Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky Bilingual Book Russian/English Page 30

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Help us, buy us a cup of coffee
Aidez-nous en nous offrant une tasse de café

Бесы. Роман Федора Достоевского

Бесы. Роман Федора ДостоевскогоDemons, by Fyodor Dostoevsky
< < <> > >
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯPART III
Глава IVChapter IV
– Водой его! – вскрикнул он и, зачерпнув железным ковшом в ведре, вылил ему на голову. Петр Степанович пошевелился, приподнял голову, сел и бессмысленно смотрел пред собою.“Water!” he cried, and ladling some water in an iron dipper from a bucket, he poured it over the injured man’s head. Pyotr Stepanovitch stirred, raised his head, sat up, and looked blankly about him.
– Ну, каково? – спросил Кириллов.“Well, how are you?” asked Kirillov.
Тот пристально, и всё еще не узнавая, глядел на него; но увидев выставившегося из кухни Липутина, улыбнулся своею гадкою улыбкой и вдруг вскочил, захватив с полу револьвер.Pyotr Stepanovitch looked at him intently, still not recognising him; but seeing Liputin peeping in from the kitchen, he smiled his hateful smile and suddenly got up, picking up his revolver from the floor.
– Если вы вздумаете завтра убежать, как подлец Ставрогин, – исступленно накинулся он на Кириллова, весь бледный, заикаясь и неточно выговаривая слова, – то я вас на другом конце шара… повешу как муху… раздавлю… понимаете!“If you take it into your head to run away to-morrow like that scoundrel Stavrogin,” he cried, pouncing furiously on Kirillov, pale, stammering, and hardly able to articulate his words, “I’ll hang you … like a fly … or crush you … if it’s at the other end of the world … do you understand!”
И он наставил Кириллову револьвер прямо в лоб; но почти в ту же минуту, опомнившись наконец совершенно, отдернул руку, сунул револьвер в карман и, не сказав более ни слова, побежал из дому. Липутин за ним. Вылезли в прежнюю лазейку и опять прошли откосом, придерживаясь за забор. Петр Степанович быстро зашагал по переулку, так что Липутин едва поспевал. У первого перекрестка вдруг остановился.And he held the revolver straight at Kirillov’s head; but almost at the same minute, coming completely to himself, he drew back his hand, thrust the revolver into his pocket, and without saying another word ran out of the house. Liputin followed him. They clambered through the same gap and again walked along the slope holding to the fence. Pyotr Stepanovitch strode rapidly down the street so that Liputin could scarcely keep up with him. At the first crossing he suddenly stopped.
– Ну? – с вызовом повернулся он к Липутину. Липутин помнил револьвер и еще весь трепетал от бывшей сцены; но ответ как-то сам вдруг и неудержимо соскочил с его языка:“Well?” He turned to Liputin with a challenge.
Liputin remembered the revolver and was still trembling all over after the scene he had witnessed; but the answer seemed to come of itself irresistibly from his tongue:
Akirill.com
– Я думаю… я думаю, что “от Смоленска до Ташкента вовсе уж не с таким нетерпением ждут студента”.“I think … I think that …”
– А видели, что пил Федька на кухне?“Did you see what Fedka was drinking in the kitchen?”
– Что пил? Водку пил.“What he was drinking? He was drinking vodka.”
– Ну, так знайте, что он в последний раз в жизни пил водку. Рекомендую запомнить для дальнейших соображений. А теперь убирайтесь к чорту, вы до завтра не нужны… Но смотрите у меня: не глупить!“Well then, let me tell you it’s the last time in his life he will drink vodka. I recommend you to remember that and reflect on it. And now go to hell; you are not wanted till to-morrow. But mind now, don’t be a fool!”
Липутин бросился сломя голову домой.Liputin rushed home full speed.
IV.IV.
У него давно уже был припасен паспорт на чужое имя. Дико даже подумать, что этот аккуратный человечек, мелкий тиран семьи, во всяком случае чиновник (хотя и фурьерист) и наконец прежде всего капиталист и процентщик, – давным-давно уже возымел про себя фантастическую мысль припасти на всякий случай этот паспорт, чтобы с помощью его улизнуть за границу, если… допускал же он возможность этого если! хотя конечно он и сам никогда не мог формулировать, что именно могло бы обозначать это если…He had long had a passport in readiness made out in a false name. It seems a wild idea that this prudent little man, the petty despot of his family, who was, above all things, a sharp man of business and a capitalist, and who was an official too (though he was a Fourierist), should long before have conceived the fantastic project of procuring this passport in case of emergency, that he might escape abroad by means of it if … he did admit the possibility of this if, though no doubt he was never able himself to formulate what this if might mean.
Но теперь оно вдруг само формулировалось и в самом неожиданном роде. Та отчаянная идея, с которою он вошел к Кириллову, после “дурака”, выслушанного от Петра Степановича на тротуаре, состояла в том, чтобы завтра же чем свет бросить всё и экспатрироваться за границу! Кто не поверит, что такие фантастические вещи cлyчaютcя в нашей обыденной действительности и теперь, тот пусть справится с биографией всех русских настоящих эмигрантов за границей. Ни один не убежал умнее и реальнее. Всё то же необузданное царство призраков и более ничего.But now it suddenly formulated itself, and in a most unexpected way. That desperate idea with which he had gone to Kirillov’s after that “fool” he had heard from Pyotr Stepanovitch on the pavement, had been to abandon everything at dawn next day and to emigrate abroad. If anyone doubts that such fantastic incidents occur in everyday Russian life, even now, let him look into the biographies of all the Russian exiles abroad. Not one of them escaped with more wisdom or real justification. It has always been the unrestrained domination of phantoms and nothing more.
Прибежав домой, он начал с того, что заперся, достал сак и судорожно начал укладываться. Главная забота его состояла о деньгах и о том, сколько и как он их успеет спасти. Именно спасти, ибо, по понятиям его, медлить нельзя было уже ни часу и чем свет надо было находиться на большой дороге. Не знал он тоже, как он сядет в вагон; он смутно решился сесть где-нибудь на второй или на третьей большой станции от города, до нее же добраться хоть и пешком. Таким образом инстинктивно и машинально, с целым вихрем мыслей в голове, возился он над саком, и – вдруг остановился, бросил всё и с глубоким стоном протянулся на диване.Running home, he began by locking himself in, getting out his travelling bag, and feverishly beginning to pack. His chief anxiety was the question of money, and how much he could rescue from the impending ruin—and by what means. He thought of it as “rescuing,” for it seemed to him that he could not linger an hour, and that by daylight he must be on the high road. He did not know where to take the train either; he vaguely determined to take it at the second or third big station from the town, and to make his way there on foot, if necessary. In that way, instinctively and mechanically he busied himself in his packing with a perfect whirl of ideas in his head—and suddenly stopped short, gave it all up, and with a deep groan stretched himself on the sofa.
Он ясно почувствовал и вдруг сознал, что бежит-то он пожалуй бежит, но что разрешить вопрос: до или после Шатова ему придется бежать? – он уже совершенно теперь не в силах; что теперь он только грубое, бесчувственное тело, инерционная масса, но что им движет посторонняя ужасная сила, и что хоть у него и есть паспорт за границу, хоть бы и мог он убежать от Шатова (а иначе для чего бы было так торопиться?), но что бежит он не до Шатова, не от Шатова, а именно после Шатова, и что уже так это решено, подписано и запечатано. В нестерпимой тоске, ежеминутно трепеща и удивляясь на самого себя, стеная и замирая попеременно, дожил он кое-как, запершись и лежа на диване, до одиннадцати часов утра следующего дня, и вот тут-то вдруг и последовал ожидаемый толчок, вдруг направивший его решимость. В одиннадцать часов, только что он отперся и вышел к домашним, он вдруг от них же узнал, что разбойник, беглый каторжный Федька, наводивший на всех ужас, грабитель церквей, недавний убийца и поджигатель, за которым следила и которого всё не могла схватить наша полиция, найден чем свет утром убитым, в семи верстах от города, на повороте с большой дороги на проселок, к Захарьину, и что о том говорит уже весь город. Тотчас же сломя голову бросился он из дому узнавать подробности и узнал, во-первых: что Федька, найденный с проломленною головой, был по всем признакам ограблен и, во-вторых, что полиция уже имела сильные подозрения и даже некоторые твердые данные заключить, что убийцей его был Шпигулинский Фомка, тот самый, с которым он несомненно резал и зажег у Лебядкиных, и что ссора между ними произошла уже дорогой из-за утаенных будто бы Федькой больших денег, похищенных у Лебядкина… Липутин пробежал и в квартиру Петра Степановича и успел узнать с заднего крыльца, потаенно, что Петр Степанович хоть и воротился домой вчера, этак уже около часу пополуночи, но всю ночь преспокойно изволил почивать у себя дома вплоть до восьми часов утра. Разумеется, не могло быть сомнения, что в смерти разбойника Федьки ровно ничего не было необыкновенного, и что таковые развязки именно всего чаще случаются в подобных карьерах, но совпадение роковых слов: “что Федька в последний раз в этот вечер пил водку”, с немедленным оправданием пророчества было до того знаменательно, что Липутин вдруг перестал колебаться. Толчок был дан; точно камень упал на него и придавил навсегда. Воротясь домой, он молча ткнул свой сак ногой под кровать, а вечером в назначенный час первым из всех явился на условленное место для встречи Шатова, правда, всё еще с своим паспортом в кармане…He felt clearly, and suddenly realised that he might escape, but that he was by now utterly incapable of deciding whether he ought to make off before or after Shatov’s death; that he was simply a lifeless body, a crude inert mass; that he was being moved by an awful outside power; and that, though he had a passport to go abroad, that though he could run away from Shatov (otherwise what need was there of such haste?), yet he would run away, not from Shatov, not before his murder, but after it, and that that was determined, signed, and sealed. In insufferable distress, trembling every instant and wondering at himself, alternately groaning aloud and numb with terror, he managed to exist till eleven o’clock next morning locked in and lying on the sofa; then came the shock he was awaiting, and it at once determined him. When he unlocked his door and went out to his household at eleven o’clock they told him that the runaway convict and brigand, Fedka, who was a terror to every one, who had pillaged churches and only lately been guilty of murder and arson, who was being pursued and could not be captured by our police, had been found at daybreak murdered, five miles from the town, at a turning off the high road, and that the whole town was talking of it already. He rushed headlong out of the house at once to find out further details, and learned, to begin with, that Fedka, who had been found with his skull broken, had apparently been robbed and, secondly, that the police already had strong suspicion and even good grounds for believing that the murderer was one of the Shpigulin men called Fomka, the very one who had been his accomplice in murdering the Lebyadkins and setting fire to their house, and that there had been a quarrel between them on the road about a large sum of money stolen from Lebyadkin, which Fedka was supposed to have hidden. Liputin ran to Pyotr Stepanovitch’s lodgings and succeeded in learning at the back door, on the sly, that though Pyotr Stepanovitch had not returned home till about one o’clock at night, he had slept there quietly all night till eight o’clock next morning. Of course, there could be no doubt that there was nothing extraordinary about Fedka’s death, and that such careers usually have such an ending; but the coincidence of the fatal words that “it was the last time Fedka would drink vodka,” with the prompt fulfilment of the prediction, was so remarkable that Liputin no longer hesitated. The shock had been given; it was as though a stone had fallen upon him and crushed him forever. Returning home, he thrust his travelling-bag under the bed without a word, and in the evening at the hour fixed he was the first to appear at the appointed spot to meet Shatov, though it’s true he still had his passport in his pocket.
ГЛАВА ПЯТАЯ.CHAPTER V
Путешественница.A WANDERER
I.I.
Катастрофа с Лизой и смерть Марьи Тимофеевны произвели подавляющее впечатление на Шатова. Я уже упоминал, что в то утро я его мельком встретил, он показался мне как бы не в своем уме. Между прочим сообщил, что накануне вечером, часов в девять (значит, часа за три до пожара), был у Марьи Тимофеевны. Он ходил поутру взглянуть на трупы, но сколько знаю, в то утро показаний не давал нигде никаких. Между тем к концу дня в душе его поднялась целая буря и… и, кажется, могу сказать утвердительно, был такой момент в сумерки, что он хотел встать, пойти и – объявить всё. Что такое было это всё – про то он сам знал. Разумеется, ничего бы не достиг, а предал бы просто себя. У него не было никаких доказательств, чтоб изобличить только что совершившееся злодеяние, да и сам он имел об нем одни лишь смутные догадки, только для него одного равнявшиеся полному убеждению. Но он готов был погубить себя, лишь бы только “раздавить мерзавцев”, собственные его слова. Петр Степанович отчасти верно предугадал в нем этот порыв и сам знал, что сильно рискует, откладывая исполнение своего нового ужасного замысла до завтра. С его стороны тут было, по обыкновению, много самонадеянности и презрения ко всем этим “людишкам”, а к Шатову в особенности. Он презирал Шатова уже давно за его “плаксивое идиотство”, как выражался он о нем еще за границей, и твердо надеялся справиться с таким нехитрым человеком, то-есть не выпускать его из виду во весь этот день и пресечь ему путь при первой опасности. И однако спасло “мерзавцев” еще на малое время лишь одно совершенно неожиданное, а ими совсем не предвиденное обстоятельство…THE CATASTROPHE WITH Liza and the death of Marya Timofyevna made an overwhelming impression on Shatov. I have already mentioned that that morning I met him in passing; he seemed to me not himself. He told me among other things that on the evening before at nine o’clock (that is, three hours before the fire had broken out) he had been at Marya Timofyevna’s. He went in the morning to look at the corpses, but as far as I know gave no evidence of any sort that morning. Meanwhile, towards the end of the day there was a perfect tempest in his soul, and … I think I can say with certainty that there was a moment at dusk when he wanted to get up, go out and tell everything. What that everything was, no one but he could say. Of course he would have achieved nothing, and would have simply betrayed himself. He had no proofs whatever with which to convict the perpetrators of the crime, and, indeed, he had nothing but vague conjectures to go upon, though to him they amounted to complete certainty. But he was ready to ruin himself if he could only “crush the scoundrels”—his own words. Pyotr Stepanovitch had guessed fairly correctly at this impulse in him, and he knew himself that he was risking a great deal in putting off the execution of his new awful project till next day. On his side there was, as usual, great self-confidence and contempt for all these “wretched creatures” and for Shatov in particular. He had for years despised Shatov for his “whining idiocy,” as he had expressed it in former days abroad, and he was absolutely confident that he could deal with such a guileless creature, that is, keep an eye on him all that day, and put a check on him at the first sign of danger. Yet what saved “the scoundrels” for a short time was something quite unexpected which they had not foreseen.…
Часу в восьмом вечера (это именно в то самое время, когда наши собрались у Эркеля, ждали Петра Степановича, негодовали и волновались), Шатов, с головною болью и в легком ознобе, лежал протянувшись на своей кровати, в темноте, без свечи; мучился недоумением, злился, решался, никак не мог решиться окончательно и с проклятьем предчувствовал, что всё это однако ни к чему не поведет. Мало-по-малу он забылся на миг легким сном и видел во сне что-то похожее на кошмар; ему приснилось, что он опутан на своей кровати веревками, весь связан и не может пошевельнуться, а между тем раздаются по всему дому страшные удары в забор, в ворота, в его дверь, во флигеле у Кириллова, так что весь дом дрожит, и какой-то отдаленный, знакомый, но мучительный для него голос жалобно призывает его. Он вдруг очнулся и приподнялся на постели. К удивлению, удары в ворота продолжались, и хоть далеко не так сильные, как представлялось во сне, но частые и упорные, а странный и “мучительный” голос, хотя вовсе не жалобно, а напротив нетерпеливо и раздражительно, всё слышался внизу у ворот вперемежку с чьим-то другим, более воздержным и обыкновенным голосом. Он вскочил, отворил форточку и высунул голову.Towards eight o’clock in the evening (at the very time when the quintet was meeting at Erkel’s, and waiting in indignation and excitement for Pyotr Stepanovitch) Shatov was lying in the dark on his bed with a headache and a slight chill; he was tortured by uncertainty, he was angry, he kept making up his mind, and could not make it up finally, and felt, with a curse, that it would all lead to nothing. Gradually he sank into a brief doze and had something like a nightmare. He dreamt that he was lying on his bed, tied up with cords and unable to stir, and meantime he heard a terrible banging that echoed all over the house, a banging on the fence, at the gate, at his door, in Kirillov’s lodge, so that the whole house was shaking, and a far-away familiar voice that wrung his heart was calling to him piteously. He suddenly woke and sat up in bed. To his surprise the banging at the gate went on, though not nearly so violent as it had seemed in his dream. The knocks were repeated and persistent, and the strange voice “that wrung his heart” could still be heard below at the gate, though not piteously but angrily and impatiently, alternating with another voice, more restrained and ordinary. He jumped up, opened the casement pane and put his head out.
– Кто там? – окликнул он, буквально коченея от испуга.“Who’s there?” he called, literally numb with terror.
– Если вы Шатов, – резко и твердо ответили ему снизу, – то пожалуста благоволите объявить, прямо и честно, согласны ли вы впустить меня или нет?“If you are Shatov,” the answer came harshly and resolutely from below, “be so good as to tell me straight out and honestly whether you agree to let me in or not?”
Так и есть; он узнал этот голос!It was true: he recognised the voice!
– Marie!.. Это ты?“Marie!… Is it you?”
– Я, я, Марья Шатова, и уверяю вас, что ни одной минуты более не могу задерживать извозчика.“Yes, yes, Marya Shatov, and I assure you I can’t keep the driver a minute longer.”
– Сейчас… я только свечу… – слабо прокричал Шатов. Затем бросился искать спичек. Спички, как обыкновенно в таких случаях, не отыскивались. Уронил подсвечник со свечой на пол, и только что снизу опять послышался нетерпеливый голос, бросил всё и сломя голову полетел вниз по своей крутой лестнице отворять калитку.“This minute … I’ll get a candle,” Shatov cried faintly. Then he rushed to look for the matches. The matches, as always happens at such moments, could not be found. He dropped the candlestick and the candle on the floor and as soon as he heard the impatient voice from below again, he abandoned the search and dashed down the steep stairs to open the gate.
– Сделайте одолжение подержите сак, пока я разделаюсь с этим болваном, – встретила его внизу госпожа Марья Шатова и сунула ему в руки довольно легонький, дешевый ручной сак, из парусины с бронзовыми гвоздиками, дрезденской работы. Сама же раздражительно накинулась на извозчика:“Be so good as to hold the bag while I settle with this blockhead,” was how Madame Marya Shatov greeted him below, and she thrust into his hands a rather light cheap canvas handbag studded with brass nails, of Dresden manufacture. She attacked the driver with exasperation.
– Смею вас уверить, что вы берете лишнее. Если вы протаскали меня целый лишний час по здешним грязным улицам, то виноваты вы же, потому что сами, стало быть, не знали, где эта глупая улица и этот дурацкий дом. Извольте принять ваши тридцать копеек и убедиться, что ничего больше не получите.“Allow me to tell you, you are asking too much. If you’ve been driving me for an extra hour through these filthy streets, that’s your fault, because it seems you didn’t know where to find this stupid street and imbecile house. Take your thirty kopecks and make up your mind that you’ll get nothing more.”
– Эх, барынька, сама ж тыкала на Вознесенску улицу, а эта Богоявленска: Вознесенской-то проулок эвона где отселева. Только мерина запарили.“Ech, lady, you told me yourself Voznesensky Street and this is Bogoyavlensky; Voznesensky is ever so far away. You’ve simply put the horse into a steam.”
– Вознесенская, Богоявленская – все эти глупые названия вам больше моего должны быть известны, так как вы здешний обыватель, и к тому же вы несправедливы: я вам прежде всего заявила про дом Филиппова, а вы именно подтвердили, что его знаете. Во всяком случае можете искать на мне завтра в мировом суде, а теперь прошу вас оставить меня в покое.“Voznesensky, Bogoyavlensky—you ought to know all those stupid names better than I do, as you are an inhabitant; besides, you are unfair, I told you first of all Filipov’s house and you declared you knew it. In any case you can have me up to-morrow in the local court, but now I beg you to let me alone.”
– Вот, вот еще пять копеек! – стремительно выхватил Шатов из кармана свой пятак и подал извозчику.“Here, here’s another five kopecks.” With eager haste Shatov pulled a five-kopeck piece out of his pocket and gave it to the driver.
– Сделайте одолжение, прошу вас, не смейте этого делать! – вскипела было m-me Шатова, но извозчик тронул “мерина”, а Шатов, схватив ее за руку, повлек в ворота.“Do me a favour, I beg you, don’t dare to do that!” Madame Shatov flared up, but the driver drove off and Shatov, taking her hand, drew her through the gate.
– Скорей, Marie, скорей… это всё пустяки и – как ты измокла! Тише, тут подыматься, – как жаль, что нет огня, – лестница крутая, держись крепче, крепче, ну вот и моя каморка. Извини, я без огня… Сейчас!“Make haste, Marie, make haste … that’s no matter, and … you are wet through. Take care, we go up here—how sorry I am there’s no light—the stairs are steep, hold tight, hold tight! Well, this is my room. Excuse my having no light … One minute!”
Он поднял подсвечник, но спички еще долго не отыскивались. Госпожа Шатова стояла в ожидании посреди комнаты молча и не шевелясь.He picked up the candlestick but it was a long time before the matches were found. Madame Shatov stood waiting in the middle of the room, silent and motionless.
– Слава богу, наконец-то! – радостно вскричал он, осветив каморку. Марья Шатова бегло обозрела помещение.“Thank God, here they are at last!” he cried joyfully, lighting up the room. Marya Shatov took a cursory survey of his abode.
– Мне говорили, что вы скверно живете, но всё-таки я думала не так, – брезгливо произнесла она и направилась к кровати.“They told me you lived in a poor way, but I didn’t expect it to be as bad as this,” she pronounced with an air of disgust, and she moved towards the bed.
– Ох устала! – присела она с бессильным видом на жесткую постель. – Пожалуста поставьте сак и сядьте сами на стул. Впрочем как хотите, вы торчите на глазах. Я у вас на время, пока приищу работу, потому что ничего здесь не знаю и денег не имею. Но если вас стесняю, сделайте одолжение, опять прошу, заявите сейчас же, как и обязаны сделать, если вы честный человек. Я всё-таки могу что-нибудь завтра продать и заплатить в гостинице, а уж в гостиницу извольте меня проводить сами… Ох, только я устала!“Oh, I am tired!” she sat down on the hard bed, with an exhausted air. “Please put down the bag and sit down on the chair yourself. Just as you like though; you are in the way standing there. I have come to you for a time, till I can get work, because I know nothing of this place and I have no money. But if I shall be in your way I beg you again, be so good as to tell me so at once, as you are bound to do if you are an honest man. I could sell something to-morrow and pay for a room at an hotel, but you must take me to the hotel yourself.… Oh, but I am tired!”
Шатов весь так и затрясся.Shatov was all of a tremor.
– Не нужно, Marie, не нужно гостиницу! Какая гостиница? Зачем, зачем?“You mustn’t, Marie, you mustn’t go to an hotel! An hotel! What for? What for?”
Он, умоляя, сложил руки.He clasped his hands imploringly.…
– Ну, если можно обойтись без гостиницы, то всё-таки необходимо разъяснить дело. Вспомните, Шатов, что мы прожили с вами брачно в Женеве две недели и несколько дней, вот уже три года как разошлись, без особенной впрочем ссоры. Но не подумайте, чтоб я воротилась что-нибудь возобновлять из прежних глупостей. Я воротилась искать работы, и если прямо в этот город, то потому что мне всё равно. Я не приехала в чем-нибудь раскаиваться; сделайте одолжение, не подумайте еще этой глупости.“Well, if I can get on without the hotel … I must, any way, explain the position. Remember, Shatov, that we lived in Geneva as man and wife for a fortnight and a few days; it’s three years since we parted, without any particular quarrel though. But don’t imagine that I’ve come back to renew any of the foolishness of the past. I’ve come back to look for work, and that I’ve come straight to this town is just because it’s all the same to me. I’ve not come to say I am sorry for anything; please don’t imagine anything so stupid as that.”
– О, Marie! Это напрасно, совсем напрасно! – неясно бормотал Шатов.“Oh, Marie! This is unnecessary, quite unnecessary,” Shatov muttered vaguely.
– А коли так, коли вы настолько развиты, что можете и это понять, то позволю себе прибавить, что если теперь обратилась прямо к вам и пришла в вашу квартиру, то отчасти и потому, что всегда считала вас далеко не подлецом, а может быть гораздо лучше других… мерзавцев!..“If so, if you are so far developed as to be able to understand that, I may allow myself to add, that if I’ve come straight to you now and am in your lodging, it’s partly because I always thought you were far from being a scoundrel and were perhaps much better than other … blackguards!”
Глаза ее засверкали. Должно быть, она много перенесла кое-чего от каких-нибудь “мерзавцев”.Her eyes flashed. She must have had to bear a great deal at the hands of some “blackguards.”
– И пожалуста будьте уверены, я над вами вовсе не смеялась сейчас, заявляя вам, что вы добры. Я говорила прямо, без красноречия, да и терпеть не могу. Однако всё это вздор. Я всегда надеялась, что у вас хватит ума не надоедать… Ох, довольно, устала!“And please believe me, I wasn’t laughing at you just now when I told you you were good. I spoke plainly, without fine phrases and I can’t endure them. But that’s all nonsense. I always hoped you would have sense enough not to pester me.… Enough, I am tired.”
И она поглядела на него длинным, измученным, усталым взглядом. Шатов стоял пред ней через комнату, в пяти шагах, и робко, но как-то обновленно, с каким-то небывалым сиянием в лице ее слушал. Этот сильный и шершавый человек, постоянно шерстью вверх, вдруг весь смягчился и просветлел. В душе его задрожало что-то необычайное, совсем неожиданное. Три года разлуки, три года расторгнутого брака не вытеснили из сердца его ничего. И может быть каждый день в эти три года он мечтал о ней, о дорогом существе, когда-то ему сказавшем: “люблю”. Зная Шатова, наверно скажу, что никогда бы он не мог допустить в себе даже мечты, чтобы какая-нибудь женщина могла сказать ему: “люблю”. Он был целомудрен и стыдлив до дикости, считал себя страшным уродом, ненавидел свое лицо и свой характер, приравнивал себя к какому-то монстру, которого можно возить и показывать лишь на ярмарках. Вследствие всего этого выше всего считал честность, а убеждениям своим предавался до фанатизма, был мрачен, горд, гневлив и не словоохотлив. Но вот это единственное существо, две недели его любившее (он всегда, всегда тому верил!), – существо, которое он всегда считал неизмеримо выше себя, несмотря на совершенно трезвое понимание ее заблуждений; существо, которому он совершенно всё, всё мог простить (о том и вопроса быть не могло, а было даже нечто обратное, так что выходило по его, что он сам пред нею во всем виноват), эта женщина, эта Марья Шатова вдруг опять в его доме, опять пред ним… этого почти невозможно было понять! Он так был поражен, в этом событии заключалось для него столько чего-то страшного, и вместе с тем столько счастия, что конечно он не мог, а может быть не желал, боялся опомниться. Это был сон. Но когда она поглядела на него этим измученным взглядом, вдруг он понял, что это столь любимое существо страдает, может быть обижено. Сердце его замерло. Он с болью вгляделся в ее черты: давно уже исчез с этого усталого лица блеск первой молодости. Правда, она всё еще была хороша собой, – в его глазах, как и прежде, красавица. (На самом деле это была женщина лет двадцати пяти, довольно сильного сложения, росту выше среднего (выше Шатова), с темнорусыми, пышными волосами, с бледным овальным лицом, большими темными глазами, теперь сверкавшими лихорадочным блеском.) Но легкомысленная, наивная и простодушная прежняя энергия, столь ему знакомая, сменилась в ней угрюмою раздражительностию, разочарованием, как бы цинизмом, к которому она еще не привыкла и которым сама тяготилась. Но главное, она была больна, это разглядел он ясно. Несмотря на весь свой страх пред нею, он вдруг подошел и схватил ее за обе руки:
Akirill.com
And she bent on him a long, harassed and weary gaze. Shatov stood facing her at the other end of the room, which was five paces away, and listened to her timidly with a look of new life and unwonted radiance on his face. This strong, rugged man, all bristles on the surface, was suddenly all softness and shining gladness. There was a thrill of extraordinary and unexpected feeling in his soul. Three years of separation, three years of the broken marriage had effaced nothing from his heart. And perhaps every day during those three years he had dreamed of her, of that beloved being who had once said to him, “I love you.” Knowing Shatov I can say with certainty that he could never have allowed himself even to dream that a woman might say to him, “I love you.” He was savagely modest and chaste, he looked on himself as a perfect monster, detested his own face as well as his character, compared himself to some freak only fit to be exhibited at fairs. Consequently he valued honesty above everything and was fanatically devoted to his convictions; he was gloomy, proud, easily moved to wrath, and sparing of words. But here was the one being who had loved him for a fortnight (that he had never doubted, never!), a being he had always considered immeasurably above him in spite of his perfectly sober understanding of her errors; a being to whom he could forgive everything, everything (of that there could be no question; indeed it was quite the other way, his idea was that he was entirely to blame); this woman, this Marya Shatov, was in his house, in his presence again … it was almost inconceivable! He was so overcome, there was so much that was terrible and at the same time so much happiness in this event that he could not, perhaps would not—perhaps was afraid to—realise the position. It was a dream. But when she looked at him with that harassed gaze he suddenly understood that this woman he loved so dearly was suffering, perhaps had been wronged. His heart went cold. He looked at her features with anguish: the first bloom of youth had long faded from this exhausted face. It’s true that she was still good-looking—in his eyes a beauty, as she had always been. In reality she was a woman of twenty-five, rather strongly built, above the medium height (taller than Shatov), with abundant dark brown hair, a pale oval face, and large dark eyes now glittering with feverish brilliance. But the light-hearted, naïve and good-natured energy he had known so well in the past was replaced now by a sullen irritability and disillusionment, a sort of cynicism which was not yet habitual to her herself, and which weighed upon her. But the chief thing was that she was ill, that he could see clearly. In spite of the awe in which he stood of her he suddenly went up to her and took her by both hands.
– Marie… знаешь… ты, может быть, очень устала, ради бога не сердись… Если бы ты согласилась например хоть чаю, а? Чай очень подкрепляет, а? Если бы ты согласилась!..“Marie … you know … you are very tired, perhaps, for God’s sake, don’t be angry.… If you’d consent to have some tea, for instance, eh? Tea picks one up so, doesn’t it? If you’d consent!”
– Чего тут согласилась, разумеется, соглашусь, какой вы попрежнему ребенок. Если можете, дайте. Как у вас тесно! Как у вас холодно!“Why talk about consenting! Of course I consent, what a baby you are still. Get me some if you can. How cramped you are here. How cold it is!”
– О, я сейчас дров, дров… дрова у меня есть! – весь заходил Шатов: – дрова… то-есть, но… впрочем и чаю сейчас, – махнул он рукой, как бы с отчаянною решимостию, и схватил фуражку.“Oh, I’ll get some logs for the fire directly, some logs … I’ve got logs.” Shatov was all astir. “Logs … that is … but I’ll get tea directly,” he waved his hand as though with desperate determination and snatched up his cap.
– Куда ж вы? Стало быть, нет дома чаю?“Where are you going? So you’ve no tea in the house?”
– Будет, будет, будет, сейчас будет всё… я… – Он схватил с полки револьвер.“There shall be, there shall be, there shall be, there shall be everything directly.… I …” he took his revolver from the shelf,
– Я продам сейчас этот револьвер… или заложу…“I’ll sell this revolver directly … or pawn it.…”
– Что за глупости, и как это долго будет! Возьмите вот мои деньги, коли у вас нет ничего, тут восемь гривен, кажется; все. У вас точно в помешанном доме.“What foolishness and what a time that will take! Take my money if you’ve nothing, there’s eighty kopecks here, I think; that’s all I have. This is like a madhouse.”
– Не надо, не надо твоих денег, я сейчас, в один миг, я и без револьвера…“I don’t want your money, I don’t want it I’ll be here directly, in one instant. I can manage without the revolver.…”
И он бросился прямо к Кириллову. Это было вероятно еще часа за два до посещения Кириллова Петром Степановичем и Липутиным. Шатов и Кириллов, жившие на одном дворе, почти не видались друг с другом, а встречаясь, не кланялись и не говорили: слишком долго уж они “пролежали” вместе в Америке.And he rushed straight to Kirillov’s. This was probably two hours before the visit of Pyotr Stepanovitch and Liputin to Kirillov. Though Shatov and Kirillov lived in the same yard they hardly ever saw each other, and when they met they did not nod or speak: they had been too long “lying side by side” in America.…
– Кириллов, у вас всегда чай; есть у вас чай и самовар?“Kirillov, you always have tea; have you got tea and a samovar?”
Кириллов, ходивший по комнате (по обыкновению своему всю ночь из угла в угол), вдруг остановился и пристально посмотрел на вбежавшего, впрочем без особого удивления.Kirillov, who was walking up and down the room, as he was in the habit of doing all night, stopped and looked intently at his hurried visitor, though without much surprise.
– Чай есть, сахар есть и самовар есть. Но самовара не надо, чай горячий. Садитесь и пейте просто.“I’ve got tea and sugar and a samovar. But there’s no need of the samovar, the tea is hot. Sit down and simply drink it.”
– Кириллов, мы вместе лежали в Америке… Ко мне пришла жена… Я… Давайте чаю… Надо самовар.“Kirillov, we lay side by side in America.… My wife has come to me … I … give me the tea.… I shall want the samovar.”
– Если жена, то надо самовар. Но самовар после. У меня два. А теперь берите со стола чайник. Горячий, самый горячий. Берите всё; берите сахар; весь. Хлеб… Хлеба много; весь. Есть телятина. Денег рубль.“If your wife is here you want the samovar. But take it later. I’ve two. And now take the teapot from the table. It’s hot, boiling hot. Take everything, take the sugar, all of it. Bread … there’s plenty of bread; all of it. There’s some veal. I’ve a rouble.”
– Давай, друг, отдам завтра! Ах, Кириллов!“Give it me, friend, I’ll pay it back to-morrow! Ach, Kirillov!”
– Это та жена, которая в Швейцарии? Это хорошо. И то, что вы так вбежали, тоже хорошо.“Is it the same wife who was in Switzerland? That’s a good thing. And your running in like this, that’s a good thing too.”
– Кириллов! – вскричал Шатов, захватывая под локоть чайник, а в обе руки сахар и хлеб. – Кириллов! Если б… если б вы могли отказаться от ваших ужасных фантазий и бросить ваш атеистический бред… о, какой бы вы были человек, Кириллов!“Kirillov!” cried Shatov, taking the teapot under his arm and carrying the bread and sugar in both hands. “Kirillov, if … if you could get rid of your dreadful fancies and give up your atheistic ravings … oh, what a man you’d be, Kirillov!”
– Видно, что вы любите жену после Швейцарии. Это хорошо, если после Швейцарии. Когда надо чаю, приходите опять. Приходите всю ночь, я не сплю совсем. Самовар будет. Берите рубль, вот. Ступайте к жене, я останусь и буду думать о вас и о вашей жене.“One can see you love your wife after Switzerland. It’s a good thing you do—after Switzerland. When you want tea, come again. You can come all night, I don’t sleep at all. There’ll be a samovar. Take the rouble, here it is. Go to your wife, I’ll stay here and think about you and your wife.”
Марья Шатова была видимо довольна поспешностию и почти с жадностию принялась за чай, но за самоваром бежать не понадобилось? она выпила всего полчашки и проглотила лишь крошечный кусочек хлебца. От телятины брезгливо и раздражительно отказалась.Marya Shatov was unmistakably pleased at her husband’s haste and fell upon the tea almost greedily, but there was no need to run for the samovar; she drank only half a cup and swallowed a tiny piece of bread. The veal she refused with disgust and irritation.
– Ты больна, Marie, всё это так в тебе болезненно… – робко заметил Шатов, робко около нее ухаживая.“You are ill, Marie, all this is a sign of illness,” Shatov remarked timidly as he waited upon her.
– Конечно больна, пожалуста сядьте. Где вы взяли чай, если не было?“Of course I’m ill, please sit down. Where did you get the tea if you haven’t any?”
Шатов рассказал про Кириллова, слегка, вкратце. Она кое-что про него слышала.Shatov told her about Kirillov briefly. She had heard something of him.
– Знаю, что сумасшедший; пожалуста довольно; мало что ли дураков? Так вы были в Америке? Слышала, вы писали.“I know he is mad; say no more, please; there are plenty of fools. So you’ve been in America? I heard, you wrote.”
– Да, я… в Париж писал.“Yes, I … I wrote to you in Paris.”
– Довольно, и пожалуста о чем-нибудь другом. Вы по убеждению славянофил?“Enough, please talk of something else. Are you a Slavophil in your convictions?”
– Я… я не то что… За невозможностию быть русским, стал славянофилом, – криво усмехнулся он, с натугой человека, сострившего не кстати и через силу.“I … I am not exactly.… Since I cannot be a Russian, I became a Slavophil.” He smiled a wry smile with the effort of one who feels he has made a strained and inappropriate jest.
– А вы не русский?“Why, aren’t you a Russian?”
– Нет, не русский.“No, I’m not.”
– Ну, всё это глупости. Сядьте, прошу вас наконец. Что вы всё туда-сюда? Вы думаете, я в бреду? Может, и буду в бреду. Вы говорите, вас только двое в доме?“Well, that’s all foolishness. Do sit down, I entreat you. Why are you all over the place? Do you think I am lightheaded? Perhaps I shall be. You say there are only you two in the house.”
– Двое… внизу…“Yes.… Downstairs …”
– И всё таких умных. Что внизу? Вы сказали внизу?“And both such clever people. What is there downstairs? You said downstairs?”
– Нет, ничего.“No, nothing.”
– Что ничего? Я хочу знать.“Why nothing? I want to know.”
– Я только хотел сказать, что мы тут теперь двое во дворе, а внизу прежде жили Лебядкины…“I only meant to say that now we are only two in the yard, but that the Lebyadkins used to live downstairs.…”
– Это та, которую сегодня ночью зарезали? – вскинулась она вдруг. – Слышала. Только что приехала, слышала. У вас был пожар?“That woman who was murdered last night?” she started suddenly. “I heard of it. I heard of it as soon as I arrived. There was a fire here, wasn’t there?”
– Да, Marie, да, и может быть я делаю страшную подлость в сию минуту, что прощаю подлецов… – встал он вдруг и зашагал по комнате, подняв вверх руки как бы в исступлении.“Yes, Marie, yes, and perhaps I am doing a scoundrelly thing this moment in forgiving the scoundrels.…” He stood up suddenly and paced about the room, raising his arms as though in a frenzy.
Но Marie несовсем поняла его. Она слушала ответы рассеянно; она спрашивала, а не слушала.But Marie had not quite understood him. She heard his answers inattentively; she asked questions but did not listen.
– Славные дела у вас делаются. Ох, как всё подло! Какие все подлецы! Да сядьте же, прошу вас наконец, о, как вы меня раздражаете!-и в изнеможении она опустилась головой на подушку.“Fine things are being done among you! Oh, how contemptible it all is! What scoundrels men all are! But do sit down, I beg you, oh, how you exasperate me!” and she let her head sink on the pillow, exhausted.
– Marie, я не буду… Ты может быть прилегла бы, Marie?“Marie, I won’t.… Perhaps you’ll lie down, Marie?”
Она не ответила и в бессилии закрыла глаза. Бледное ее лицо стало точно у мертвой. Она заснула почти мгновенно. Шатов посмотрел кругом, поправил свечу, посмотрел еще раз в беспокойстве на ее лицо, крепко сжал пред собой руки и на цыпочках вышел из комнаты в сени. На верху лестницы он уперся лицом в угол и простоял так минут десять, безмолвно и недвижимо. Простоял бы и дольше, но вдруг внизу послышались тихие, осторожные шаги. Кто-то подымался вверх. Шатов вспомнил, что забыл запереть калитку.She made no answer and closed her eyes helplessly. Her pale face looked death-like. She fell asleep almost instantly. Shatov looked round, snuffed the candle, looked uneasily at her face once more, pressed his hands tight in front of him and walked on tiptoe out of the room into the passage. At the top of the stairs he stood in the corner with his face to the wall and remained so for ten minutes without sound or movement. He would have stood there longer, but he suddenly caught the sound of soft cautious steps below. Someone was coming up the stairs. Shatov remembered he had forgotten to fasten the gate.
– Кто тут? – спросил он шепотом.Who’s there?” he asked in a whisper.
Незнакомый посетитель подымался не спеша и не отвечая. Взойдя наверх, остановился; рассмотреть его было в темноте невозможно; вдруг послышался его осторожный вопрос:The unknown visitor went on slowly mounting the stairs without answering. When he reached the top he stood still; it was impossible to see his face in the dark; suddenly Shatov heard the cautious question:
– Иван Шатов?“Ivan Shatov?”
Шатов назвал себя, но немедленно протянул руку, чтоб остановить его; но тот схватил сам его за руку и – Шатов вздрогнул, как бы прикоснувшись к какому-то страшному гаду.Shatov said who he was, but at once held out his hand to check his advance. The latter took his hand, and Shatov shuddered as though he had touched some terrible reptile.
– Стойте здесь, – быстро прошептал он, – не входите, я не могу вас теперь принять. Ко мне воротилась жена. Я вынесу свечу.“Stand here,” he whispered quickly. “Don’t go in, I can’t receive you just now. My wife has come back. I’ll fetch the candle.”
Когда он воротился со свечкой, стоял какой-то молоденький офицерик; имени его он не знал, но где-то видел.When he returned with the candle he found a young officer standing there; he did not know his name but he had seen him before.
– Эркель, – отрекомендовался тот. – Видели меня у Виргинского.“Erkel,” said the lad, introducing himself. “You’ve seen me at Virginsky’s.”
– Помню; вы сидели и писали. Слушайте, – вскипел вдруг Шатов, исступленно подступая к нему, но говоря попрежнему шопотом, – вы сейчас мне сделали знак рукой, когда схватили мою руку. Но знайте, я могу наплевать на все эти знаки! Я не признаю… не хочу… Я могу вас спустить сейчас с лестницы, знаете вы это?“I remember; you sat writing. Listen,” said Shatov in sudden excitement, going up to him frantically, but still talking in a whisper. “You gave me a sign just now when you took my hand. But you know I can treat all these signals with contempt! I don’t acknowledge them.… I don’t want them.… I can throw you downstairs this minute, do you know that?”
– Нет, я этого ничего не знаю и совсем не знаю, за что вы так рассердились, – незлобиво и почти простодушно ответил гость. – Я имею только передать вам нечто и за тем пришел, главное не желая терять времени. У вас станок, вам не принадлежащий и в котором вы обязаны отчетом, как знаете сами. Мне велено потребовать от вас передать его завтра же, ровно в семь часов пополудни, Липутину. Кроме того велено сообщить, что более от вас ничего никогда не потребуется.“No, I know nothing about that and I don’t know what you are in such a rage about,” the visitor answered without malice and almost ingenuously. “I have only to give you a message, and that’s what I’ve come for, being particularly anxious not to lose time. You have a printing press which does not belong to you, and of which you are bound to give an account, as you know yourself. I have received instructions to request you to give it up to-morrow at seven o’clock in the evening to Liputin. I have been instructed to tell you also that nothing more will be asked of you.”
Akirill.com
– Ничего?“Nothing?”
– Совершенно ничего. Ваша просьба исполняется, и вы навсегда устранены. Это положительно мне велено вам сообщить.“Absolutely nothing. Your request is granted, and you are struck off our list. I was instructed to tell you that positively.”
– Кто велел сообщить?“Who instructed you to tell me?”
– Те, которые передали мне знак.“Those who told me the sign.”
– Вы из-за границы?“Have you come from abroad?”
– Это… это, я думаю, для вас безразлично.“I … I think that’s no matter to you.”
– Э, чорт! А почему вы раньше не приходили, если вам велено?“Oh, hang it! Why didn’t you come before if you were told to?”
– Я следовал некоторым инструкциям и был не один.“I followed certain instructions and was not alone.”
– Понимаю, понимаю, что были не один. Э… чорт! А зачем Липутин сам не пришел?“I understand, I understand that you were not alone. Eh … hang it! But why didn’t Liputin come himself?”
– Итак, я явлюсь за вами завтра ровно в шесть часов вечера и пойдем туда пешком. Кроме нас троих никого не будет.“So I shall come for you to-morrow at exactly six o’clock in the evening, and we’ll go there on foot. There will be no one there but us three.”
– Верховенский будет?“Will Verhovensky be there?”
– Нет, его не будет. Верховенский уезжает завтра поутру из города, в одиннадцать часов.“No, he won’t. Verhovensky is leaving the town at eleven o’clock to-morrow morning.”
– Так я и думал, – бешено прошептал Шатов и стукнул себя кулаком по бедру; – бежал, каналья!“Just what I thought!” Shatov whispered furiously, and he struck his fist on his hip. “He’s run off, the sneak!”
Он взволнованно задумался. Эркель пристально смотрел на него, молчал и ждал.He sank into agitated reflection. Erkel looked intently at him and waited in silence.
– Как же вы возьмете? Ведь это нельзя за раз взять в руки и унести.“But how will you take it? You can’t simply pick it up in your hands and carry it.”
– Да и не нужно будет. Вы только укажете место, а мы только удостоверимся, что действительно тут зарыто. Мы ведь знаем только, где это место, самого места не знаем. А вы разве указывали еще кому-нибудь место?“There will be no need to. You’ll simply point out the place and we’ll just make sure that it really is buried there. We only know whereabouts the place is, we don’t know the place itself. And have you pointed the place out to anyone else yet?”
Шатов посмотрел на него.Shatov looked at him.
– Вы-то, вы-то, такой мальчишка, – такой глупенький мальчишка, – вы тоже туда влезли с головой как баран? Э, да им и надо этакого соку! Ну ступайте! Э-эх! Тот подлец вас всех надул и бежал.“You, you, a chit of a boy like you, a silly boy like you, you too have got caught in that net like a sheep? Yes, that’s just the young blood they want! Well, go along. E-ech! that scoundrel’s taken you all in and run away.”
Эркель смотрел ясно и спокойно, но как будто не понимал.Erkel looked at him serenely and calmly but did not seem to understand.
– Верховенский бежал, Верховенский! – яростно проскрежетал Шатов.“Verhovensky, Verhovensky has run away!” Shatov growled fiercely.
– Да ведь он еще здесь, не уехал. Он только завтра уедет, – мягко и убедительно заметил Эркель. – Я его особенно приглашал присутствовать в качестве свидетеля; к нему моя вся инструкция была (соткровенничал он как молоденький, неопытный мальчик). Но он к сожалению не согласился, под предлогом отъезда; да и в самом деле что-то спешит.“But he is still here, he is not gone away. He is not going till to-morrow,” Erkel observed softly and persuasively. “I particularly begged him to be present as a witness; my instructions all referred to him (he explained frankly like a young and inexperienced boy). But I regret to say he did not agree on the ground of his departure, and he really is in a hurry.”
Шатов еще раз сожалительно вскинул глазами на простачка, но вдруг махнул рукой, как бы подумав: “стоит жалеть-то”.Shatov glanced compassionately at the simple youth again, but suddenly gave a gesture of despair as though he thought “they are not worth pitying.”
– Хорошо, приду, – оборвал он вдруг, – а теперь убирайтесь, марш!“All right, I’ll come,” he cut him short. “And now get away, be off.”
– Итак, я ровно в шесть часов, – вежливо поклонился Эркель и не спеша пошел с лестницы.“So I’ll come for you at six o’clock punctually.” Erkel made a courteous bow and walked deliberately downstairs.
– Дурачок! – не утерпел крикнуть ему вслед с верху лестницы Шатов.“Little fool!” Shatov could not help shouting after him from the top.
– Что-с? – отозвался тот уже снизу.“What is it?” responded the lad from the bottom.
– Ничего, ступайте.“Nothing, you can go.”
– Я думал, вы что-то сказали.“I thought you said something.”
II.II.
Эркель был такой “дурачок”, у которого только главного толку не было в голове, царя в голове; но маленького подчиненного толку у него было довольно, даже до хитрости. Фанатически, младенчески преданный “общему делу”, а в сущности Петру Верховенскому, он действовал по его инструкции, данной ему в то время, когда в заседании у наших условились и распределили роли назавтра. Петр Степанович, назначая ему роль посланника, успел поговорить с ним минут десять в сторонке. Исполнительная часть была потребностью этой мелкой, малорассудочной, вечно жаждущей подчинения чужой воле натуры, – о, конечно не иначе как ради “общего” или “великого” дела. Но и это было всё равно, ибо маленькие фанатики, подобные Эркелю, никак не могут понять служения идее, иначе как слив ее с самим лицом, по их понятию, выражающим эту идею. Чувствительный, ласковый и добрый Эркель быть может был самым бесчувственным из убийц, собравшихся на Шатова, и без всякой личной ненависти, не смигнув глазом, присутствовал бы при его убиении. Ему велено было, например, хорошенько между прочим высмотреть обстановку Шатова, во время исполнения своего поручения, и когда Шатов, приняв его на лестнице, сболтнул в жару, всего вероятнее не заметив того, что к нему воротилась жена, – у Эркеля тотчас же достало инстинктивной хитрости не выказать ни малейшего дальнейшего любопытства, несмотря на блеснувшую в уме догадку, что факт воротившейся жены имеет большое значение в успехе их предприятия…Erkel was a “little fool” who was only lacking in the higher form of reason, the ruling power of the intellect; but of the lesser, the subordinate reasoning faculties, he had plenty—even to the point of cunning. Fanatically, childishly devoted to “the cause” or rather in reality to Pyotr Verhovensky, he acted on the instructions given to him when at the meeting of the quintet they had agreed and had distributed the various duties for the next day. When Pyotr Stepanovitch gave him the job of messenger, he succeeded in talking to him aside for ten minutes. A craving for active service was characteristic of this shallow, unreflecting nature, which was forever yearning to follow the lead of another man’s will, of course for the good of “the common” or “the great” cause. Not that that made any difference, for little fanatics like Erkel can never imagine serving a cause except by identifying it with the person who, to their minds, is the expression of it. The sensitive, affectionate and kind-hearted Erkel was perhaps the most callous of Shatov’s would-be murderers, and, though he had no personal spite against him, he would have been present at his murder without the quiver of an eyelid. He had been instructed, for instance, to have a good look at Shatov’s surroundings while carrying out his commission, and when Shatov, receiving him at the top of the stairs, blurted out to him, probably unaware in the heat of the moment, that his wife had come back to him—Erkel had the instinctive cunning to avoid displaying the slightest curiosity, though the idea flashed through his mind that the fact of his wife’s return was of great importance for the success of their undertaking.
Так в сущности и было: один только этот факт и спас “мерзавцев” от намерения Шатова, а вместе с тем и помог им от него “избавиться”… Во-первых, он взволновал Шатова, выбил его из колеи, отнял от него обычную прозорливость и осторожность. Какая-нибудь идея о своей собственной безопасности менее всего могла придти теперь в его голову, занятую совсем другим. Напротив, он с увлечением поверил, что Петр Верховенский завтра бежит: это так совпадало с его подозрениями! Возвратясь в комнату, он опять уселся в угол, уперся локтями в колена и закрыл руками лицо. Горькие мысли его мучили…And so it was in reality; it was only that fact that saved the “scoundrels” from Shatov’s carrying out his intention, and at the same time helped them “to get rid of him.” To begin with, it agitated Shatov, threw him out of his regular routine, and deprived him of his usual clear-sightedness and caution. Any idea of his own danger would be the last thing to enter his head at this moment when he was absorbed with such different considerations. On the contrary, he eagerly believed that Pyotr Verhovensky was running away the next day: it fell in exactly with his suspicions! Returning to the room he sat down again in a corner, leaned his elbows on his knees and hid his face in his hands. Bitter thoughts tormented him.…
И вот он снова подымал голову, вставал на цыпочки и шел на нее поглядеть: “Господи! Да у нее завтра же разовьется горячка, к утру, пожалуй уже теперь началась! Конечно, простудилась. Она не привыкла к этому ужасному климату, а тут вагон, третий класс, кругом вихрь, дождь, а у нее такой холодный бурнусик, совсем никакой одежонки… И тут-то ее оставить, бросить без помощи! Сак-то, сак-то какой крошечный, легкий, сморщенный, десять фунтов! Бедная, как она изнурена, сколько вынесла! Она горда, оттого и не жалуется. Но раздражена, раздражена! Это болезнь: и ангел в болезни станет раздражителен. Какой сухой, горячий, должно быть лоб, как темно под глазами и… и как однако прекрасен этот овал лица, и эти пышные волосы, как…”Then he would raise his head again and go on tiptoe to look at her. “Good God! she will be in a fever by to-morrow morning; perhaps it’s begun already! She must have caught cold. She is not accustomed to this awful climate, and then a third-class carriage, the storm, the rain, and she has such a thin little pelisse, no wrap at all.… And to leave her like this, to abandon her in her helplessness! Her bag, too, her bag—what a tiny, light thing, all crumpled up, scarcely weighs ten pounds! Poor thing, how worn out she is, how much she’s been through! She is proud, that’s why she won’t complain. But she is irritable, very irritable. It’s illness; an angel will grow irritable in illness. What a dry forehead, it must be hot—how dark she is under the eyes, and … and yet how beautiful the oval of her face is and her rich hair, how …”
И он поскорее отводил глаза, поскорей отходил, как бы пугаясь одной идеи видеть в ней что-нибудь другое, чем несчастное, измученное существо, которому надо помочь, – “какие уж тут надежды! О, как низок, как подл человек!” и он шел опять в свой угол, садился, закрывал лицо руками и опять мечтал, опять припоминал… и опять мерещились ему надежды.And he made haste to turn away his eyes, to walk away as though he were frightened at the very idea of seeing in her anything but an unhappy, exhausted fellow-creature who needed help—“how could he think of hopes, oh, how mean, how base is man!” And he would go back to his corner, sit down, hide his face in his hands and again sink into dreams and reminiscences … and again he was haunted by hopes.
“Ох устала, ох устала!” припоминал он ее восклицания, ее слабый, надорванный голос: “Господи! Бросить ее теперь, а у ней восемь гривен; протянула свой портмоне, старенький, крошечный! Приехала места искать, -ну что она понимает в местах, что они понимают в России? Ведь это как блажные дети, всё у них собственные фантазии, ими же созданные; и сердится бедная зачем не похожа Россия на их иностранные мечтаньица! О несчастные, о невинные!.. И однако в самом деле здесь холодно”…“Oh, I am tired, I am tired,” he remembered her exclamations, her weak broken voice. “Good God! Abandon her now, and she has only eighty kopecks; she held out her purse, a tiny old thing! She’s come to look for a job. What does she know about jobs? What do they know about Russia? Why, they are like naughty children, they’ve nothing but their own fancies made up by themselves, and she is angry, poor thing, that Russia is not like their foreign dreams! The luckless, innocent creatures!… It’s really cold here, though.”
Он вспомнил, что она жаловалась, что он обещался затопить печь. “Дрова тут, можно принести, не разбудить бы только. Впрочем можно. А как решить насчет телятины? Встанет, может быть захочет кушать… Ну это после; Кириллов всю ночь не спит. Чем бы ее накрыть, она так крепко спит, но ей верно холодно, ах холодно!”He remembered that she had complained, that he had promised to heat the stove. “There are logs here, I can fetch them if only I don’t wake her. But I can do it without waking her. But what shall I do about the veal? When she gets up perhaps she will be hungry.… Well, that will do later: Kirillov doesn’t go to bed all night. What could I cover her with, she is sleeping so soundly, but she must be cold, ah, she must be cold!”
И он еще раз подошел на нее посмотреть; платье немного завернулось, и половина правой ноги открылась до колена. Он вдруг отвернулся, почти в испуге, снял с себя теплое пальто, и, оставшись в стареньком сюртучишке, накрыл, стараясь не смотреть, обнаженное место.And once more he went to look at her; her dress had worked up a little and her right leg was half uncovered to the knee. He suddenly turned away almost in dismay, took off his warm overcoat, and, remaining in his wretched old jacket, covered it up, trying not to look at it.
Зажиганье дров, хождение на цыпочках, осматривание спящей, мечты в углу, потом опять осматривание спящей взяли много времени. Прошло два-три часа. И вот в это-то время у Кириллова успели побывать Верховенский и Липутин. Наконец и он задремал в углу. Раздался ее стон; она пробудилась, она звала его; он вскочил как преступник.A great deal of time was spent in righting the fire, stepping about on tiptoe, looking at the sleeping woman, dreaming in the corner, then looking at her again. Two or three hours had passed. During that time Verhovensky and Liputin had been at Kirillov’s. At last he, too, began to doze in the corner. He heard her groan; she waked up and called him; he jumped up like a criminal.
– Marie! Я было заснул… Ах, какой я подлец, Marie!“Marie, I was dropping asleep.… Ah, what a wretch I am, Marie!”
Она привстала, озираясь с удивлением, как бы не узнавая, где находится, и вдруг вся всполошилась в негодовании, в гневе.She sat up, looking about her with wonder, seeming not to recognise where she was, and suddenly leapt up in indignation and anger.
– Я заняла вашу постель, я заснула вне себя от усталости; как смели вы не разбудить меня? Как осмелились подумать, что я намерена быть вам в тягость?“I’ve taken your bed, I fell asleep so tired I didn’t know what I was doing; how dared you not wake me? How could you dare imagine I meant to be a burden to you?”
– Как мог я разбудить тебя, Marie?“How could I wake you, Marie?”
– Могли; должны были! Для вас тут нет другой постели, а я заняла вашу. Вы не должны были ставить меня в фальшивое положение. Или вы думаете, я приехала пользоваться вашими благодеяниями? Сейчас извольте занять вашу постель, а я лягу в углу на стульях…“You could, you ought to have! You’ve no other bed here, and I’ve taken yours. You had no business to put me into a false position. Or do you suppose that I’ve come to take advantage of your charity? Kindly get into your bed at once and I’ll lie down in the corner on some chairs.”
– Marie, столько нет стульев, да и нечего постлать.“Marie, there aren’t chairs enough, and there’s nothing to put on them.”
– Ну так просто на полу. Ведь вам же самому придется спать на полу. Я хочу на полу, сейчас, сейчас!“Then simply oil the floor. Or you’ll have to lie on the floor yourself. I want to lie on the floor at once, at once!”
Она встала, хотела шагнуть, но вдруг как бы сильнейшая судорожная боль разом отняла у ней все силы и всю решимость, и она с громким стоном опять упала на постель. Шатов подбежал, но Marie, спрятав лицо в подушки, захватила его руку и изо всей силы стала сжимать и ломать ее в своей руке. Так продолжалось с минуту.She stood up, tried to take a step, but suddenly a violent spasm of pain deprived her of all power and all determination, and with a loud groan she fell back on the bed. Shatov ran up, but Marie, hiding her face in the pillow, seized his hand and gripped and squeezed it with all her might. This lasted a minute.
– Marie, голубчик, если надо, тут есть доктор Френцель, мне знакомый, очень… Я бы сбегал к нему.“Marie darling, there’s a doctor Frenzel living here, a friend of mine.… I could run for him.”
– Вздор!“Nonsense!”
– Как вздор? Скажи, Marie, что у тебя болит? А то бы можно припарки… на живот, например… Это я и без доктора могу… А то горчишники.“What do you mean by nonsense? Tell me, Marie, what is it hurting you? For we might try fomentations … on the stomach for instance.… I can do that without a doctor.… Or else mustard poultices.”
– Что ж это? – странно спросила она, подымая голову и испуганно смотря на него.“What’s this,” she asked strangely, raising her head and looking at him in dismay.
< < <> > >
Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение
https://www.Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.
Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles