пойду назад”. Так думал он ровно десять шагов, но на одиннадцатом одна новая и отчаянная мысль загорелась в его уме: он не повернулся и не пошел назад.The idea flashed through Liputin’s mind, “Turn and go back; if I don’t turn now I shall never go back.” He pondered this for ten steps, but at the eleventh a new and desperate idea flashed into his mind: he did not turn and did not go back.
Пришли к дому Филиппова, но, еще не доходя, взяли проулком, или, лучше сказать, неприметною тропинкой вдоль забора, так что некоторое время пришлось пробираться по крутому откосу канавки, на котором нельзя было ноги сдержать и надо было хвататься за забор. В самом темном углу покривившегося забора, Петр Степанович вынул доску; образовалось отверстие, в которое он тотчас же и пролез. Липутин удивился, но пролез в свою очередь; затем доску вставили попрежнему. Это был тот самый тайный ход, которым лазил к Кириллову Федька.They were approaching Filipov’s house, but before reaching it they turned down a side street, or, to be more accurate, an inconspicuous path under a fence, so that for some time they had to walk along a steep slope above a ditch where they could not keep their footing without holding the fence. At a dark corner in the slanting fence Pyotr Stepanovitch took out a plank, leaving a gap, through which he promptly scrambled. Liputin was surprised, but he crawled through after him; then they replaced the plank after them. This was the secret way by which Fedka used to visit Kirillov.
– Шатов не должен знать, что мы здесь, – строго прошептал Петр Степанович Липутину.“Shatov mustn’t know that we are here,” Pyotr Stepanovitch whispered sternly to Liputin.
III.
Кириллов, как всегда в этот час, сидел на своем кожаном диване за чаем. Он не привстал навстречу, но как-то весь вскинулся и тревожно поглядел на входивших.Kirillov was sitting on his leather sofa drinking tea, as he always was at that hour. He did not get up to meet them, but gave a sort of start and looked at the new-comers anxiously.
– Вы не ошиблись, – сказал Петр Степанович, – я за тем самым.“You are not mistaken,” said Pyotr Stepanovitch, “it’s just that I’ve come about.”
– Сегодня?“To-day?”
– Нет, нет, завтра… около этого времени.“No, no, to-morrow … about this time.”
И он поспешно подсел к столу, с некоторым беспокойством приглядываясь ко встревожившемуся Кириллову. Тот впрочем уже успокоился и смотрел по-всегдашнему.And he hurriedly sat down at the table, watching Kirillov’s agitation with some uneasiness. But the latter had already regained his composure and looked as usual.
– Вот эти всё не верят. Вы не сердитесь, что я привел Липутина?“These people still refuse to believe in you. You are not vexed at my bringing Liputin?”
– Сегодня не сержусь, а завтра хочу один.“To-day I am not vexed; to-morrow I want to be alone.”
– Но не раньше, как я приду, а потому при мне.“But not before I come, and therefore in my presence.”
– Я бы хотел не при вас.“I should prefer not in your presence.”
– Вы помните, что обещали написать и подписать всё, что я продиктую.“You remember you promised to write and to sign all I dictated.”
– Мне всё равно. А теперь долго будете?“I don’t care. And now will you be here long?”
– Мне надо видеться с одним человеком и остаться с полчаса, так уж как хотите, а эти полчаса просижу.“I have to see one man and to remain half an hour, so whatever you say I shall stay that half-hour.”
Кириллов промолчал. Липутин поместился между тем в сторонке, под портретом архиерея. Давешняя отчаянная мысль всё более и более овладевала его умом. Кириллов почти не замечал его. Липутин знал теорию Кириллова еще прежде и смеялся над ним всегда; но теперь молчал и мрачно глядел вокруг себя.Kirillov did not speak. Liputin meanwhile sat down on one side under the portrait of the bishop. That last desperate idea gained more and more possession of him. Kirillov scarcely noticed him. Liputin had heard of Kirillov’s theory before and always laughed at him; but now he was silent and looked gloomily round him.
– А я бы не прочь и чаю, – подвинулся Петр Степанович, – сейчас ел бифштекс и так и рассчитывал у вас чай застать.“I’ve no objection to some tea,” said Pyotr Stepanovitch, moving up. “I’ve just had some steak and was reckoning on getting tea with you.”
– Пейте пожалуй.“Drink it. You can have some if you like.”
– Прежде вы сами потчевали, – кисловато заметил Петр Степанович.“You used to offer it to me,” observed Pyotr Stepanovitch sourly.
– Это всё равно. Пусть и Липутин пьет.“That’s no matter. Let Liputin have some too.”
– Нет-с, я… не могу.“No, I … can’t.”
– Не хочу или не могу? – быстро обернулся Петр Степанович.“Don’t want to or can’t?” said Pyotr Stepanovitch, turning quickly to him.
– Я у них не стану-с, – с выражением отказался Липутин. Петр Степанович нахмурил брови.“I am not going to here,” Liputin said expressively. Pyotr Stepanovitch frowned.
– Пахнет мистицизмом; чорт вас знает что вы все за люди! Никто ему не ответил; молчали целую минуту.“There’s a flavour of mysticism about that; goodness knows what to make of you people!”
No one answered; there was a full minute of silence.
– Но я знаю одно, – резко прибавил он вдруг, – что никакие предрассудки не остановят каждого из нас исполнить свою обязанность.“But I know one thing,” he added abruptly, “that no superstition will prevent any one of us from doing his duty.”
– Ставрогин уехал? – спросил Кириллов.“Has Stavrogin gone?” asked Kirillov.
– Уехал.“Yes.”
– Это он хорошо сделал.“He’s done well.”
Петр Степанович сверкнул было глазами, но придержался.Pyotr Stepanovitch’s eyes gleamed, but he restrained himself.
– Мне всё равно, как вы думаете, лишь бы каждый сдержал свое слово.“I don’t care what you think as long as every one keeps his word.”
– Я сдержу свое слово.“I’ll keep my word.”
– Впрочем я и всегда был уверен, что вы исполните ваш долг как независимый и прогрессивный человек.“I always knew that you would do your duty like an independent and progressive man.”
– А вы смешны.“You are an absurd fellow.”
– Это пусть, я очень рад рассмешить. Я всегда рад, если могу угодить.“That may be; I am very glad to amuse you. I am always glad if I can give people pleasure.”
– Вам очень хочется, чтоб я застрелил себя, и боитесь если вдруг нет?“You are very anxious I should shoot myself and are afraid I might suddenly not?”
– То-есть, видите ли, вы сами соединили ваш план с нашими действиями. Рассчитывая на ваш план, мы уже кое-что предприняли, так что вы уж никак не могли бы отказаться, потому что нас подвели.“Well, you see, it was your own doing—connecting your plan with our work. Reckoning on your plan we have already done something, so that you couldn’t refuse now because you’ve let us in for it.”
– Права никакого.“You’ve no claim at all.”
– Понимаю, понимаю, ваша полная воля, а мы ничто, но только чтоб эта полная ваша воля совершилась.“I understand, I understand; you are perfectly free, and we don’t come in so long as your free intention is carried out.”
– И я должен буду взять на себя все ваши мерзости?“And am I to take on myself all the nasty things you’ve done?”
– Послушайте, Кириллов, вы не трусите ли? Если хотите отказаться, объявите сейчас же.“Listen, Kirillov, are you afraid? If you want to cry off, say so at once.”
– Я не трушу.“I am not afraid.”
– Я потому, что вы очень уж много спрашиваете.“I ask because you are making so many inquiries.”
– Скоро вы уйдете?“Are you going soon?”
– Опять спрашиваете?Asking questions again?”
Кириллов презрительно оглядел его.Kirillov scanned him contemptuously.
– Вот видите ли, – продолжал Петр Степанович, всё более и более сердясь и беспокоясь и не находя надлежащего тона, – вы хотите, чтоб я ушел для уединения, чтобы сосредоточиться; но всё это опасные признаки для вас же, для вас же первого. Вы хотите много думать. По-моему, лучше бы не думать, а так. И вы право меня беспокоите.“You see,” Pyotr Stepanovitch went on, getting angrier and angrier, and unable to take the right tone, “you want me to go away, to be alone, to concentrate yourself, but all that’s a bad sign for you—for you above all. You want to think a great deal. To my mind you’d better not think. And really you make me uneasy.”
– Мне только одно очень скверно, что в ту минуту будет подле меня гадина как вы.“There’s only one thing I hate, that at such a moment I should have a reptile like you beside me.”
– Ну, это-то всё равно. Я пожалуй в то время выйду и постою на крыльце. Если вы умираете и так неравнодушны, то… всё это очень опасно. Я выйду на крыльцо, и предположите, что я ничего не понимаю и что я безмерно ниже вас человек.“Oh, that doesn’t matter. I’ll go away at the time and stand on the steps if you like. If you are so concerned about trifles when it comes to dying, then … it’s all a very bad sign. I’ll go out on to the steps and you can imagine I know nothing about it, and that I am a man infinitely below you.”
– Нет, вы не безмерно; вы со способностями, но очень много не понимаете, потому что вы низкий человек.“No, not infinitely; you’ve got abilities, but there’s a lot you don’t understand because you are a low man.”
– Очень рад, очень рад. Я уже сказал, что очень рад доставить развлечение… в такую минуту.“Delighted, delighted. I told you already I am delighted to provide entertainment … at such a moment.”
– Вы ничего не понимаете.“You don’t understand anything.”
– То-есть, я… во всяком случае, я слушаю с уважением.“That is, I … well, I listen with respect, anyway.”
– Вы ничего не можете; вы даже теперь мелкой злобы спрятать не можете, хоть вам и невыгодно показывать. Вы меня разозлите, и я вдруг захочу еще полгода.“You can do nothing; even now you can’t hide your petty spite, though it’s not to your interest to show it. You’ll make me cross, and then I may want another six months.”
Петр Степанович посмотрел на часы.Pyotr Stepanovitch looked at his watch.
– Я ничего никогда не понимал в вашей теории, но знаю, что вы не для нас ее выдумали, стало быть и без нас исполните. Знаю тоже, что не вы съели идею, а вас съела идея, стало быть и не отложите.“I never understood your theory, but I know you didn’t invent it for our sakes, so I suppose you would carry it out apart from us. And I know too that you haven’t mastered the idea but the idea has mastered you, so you won’t put it off.”
– Как? Меня съела идея?“What? The idea has mastered me?”
– Да.“Yes.”
– А не я съел идею? Это хорошо. У вас есть маленький ум. Только вы дразните, а я горжусь.“And not I mastered the idea? That’s good. You have a little sense. Only you tease me and I am proud.”
– И прекрасно, и прекрасно. Это именно так и надо, чтобы вы гордились.“That’s a good thing, that’s a good thing. Just what you need, to be proud.”
– Довольно; вы допили, уходите.“Enough. You’ve drunk your tea; go away.”
– Чорт возьми, придется, – привстал Петр Степанович.“Damn it all, I suppose I must”—Pyotr Stepanovitch got up
– Однако всё-таки рано. Послушайте, Кириллов, у Мясничихи застану я того человека, понимаете? Или и она наврала?—“though it’s early. Listen, Kirillov. Shall I find that man—you know whom I mean—at Myasnitchiha’s? Or has she too been lying?”
– Не застанете, потому что он здесь, а не там.“You won’t find him, because he is here and not there.”
– Как здесь, чорт возьми, где?“Here! Damn it all, where?”
– Сидит в кухне, ест и пьет.“Sitting in the kitchen, eating and drinking.”
– Да как он смел? – гневно покраснел Петр Степанович. – Он обязан был ждать… вздор! У него ни паспорта, ни денег!“How dared he?” cried Pyotr Stepanovitch, flushing angrily. “It was his duty to wait … what nonsense! He has no passport, no money!”
– Не знаю. Он пришел проститься; одет и готов. Уходит и не воротится. Он говорил, что вы подлец, и не хочет ждать ваших денег.“I don’t know. He came to say good-bye; he is dressed and ready. He is going away and won’t come back. He says you are a scoundrel and he doesn’t want to wait for your money.”
– А-а! Он боится, что я… ну да я и теперь могу его, если… Где он, в кухне?“Ha ha! He is afraid that I’ll … But even now I can … if … Where is he, in the kitchen?”
Кириллов отворил боковую дверь в крошечную темную комнату; из этой комнаты тремя ступенями вниз сходили в кухню, прямо в ту отгороженную каморку, в которой обыкновенно помещалась кухаркина кровать. Здесь-то в углу, под образами, и сидел теперь Федька за тесовым непокрытым столом. На столе пред ним помещался полуштоф, на тарелке хлеб и на глиняной посудине холодный кусок говядины с картофелем. Он закусывал с прохладой и был уже вполпьяна, но сидел в тулупе и очевидно совсем готовый в поход. За перегородкой закипал самовар, но не для Федьки, а сам Федька обязательно раздувал и настаивал его, вот уже с неделю или более каждую ночь для “Алексея Нилыча-с, ибо оченно привыкли, чтобы чай по ночам-с”. Я сильно думаю, что говядину с картофелем за неимением кухарки, зажарил для Федьки еще с утра сам Кириллов.Kirillov opened a side door into a tiny dark room; from this room three steps led straight to the part of the kitchen where the cook’s bed was usually put, behind the partition. Here, in the corner under the ikons, Fedka was sitting now, at a bare deal table. Before him stood a pint bottle, a plate of bread, and some cold beef and potatoes on an earthenware dish. He was eating in a leisurely way and was already half drunk, but he was wearing his sheep-skin coat and was evidently ready for a journey. A samovar was boiling the other side of the screen, but it was not for Fedka, who had every night for a week or more zealously blown it up and got it ready for “Alexey Nilitch, for he’s such a habit of drinking tea at nights.” I am strongly disposed to believe that, as Kirillov had not a cook, he had cooked the beef and potatoes that morning with his own hands for Fedka.
– Это что ты выдумал? – вкатился вниз Петр Степанович. – Почему не ждал, где приказано?“What notion is this?” cried Pyotr Stepanovitch, whisking into the room. “Why didn’t you wait where you were ordered?”
И он с розмаху стукнул по столу кулаком.And swinging his fist, he brought it down heavily on the table.
Федька приосанился.Fedka assumed an air of dignity.
– Ты постой, Петр Степанович, постой, – щеголевато отчеканивая каждое слово заговорил он, – ты первым долгом здесь должен понимать, что ты на благородном визите у господина Кириллова, Алексея Нилыча, у которого всегда сапоги чистить можешь, потому он пред тобой образованный ум, а ты всего только – тьфу!“You wait a bit, Pyotr Stepanovitch, you wait a bit,” he began, with a swaggering emphasis on each word, “it’s your first duty to understand here that you are on a polite visit to Mr. Kirillov, Alexey Nilitch, whose boots you might clean any day, because beside you he is a man of culture and you are only—foo!”
И он щеголевато отплевался в сторону сухим плевком. Видна была надменность, решимость и некоторое, весьма опасное, напускное, спокойное резонерство до первого взрыва. Но Петру Степановичу уже некогда было замечать опасности, да и не сходилось с его взглядом на вещи. Происшествия и неудачи дня совсем его закружили… Липутин с любопытством выглядывал вниз, с трех ступеней, из темной каморки.And he made a jaunty show of spitting to one side. Haughtiness and determination were evident in his manner, and a certain very threatening assumption of argumentative calm that suggested an outburst to follow. But Pyotr Stepanovitch had no time to realise the danger, and it did not fit in with his preconceived ideas. The incidents and disasters of the day had quite turned his head. Liputin, at the top of the three steps, stared inquisitively down from the little dark room.
– Хочешь или не хочешь иметь верный паспорт и хорошие деньги на проезд куда сказано? Да, или нет?“Do you or don’t you want a trustworthy passport and good money to go where you’ve been told? Yes or no?”
– Видишь, Петр Степанович, ты меня с самого первоначалу зачал обманывать, потому как ты выходишь передо мною настоящий подлец. Всё равно как поганая человечья вошь, – вот я тебя за кого почитаю. Ты мне за неповинную кровь большие деньги сулил и за господина Ставрогина клятву давал, несмотря на то, что выходит одно лишь твое неучтивство. Я как есть ни одной каплей не участвовал, не то что полторы тысячи, а господин Ставрогин тебя давеча по щекам отхлестали, что уже и нам известно. Теперь ты мне сызнова угрожаешь и деньги сулишь, на какое дело – молчишь. А я сумлеваюсь в уме, что в Петербург меня шлешь, чтоб господину Ставрогину, Николаю Всеволодовичу, чем ни на есть по злобе своей отомстить, надеясь на мое легковерие. И из этого ты выходишь первый убивец. И знаешь ли ты, чего стал достоин уже тем одним пунктом, что в самого бога, творца истинного, перестал по разврату своему веровать? Всё одно, что идолопоклонник и на одной линии с татарином или мордвой состоишь. Алексей Нилыч, будучи философом, тебе истинного бога, творца создателя, многократно объяснял и о сотворении мира, равно и будущих судеб и преображения всякой твари и всякого зверя из книги Апокалипсиса. Но ты как бестолковый идол в глухоте и немоте упорствуешь и прапорщика Эртелева к тому же самому привел, как тот самый злодей соблазнитель, называемый атеист…“D’you see, Pyotr Stepanovitch, you’ve been deceiving me from the first, and so you’ve been a regular scoundrel to me. For all the world like a filthy human louse—that’s how I look on you. You’ve promised me a lot of money for shedding innocent blood and swore it was for Mr. Stavrogin, though it turns out to be nothing but your want of breeding. I didn’t get a farthing out of it, let alone fifteen hundred, and Mr. Stavrogin hit you in the face, which has come to our ears. Now you are threatening me again and promising me money—what for, you don’t say. And I shouldn’t wonder if you are sending me to Petersburg to plot some revenge in your spite against Mr. Stavrogin, Nikolay Vsyevolodovitch, reckoning on my simplicity. And that proves you are the chief murderer. And do you know what you deserve for the very fact that in the depravity of your heart you’ve given up believing in God Himself, the true Creator? You are no better than an idolater and are on a level with the Tatar and the Mordva. Alexey Nilitch, who is a philosopher, has expounded the true God, the Creator, many a time to you, as well as the creation of the world and the fate that’s to come and the transformation of every sort of creature and every sort of beast out of the Apocalypse, but you’ve persisted like a senseless idol in your deafness and your dumbness and have brought Ensign Erkel to the same, like the veriest evil seducer and so-called atheist.…”
– Ах ты пьяная харя! Сам образа обдирает, да еще бога проповедует!“Ah, you drunken dog! He strips the ikons of their setting and then preaches about God!”
– Я, видишь, Петр Степанович, говорю тебе это верно, что обдирал; но я только зеньчуг поснимал, и почем ты знаешь, может, и моя слеза пред горнилом всевышнего в ту самую минуту преобразилась, за некую обиду мою, так как есть точь-в-точь самый сей сирота, не имея насущного даже пристанища. Ты знаешь ли по книгам, что некогда в древние времена некоторый купец, точь-в-точь с таким же слезным воздыханием и молитвой, у пресвятой богородицы с сияния перл похитил, и потом всенародно с коленопреклонением всю сумму к самому подножию возвратил, и матерь заступница пред всеми людьми его пеленой осенила, так что по этому предмету даже в ту пору чудо вышло, и в государственные книги всё точь-в-точь через начальство велено записать. А ты пустил мышь, значит, надругался над самым божиим перстом. И не будь ты природный мой господин, которого я, еще отроком бывши, на руках наших нашивал, то как есть тебя теперича порешил бы, даже с места сего не сходя!“D’you see, Pyotr Stepanovitch, I tell you truly that I have stripped the ikons, but I only took out the pearls; and how do you know? Perhaps my own tear was transformed into a pearl in the furnace of the Most High to make up for my sufferings, seeing I am just that very orphan, having no daily refuge. Do you know from the books that once, in ancient times, a merchant with just such tearful sighs and prayers stole a pearl from the halo of the Mother of God, and afterwards, in the face of all the people, laid the whole price of it at her feet, and the Holy Mother sheltered him with her mantle before all the people, so that it was a miracle, and the command was given through the authorities to write it all down word for word in the Imperial books. And you let a mouse in, so you insulted the very throne of God. And if you were not my natural master, whom I dandled in my arms when I was a stripling, I would have done for you now, without budging from this place!”
Петр Степанович вошел в чрезмерный гнев:Pyotr Stepanovitch flew into a violent rage.
– Говори, виделся ты сегодня со Ставрогиным?“Tell me, have you seen Stavrogin to-day?”
– Это ты никогда не смеешь меня чтобы допрашивать. Господин Ставрогин как есть в удивлении пред тобою стоит и ниже пожеланием своим участвовал, не только распоряжением каким, али деньгами. Ты меня дерзнул.“Don’t you dare to question me. Mr. Stavrogin is fairly amazed at you, and he had no share in it even in wish, let alone instructions or giving money. You’ve presumed with me.”
– Деньги ты получишь, и две тысячи тоже получишь, в Петербурге, на месте, все целиком, и еще получишь.“You’ll get the money and you’ll get another two thousand in Petersburg, when you get there, in a lump sum, and you’ll get more.”
– Ты, любезнейший, врешь, и смешно мне тебя даже видеть какой ты есть легковерный ум. Господин Ставрогин пред тобою как на лествице состоит, а ты на них снизу как глупая собаченка тявкаешь, тогда как они на тебя сверху и плюнуть-то за большую честь почитают.“You are lying, my fine gentleman, and it makes me laugh to see how easily you are taken in. Mr. Stavrogin stands at the top of the ladder above you, and you yelp at him from below like a silly puppy dog, while he thinks it would be doing you an honour to spit at you.”
– А знаешь ли ты, – остервенился Петр Степанович, – что я тебя, мерзавца, ни шагу отсюда не выпущу и прямо в полицию передам?“But do you know,” cried Pyotr Stepanovitch in a rage, “that I won’t let you stir a step from here, you scoundrel, and I’ll hand you straight over to the police.”
Федька вскочил на ноги и яростно сверкнул глазами. Петр Степанович выхватил револьвер. Тут произошла быстрая и отвратительная сцена: прежде чем Петр Степанович мог направить револьвер, Федька мгновенно извернулся и изо всей силы ударил его по щеке. В тот же миг послышался другой ужасный удар, затем третий, четвертый, всё по щеке. Петр Степанович ошалел, выпучил глаза, что-то пробормотал и вдруг грохнулся со всего росту на пол.Fedka leapt on to his feet and his eyes gleamed with fury. Pyotr Stepanovitch pulled out his revolver. Then followed a rapid and revolting scene: before Pyotr Stepanovitch could take aim, Fedka swung round and in a flash struck him on the cheek with all his might. Then there was the thud of a second blow, a third, then a fourth, all on the cheek. Pyotr Stepanovitch was dazed; with his eyes starting out of his head, he muttered something, and suddenly crashed full length to the ground.
– Вот вам, берите его! – с победоносным вывертом крикнул Федька; мигом схватил картуз, из-под лавки узелок и был таков. Петр Степанович храпел в беспамятстве. Липутин даже подумал, что совершилось убийство. Кириллов опрометью сбежал в кухню.“There you are; take him,” shouted Fedka with a triumphant swagger; he instantly took up his cap, his bag from under the bench, and was gone. Pyotr Stepanovitch lay gasping and unconscious. Liputin even imagined that he had been murdered. Kirillov ran headlong into the kitchen.
< < <> > >
Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on May 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.
Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com		Texte bilingue établi par Akirill.com, déposé sur le site Akirill.com le 19 mai 2022. Chacun des livres (anglais ou français) peut être repris séparément et réutilisé a des fins personnelles et non commerciales. Ils sont libres de droits d’auteur.
Toute utilisation des deux livres côte à côte doit mentionner leur origine https://www.Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles