Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky Bilingual Book Russian/English Page 31

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Help us, buy us a cup of coffee
Aidez-nous en nous offrant une tasse de café

Бесы. Роман Федора Достоевского

Бесы. Роман Федора ДостоевскогоDemons, by Fyodor Dostoevsky
< < <> > >
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯPART III
Глава VChapter V
– То-есть что именно, Marie? – не понимал Шатов, – про что ты спрашиваешь? О боже, я совсем теряюсь, Marie, извини, что ничего не понимаю.“What’s what, Marie?” said Shatov, not understanding. “What are you asking about? Good heavens! I am quite bewildered, excuse my not understanding.”
– Эх отстаньте, не ваше дело понимать. Да и было бы очень смешно… – горько усмехнулась она. – Говорите мне про что-нибудь. Ходите по комнате и говорите. Не стойте подле меня и не глядите на меня, об этом особенно прошу вас в пятисотый раз!“Ach, let me alone; it’s not your business to understand. And it would be too absurd …” she said with a bitter smile. “Talk to me about something. Walk about the room and talk. Don’t stand over me and don’t look at me, I particularly ask you that for the five-hundredth time!”
Шатов стал ходить по комнате, смотря в пол и изо всех сил стараясь не взглянуть на нее.Shatov began walking up and down the room, looking at the floor, and doing his utmost not to glance at her.
Akirill.com
– Тут – не рассердись, Marie, умоляю тебя, – тут есть телятина, недалеко, и чай… Ты так мало давеча скушала…“There’s—don’t be angry, Marie, I entreat you—there’s some veal here, and there’s tea not far off.… You had so little before.”
Она брезгливо и злобно замахала рукой. Шатов в отчаянии прикусил язык.She made an angry gesture of disgust. Shatov bit his tongue in despair.
– Слушайте, я намерена здесь открыть переплетную, на разумных началах ассоциаций. Так как вы здесь живете, то как вы думаете: удастся или нет?“Listen, I intend to open a bookbinding business here, on rational co-operative principles. Since you live here what do you think of it, would it be successful?”
– Эх, Marie, у нас и книг-то не читают, да и нет их совсем. Да и станет он книгу переплетать?“Ech, Marie, people don’t read books here, and there are none here at all. And are they likely to begin binding them!”
– Кто он?“Who are they?”
– Здешний читатель и здешний житель вообще, Marie.“The local readers and inhabitants generally, Marie.”
– Ну так и говорите яснее, а то: он, а кто он – неизвестно. Грамматики не знаете.“Well, then, speak more clearly. They indeed, and one doesn’t know who they are. You don’t know grammar!”
– Это в духе языка, Marie, – пробормотал Шатов.“It’s in the spirit of the language,” Shatov muttered.
– Ах, подите вы с вашим духом, надоели. Почему здешний житель или читатель не станет переплетать?“Oh, get along with your spirit, you bore me. Why shouldn’t the local inhabitant or reader have his books bound?”
– Потому что читать книгу и ее переплетать это целых два периода развития, и огромных. Сначала он помаленьку читать приучается, веками, разумеется, но треплет книгу и валяет ее, считая за несерьезную вещь. Переплет же означает уже и уважение к книге, означает, что он не только читать полюбил, но и за дело признал. До этого периода еще вся Россия не дожила. Европа давно переплетает.“Because reading books and having them bound are two different stages of development, and there’s a vast gulf between them. To begin with, a man gradually gets used to reading, in the course of ages of course, but takes no care of his books and throws them about, not thinking them worth attention. But binding implies respect for books, and implies that not only he has grown fond of reading, but that he looks upon it as something of value. That period has not been reached anywhere in Russia yet. In Europe books have been bound for a long while.”
– Это хоть и по-педантски, но по крайней мере неглупо сказано и напоминает мне три года назад; вы иногда были довольно остроумны три года назад.“Though that’s pedantic, anyway, it’s not stupid, and reminds me of the time three years ago; you used to be rather clever sometimes three years ago.”
Она это высказала так же брезгливо, как и все прежние капризные свои фразы.She said this as disdainfully as her other capricious remarks.
– Marie, Marie, – в умилении обратился к ней Шатов, – о Marie! Если б ты знала, сколько в эти три года прошло и проехало! Я слышал потом, что ты будто бы презирала меня за перемену убеждений. Кого ж я бросил? Врагов живой жизни, устарелых либералишек, боящихся собственной независимости; лакеев мысли, врагов личности и свободы, дряхлых проповедников мертвечины и тухлятины! Что у них: старчество, золотая средина, самая мещанская, подлая бездарность, завистливое равенство, равенство без собственного достоинства, равенство, как сознает его лакей или как сознавал француз 93 года… А главное, везде мерзавцы, мерзавцы и мерзавцы!“Marie, Marie,” said Shatov, turning to her, much moved, “oh, Marie! If you only knew how much has happened in those three years! I heard afterwards that you despised me for changing my convictions. But what are the men I’ve broken with? The enemies of all true life, out-of-date Liberals who are afraid of their own independence, the flunkeys of thought, the enemies of individuality and freedom, the decrepit advocates of deadness and rottenness! All they have to offer is senility, a glorious mediocrity of the most bourgeois kind, contemptible shallowness, a jealous equality, equality without individual dignity, equality as it’s understood by flunkeys or by the French in ’93. And the worst of it is there are swarms of scoundrels among them, swarms of scoundrels!”
– Да, мерзавцев много, – отрывисто и болезненно проговорила она. Она лежала протянувшись, недвижимо и как бы боясь пошевелиться, откинувшись головой на подушку, несколько вбок, смотря в потолок утомленным, но горячим взглядом. Лицо ее было бледно, губы высохли и запеклись.“Yes, there are a lot of scoundrels,” she brought out abruptly with painful effort. She lay stretched out, motionless, as though afraid to move, with her head thrown back on the pillow, rather on one side, staring at the ceiling with exhausted but glowing eyes. Her face was pale, her lips were dry and hot.
– Ты сознаешь, Marie, сознаешь! – воскликнул Шатов. Она хотела было сделать отрицательный знак головой, и вдруг с нею сделалась прежняя судорога. Опять она спрятала лицо в подушку и опять изо всей силы целую минуту сжимала до боли руку подбежавшего и обезумевшего от ужаса Шатова.“You recognise it, Marie, you recognise it,” cried Shatov. She tried to shake her head, and suddenly the same spasm came over her again. Again she hid her face in the pillow, and again for a full minute she squeezed Shatov’s hand till it hurt. He had run up, beside himself with alarm.
– Marie, Marie! Но ведь это может быть очень серьезно, Marie!“Marie, Marie! But it may be very serious, Marie!”
– Молчите… Я не хочу, не хочу, – восклицала она почти в ярости, повертываясь опять вверх лицом; – не смейте глядеть на меня, с вашим состраданием! Ходите по комнате, говорите что-нибудь, говорите…“Be quiet … I won’t have it, I won’t have it,” she screamed almost furiously, turning her face upwards again. “Don’t dare to look at me with your sympathy! Walk about the room, say something, talk.…”
Шатов как потерянный начал было снова что-то бормотать.Shatov began muttering something again, like one distraught.
– Вы чем здесь занимаетесь? – спросила она с брезгливым нетерпением перебивая его.“What do you do here?” she asked, interrupting him with contemptuous impatience.
– На контору к купцу одному хожу. Я, Marie, если б особенно захотел, мог бы и здесь хорошие деньги доставать.“I work in a merchant’s office. I could get a fair amount of money even here if I cared to, Marie.”
– Тем для вас лучше…“So much the better for you.…”
– Ах, не подумай чего, Marie, я так сказал…“Oh, don’t suppose I meant anything, Marie. I said it without thinking.”
– А еще что делаете? Что проповедуете? Ведь вы не можете не проповедывать; таков характер!“And what do you do besides? What are you preaching? You can’t exist without preaching, that’s your character!”
– Бога проповедую, Marie.“I am preaching God, Marie.”
– В которого сами не верите. Этой идеи я никогда не могла понять.“In whom you don’t believe yourself. I never could see the idea of that.”
– Оставим, Marie, это потом.“Let’s leave that, Marie; we’ll talk of that later.”
– Что такое была здесь эта Марья Тимофеевна?“What sort of person was this Marya Timofyevna here?”
– Это тоже мы потом, Marie.“We’ll talk of that later too, Marie.”
– Не смейте мне делать такие замечания! Правда ли, что смерть эту можно отнести к злодейству… этих людей?“Don’t dare to say such things to me! Is it true that her death may have been caused by … the wickedness … of these people?”
– Непременно так, – проскрежетал Шатов.“Not a doubt of it,” growled Shatov.
Marie вдруг подняла голову и болезненно прокричала:Marie suddenly raised her head and cried out painfully:
– Не смейте мне больше говорить об этом, никогда не смейте, никогда не смейте!“Don’t dare speak of that to me again, don’t dare to, never, never!”
И она опять упала на постель в припадке той же судорожной боли; это уже в третий раз, но на этот раз стоны стали громче, обратились в крики.And she fell back in bed again, overcome by the same convulsive agony; it was the third time, but this time her groans were louder, in fact she screamed.
– О, несносный человек! О, нестерпимый человек! – металась она, уже не жалея себя, отталкивая стоявшего над нею Шатова.“Oh, you insufferable man! Oh, you unbearable man,” she cried, tossing about recklessly, and pushing away Shatov as he bent over her.
– Marie, я буду, что хочешь… я буду ходить, говорить…“Marie, I’ll do anything you like.… I’ll walk about and talk.…”
– Да неужто вы не видите, что началось?“Surely you must see that it has begun!”
– Что началось, Marie?“What’s begun, Marie?”
– А почем я знаю? Я разве тут знаю что-нибудь… О, проклятая! О, будь проклято всё заране!“How can I tell! Do I know anything about it?… I curse myself! Oh, curse it all from the beginning!”
– Marie, если б ты сказала, что начинается… а то я… что я пойму если так?“Marie, if you’d tell me what’s beginning … or else I … if you don’t, what am I to make of it?”
– Вы отвлеченный, бесполезный болтун. О, будь проклято всё на свете!“You are a useless, theoretical babbler. Oh, curse everything on earth!”
– Marie! Marie!“Marie, Marie!”
Он серьезно подумал, что с ней начинается помешательство.He seriously thought that she was beginning to go mad.
– Да неужели вы наконец не видите, что я мучаюсь родами, – приподнялась она, смотря на него со страшною, болезненною исказившею всё лицо ее злобой. – Будь он заране проклят, этот ребенок!“Surely you must see that I am in the agonies of childbirth,” she said, sitting up and gazing at him with a terrible, hysterical vindictiveness that distorted her whole face. “I curse him before he is born, this child!”
– Marie, – воскликнул Шатов, догадавшись наконец в чем дело, – Marie… Но что же ты не сказала заране? – спохватился он вдруг и с энергическою решимостью схватил свою фуражку.“Marie,” cried Shatov, realising at last what it meant. “Marie … but why didn’t you tell me before.” He pulled himself together at once and seized his cap with an air of vigorous determination.
– А я почем знала, входя сюда? – Неужто пришла бы к вам? Мне сказали, еще через десять дней! Куда же вы, куда же вы, не смейте!“How could I tell when I came in here? Should I have come to you if I’d known? I was told it would be another ten days! Where are you going?… Where are you going? You mustn’t dare!”
– За повивальною бабкой! я продам револьвер; прежде всего теперь деньги!“To fetch a midwife! I’ll sell the revolver. We must get money before anything else now.”
– Не смейте ничего, не смейте повивальную бабку, просто бабу, старуху, у меня в портмоне восемь гривен… Родят же деревенские бабы без бабок… А околею, так тем лучше…“Don’t dare to do anything, don’t dare to fetch a midwife! Bring a peasant woman, any old woman, I’ve eighty kopecks in my purse.… Peasant women have babies without midwives.… And if I die, so much the better.…”
– И баба будет, и старуха будет. Только как я, как я оставлю тебя одну, Marie!“You shall have a midwife and an old woman too. But how am I to leave you alone, Marie!”
Но сообразив, что лучше теперь оставить ее одну, несмотря на всё ее исступление, чем потом оставить без помощи, он, не слушая ее стонов, ни гневливых восклицаний, и надеясь на свои ноги, пустился сломя голову с лестницы.But reflecting that it was better to leave her alone now in spite of her desperate state than to leave her without help later, he paid no attention to her groans, nor her angry exclamations, but rushed downstairs, hurrying all he could.
III.III.

Прежде всего к Кириллову. Было уже около часу пополуночи. Кириллов стоял посреди комнаты.		First of all he went to Kirillov. It was by now about one o’clock in the night. Kirillov was standing in the middle of the room.
– Кириллов, жена родит!“Kirillov, my wife is in childbirth.”
– То-есть как?“How do you mean?”
– Родит, ребенка родит!“Childbirth, bearing a child!”
– Вы… не ошибаетесь?“You … are not mistaken?”
– О нет, нет, у ней судорги!.. Надо бабу, старуху какую-нибудь, непременно сейчас… Можно теперь достать? У вас было много старух…“Oh, no, no, she is in agonies! I want a woman, any old woman, I must have one at once.… Can you get one now? You used to have a lot of old women.…”
– Очень жаль, что я родить не умею, – задумчиво отвечал Кириллов, – то-есть не я родить не умею, а сделать так, чтобы родить, не умею… или… Нет, это я не умею сказать.“Very sorry that I am no good at childbearing,” Kirillov answered thoughtfully; “that is, not at childbearing, but at doing anything for childbearing … or … no, I don’t know how to say it.”
– То-есть вы не можете сами помочь в родах; но я не про то; старуху, старуху, я прошу бабу, сиделку, служанку!“You mean you can’t assist at a confinement yourself? But that’s not what I’ve come for. An old woman, I want a woman, a nurse, a servant!”
– Старуха будет, только может быть не сейчас. Если хотите, я вместо…“You shall have an old woman, but not directly, perhaps … If you like I’ll come instead.…”
– О, невозможно; я теперь к Виргинской, к бабке.“Oh, impossible; I am running to Madame Virginsky, the midwife, now.”
– Мерзавка!“A horrid woman!”
– О, да, Кириллов, да, но она лучше всех! О, да, все это будет без благоговения, без радости, брезгливо, с бранью, с богохульством – при такой великой тайне, появлении нового существа!.. О, она уж теперь проклинает его!..“Oh, yes, Kirillov, yes, but she is the best of them all. Yes, it’ll all be without reverence, without gladness, with contempt, with abuse, with blasphemy in the presence of so great a mystery, the coming of a new creature! Oh, she is cursing it already!”
– Если хотите, я…“If you like I’ll …”
– Нет, нет, а пока я буду бегать (о, я притащу Виргинскую!), вы иногда подходите к моей лестнице и тихонько прислушивайтесь, но не смейте входить, вы ее испугаете, ни за что не входите, вы только слушайте… на всякий ужасный случай. Ну если что крайнее случится, тогда войдите.“No, no, but while I’m running (oh, I’ll make Madame Virginsky come), will you go to the foot of my staircase and quietly listen? But don’t venture to go in, you’ll frighten her; don’t go in on any account, you must only listen … in case anything dreadful happens. If anything very bad happens, then run in.”
– Понимаю. Денег еще рубль. Вот. Я хотел завтра курицу, теперь не хочу. Бегите скорей, бегите изо всей силы. Самовар всю ночь.“I understand. I’ve another rouble. Here it is. I meant to have a fowl to-morrow, but now I don’t want to, make haste, run with all your might. There’s a samovar all the night.”
Кириллов ничего не знал о намерениях насчет Шатова, да и прежде никогда не знал о всей степени опасности ему угрожающей. Знал только, что у него какие-то старые счеты с “теми людьми”, и хотя сам был в это дело отчасти замешан, сообщенными ему из-за границы инструкциями (впрочем весьма поверхностными, ибо близко он ни в чем не участвовал), но в последнее время он всё бросил, все поручения, совершенно устранил себя от всяких дел, прежде же всего от “общего дела”, и предался жизни созерцательной. Петр Верховенский, в заседании, хотя и позвал Липутина к Кириллову, чтоб удостовериться, что тот примет, в данный момент, “дело Шатова” на себя, но однако в объяснениях с Кирилловым ни слова не сказал про Шатова, даже не намекнул, – вероятно считая не политичным, а Кириллова даже и неблагонадежным, и оставив до завтра, когда уже всё будет сделано, а Кириллову, стало быть, будет уже “всё равно”; по крайней мере так рассуждал о Кириллове Петр Степанович. Липутин тоже очень заметил, что о Шатове, несмотря на обещание, ни слова не было упомянуто, но Липутин был слишком взволнован, чтобы протестовать.Kirillov knew nothing of the present design against Shatov, nor had he had any idea in the past of the degree of danger that threatened him. He only knew that Shatov had some old scores with “those people,” and although he was to some extent involved with them himself through instructions he had received from abroad (not that these were of much consequence, however, for he had never taken any direct share in anything), yet of late he had given it all up, having left off doing anything especially for the “cause,” and devoted himself entirely to a life of contemplation. Although Pyotr Stepanovitch had at the meeting invited Liputin to go with him to Kirillov’s to make sure that the latter would take upon himself, at a given moment, the responsibility for the “Shatov business,” yet in his interview with Kirillov he had said no word about Shatov nor alluded to him in any way—probably considering it impolitic to do so, and thinking that Kirillov could not be relied upon. He put off speaking about it till next day, when it would be all over and would therefore not matter to Kirillov; such at least was Pyotr Stepanovitch’s judgment of him. Liputin, too, was struck by the fact that Shatov was not mentioned in spite of what Pyotr Stepanovitch had promised, but he was too much agitated to protest.
Как вихрь бежал Шатов в Муравьиную улицу, проклиная расстояние и не видя ему конца.Shatov ran like a hurricane to Virginsky’s house, cursing the distance and feeling it endless.
Надо было долго стучать у Виргинского: все давно уже спали. Но Шатов изо всей силы и безо всякой церемонии заколотил в ставню. Цепная собака на дворе рвалась и заливалась злобным лаем. Собаки всей улицы подхватили; поднялся собачий гам.He had to knock a long time at Virginsky’s; every one had been asleep a long while. But Shatov did not scruple to bang at the shutters with all his might. The dog chained up in the yard dashed about barking furiously. The dogs caught it up all along the street, and there was a regular babel of barking.
– Что вы стучите и чего вам угодно? – раздался наконец у окна мягкий и не соответственный “оскорблению” голос самого Виргинского. Ставня приотворилась, открылась и форточка.“Why are you knocking and what do you want?” Shatov heard at the window at last Virginsky’s gentle voice, betraying none of the resentment appropriate to the “outrage.” The shutter was pushed back a little and the casement was opened.
– Кто там, какой подлец? – злобно провизжал уже совершенно соответственный оскорблению женский голос старой девы, родственницы Виргинского.“Who’s there, what scoundrel is it?” shrilled a female voice which betrayed all the resentment appropriate to the “outrage.” It was the old maid, Virginsky’s relation.
– Я, Шатов, ко мне воротилась жена и теперь сейчас родит…“I am Shatov, my wife has come back to me and she is just confined.…”
– Ну пусть и родит, убирайтесь!“Well, let her be, get along.”
– Я за Ариной Прохоровной, я не уйду без Арины Прохоровны!“I’ve come for Arina Prohorovna; I won’t go without Arina Prohorovna!”
– Не может она ко всякому ходить. По ночам особая практика… Убирайтесь к Макшеевой и не смейте шуметь! – трещал обозленный женский голос. Слышно было, как Виргинский останавливал; но старая дева его отталкивала и не уступала.“She can’t attend to every one. Practice at night is a special line. Take yourself off to Maksheyev’s and don’t dare to make that din,” rattled the exasperated female voice. He could hear Virginsky checking her; but the old maid pushed him away and would not desist.
– Я не уйду! – прокричал опять Шатов.“I am not going away!” Shatov cried again.
– Подождите, подождите же! – прикрикнул наконец Виргинский, осилив деву, – прошу вас, Шатов, подождать пять минут, я разбужу Арину Прохоровну, и пожалуста не стучите и не кричите… О, как всё это ужасно!“Wait a little, wait a little,” Virginsky cried at last, overpowering the lady. “I beg you to wait five minutes, Shatov. I’ll wake Arina Prohorovna. Please don’t knock and don’t shout.… Oh, how awful it all is!”
Через пять бесконечных минут явилась Арина Прохоровна.After five endless minutes, Arina Prohorovna made her appearance.
– К вам жена приехала? – послышался из форточки ее голос, и к удивлению Шатова вовсе не злой, а так только по обыкновенному повелительный; но Арина Прохоровна иначе и не могла говорить.“Has your wife come?” Shatov heard her voice at the window, and to his surprise it was not at all ill-tempered, only as usual peremptory, but Arina Prohorovna could not speak except in a peremptory tone.
– Да, жена и родит.“Yes, my wife, and she is in labour.”
– Марья Игнатьевна?“Marya Ignatyevna?”
– Да, Марья Игнатьевна. Разумеется, Марья Игнатьевна! Наступило молчание. Шатов ждал. В доме перешептывались.“Yes, Marya Ignatyevna. Of course it’s Marya Ignatyevna.” A silence followed. Shatov waited. He heard a whispering in the house.
– Она давно приехала? – спросила опять m-me Виргинская.“Has she been here long?” Madame Virginsky asked again.
– Сегодня вечером, в восемь часов. Пожалуста поскорей. Опять пошептались, опять как будто посоветовались.“She came this evening at eight o’clock. Please make haste.” Again he heard whispering, as though they were consulting.
– Слушайте, вы не ошибаетесь? Она сама вас послала за мной?“Listen, you are not making a mistake? Did she send you for me herself?”
– Нет, она не посылала за вами, она хочет бабу, простую бабу, чтобы меня не обременять расходами, но не беспокойтесь, я заплачу.“No, she didn’t send for you, she wants a peasant woman, so as not to burden me with expense, but don’t be afraid, I’ll pay you.”
– Хорошо, приду, заплатите или нет. Я всегда ценила независимые чувства Марьи Игнатьевны, хотя она может быть не помнит меня. Есть у вас самые необходимые вещи?“Very good, I’ll come, whether you pay or not. I always thought highly of Marya Ignatyevna for the independence of her sentiments, though perhaps she won’t remember me. Have you got the most necessary things?”
– Ничего нет, но всё будет, будет, будет… “Есть же и в этих людях великодушие!” думал Шатов, направляясь к Лямшину. “Убеждения и человек – это, кажется, две вещи во многом различные. Я может быть много виноват пред ними!.. Все виноваты, все виноваты и… если бы в этом все убедились!..”“I’ve nothing, but I’ll get everything, everything.”
“There is something generous even in these people,” Shatov reflected, as he set off to Lyamshin’s. “The convictions and the man are two very different things, very likely I’ve been very unfair to them!… We are all to blame, we are all to blame … and if only all were convinced of it!”
У Лямшина пришлось стучать недолго; к удивлению, он мигом отворил форточку, вскочив с постели босой и в белье, рискуя насморком; а он очень был мнителен и постоянно заботился о своем здоровье. Но была особая причина такой чуткости и поспешности: Лямшин трепетал весь вечер и до сих пор еще не мог заснуть от волнения вследствие заседания у наших; ему всё мерещилось посещение некоторых незваных и уже совсем нежеланных гостей. Известие о доносе Шатова больше всего его мучило… И вот вдруг как нарочно, так ужасно громко застучали в окошко!..He had not to knock long at Lyamshin’s; the latter, to Shatov’s surprise, opened his casement at once, jumping out of bed, barefoot and in his night-clothes at the risk of catching cold; and he was hypochondriacal and always anxious about his health. But there was a special cause for such alertness and haste: Lyamshin had been in a tremor all the evening, and had not been able to sleep for excitement after the meeting of the quintet; he was haunted by the dread of uninvited and undesired visitors. The news of Shatov’s giving information tormented him more than anything.… And suddenly there was this terrible loud knocking at the window as though to justify his fears.
Он до того струсил, увидав Шатова, что тотчас же захлопнул форточку и убежал на кровать. Шатов стал неистово стучать и кричать.He was so frightened at seeing Shatov that he at once slammed the casement and jumped back into bed. Shatov began furiously knocking and shouting.
– Как вы смеете так стучать среди ночи? – грозно, но замирая от страху, крикнул Лямшин, по крайней мере минуты через две решившись отворить снова форточку и убедившись наконец, что Шатов пришел один.“How dare you knock like that in the middle of the night?” shouted Lyamshin, in a threatening voice, though he was numb with fear, when at least two minutes later he ventured to open the casement again, and was at last convinced that Shatov had come alone.
– Вот вам револьвер; берите обратно, давайте пятнадцать рублей.“Here’s your revolver for you; take it back, give me fifteen roubles.”
– Что это, вы пьяны? Это разбой; я только простужусь. Постойте, я сейчас плед накину.“What’s the matter, are you drunk? This is outrageous, I shall simply catch cold. Wait a minute, I’ll just throw my rug over me.”
– Сейчас давайте пятнадцать рублей. Если не дадите, буду стучать и кричать до зари; я у вас раму выбью.“Give me fifteen roubles at once. If you don’t give it me, I’ll knock and shout till daybreak; I’ll break your window-frame.”
– А я закричу караул, и вас в каталашку возьмут.“And I’ll shout police and you’ll be taken to the lock-up.”
– А я немой что ли? Я не закричу караул? Кому бояться караула, вам или мне?
Akirill.com
“And am I dumb? Can’t I shout ‘police’ too? Which of us has most reason to be afraid of the police, you or I?”
– И вы можете питать такие подлые убеждения… Я знаю, на что вы намекаете… Стойте, стойте, ради бога не стучите! Помилуйте, у кого деньги ночью? Ну зачем вам деньги, если вы не пьяны?“And you can hold such contemptible opinions! I know what you are hinting at.… Stop, stop, for God’s sake don’t go on knocking! Upon my word, who has money at night? What do you want money for, unless you are drunk?”
– Ко мне жена воротилась. Я вам десять рублей скинул, я ни разу не стрелял; берите револьвер, берите сию минуту.“My wife has come back. I’ve taken ten roubles off the price, I haven’t fired it once; take the revolver, take it this minute!”
Лямшин машинально протянул из форточки руку и принял револьвер; подождал, и вдруг, быстро выскочив головой из форточки, пролепетал как бы не помня себя и с ознобом в спине:Lyamshin mechanically put his hand out of the casement and took the revolver; he waited a little, and suddenly thrusting his head out of the casement, and with a shiver running down his spine, faltered as though he were beside himself.
– Вы врете, к вам совсем не пришла жена. Это… это вы просто хотите куда-нибудь убежать.“You are lying, your wife hasn’t come back to you.… It’s … it’s simply that you want to run away.”
– Дурак вы, куда мне бежать? Это ваш Петр Верховенский пусть бежит, а не я. Я был сейчас у бабки Виргинской, и она тотчас согласилась ко мне придти. Справьтесь. Жена мучается; нужны деньги; давайте денег!“You are a fool. Where should I run to? It’s for your Pyotr Verhovensky to run away, not for me. I’ve just been to the midwife, Madame Virginsky, and she consented at once to come to me. You can ask them. My wife is in agony; I need the money; give it me!”
Целый фейерверк идей блеснул в изворотливом уме Лямшина. Всё вдруг приняло другой оборот, но всё еще страх не давал рассудить.A swarm of ideas flared up in Lyamshin’s crafty mind like a shower of fireworks. It all suddenly took a different colour, though still panic prevented him from reflecting.
– Да как же… ведь вы не живете с женой?“But how … you are not living with your wife?”
– А я вам голову пробью за такие вопросы.“I’ll break your skull for questions like that.”
– Ах бог мой, простите, понимаю, меня только ошеломило… Но я понимаю, понимаю. Но… но – неужели Арина Прохоровна придет? Вы сказали сейчас, что она пошла? Знаете, ведь это неправда. Видите, видите, видите, как вы говорите неправду на каждом шагу.“Oh dear, I understand, forgive me, I was struck all of a heap.… But I understand, I understand … is Arina Prohorovna really coming? You said just now that she had gone? You know, that’s not true. You see, you see, you see what lies you tell at every step.”
– Она наверно теперь у жены сидит, не задерживайте, я не виноват, что вы глупы.“By now, she must be with my wife … don’t keep me … it’s not my fault you are a fool.”
– Неправда, я не глуп. Извините меня, никак не могу… И он, совсем уже потерявшись, в третий раз стал опять запирать, но Шатов так завопил, что он мигом опять выставился.“That’s a lie, I am not a fool. Excuse me, I really can’t …” And utterly distraught he began shutting the casement again for the third time, but Shatov gave such a yell that he put his head out again.
– Но это совершенное посягновение на личность? Чего вы от меня требуете, ну чего, чего, формулируйте. И заметьте, заметьте себе, среди такой ночи!“But this is simply an unprovoked assault! What do you want of me, what is it, what is it, formulate it? And think, only think, it’s the middle of the night!”
– Пятнадцать рублей требую, баранья голова!“I want fifteen roubles, you sheep’s-head!”
– Но я, может, вовсе не хочу брать назад револьвер. Вы не имеете права. Вы купили вещь – и всё кончено, и не имеете права. Я такую сумму ночью ни за что не могу. Где я достану такую сумму?“But perhaps I don’t care to take back the revolver. You have no right to force me. You bought the thing and the matter is settled, and you’ve no right.… I can’t give you a sum like that in the night, anyhow. Where am I to get a sum like that?”
– У тебя всегда деньги есть; я тебе сбавил десять рублей, но ты известный жиденок.“You always have money. I’ve taken ten roubles off the price, but every one knows you are a skinflint.”
– Приходите послезавтра, – слышите, послезавтра утром, ровно в двенадцать часов, и я всё отдам, всё, не правда ли?“Come the day after to-morrow, do you hear, the day after to-morrow at twelve o’clock, and I’ll give you the whole of it, that will do, won’t it?”
Шатов в третий раз неистово застучал в раму:Shatov knocked furiously at the window-frame for the third time.
– Давай десять рублей, а завтра чем свет утром пять.“Give me ten roubles, and to-morrow early the other five.”
– Нет, послезавтра утром пять, а завтра ей-богу не будет. Лучше и не приходите, лучше не приходите.“No, the day after to-morrow the other five, to-morrow I swear I shan’t have it. You’d better not come, you’d better not come.”
– Давай десять; о, подлец!“Give me ten, you scoundrel!”
– За что же вы так ругаетесь? Подождите, надобно засветить; вы вот стекло выбили… Кто по ночам так ругается? Вот! – протянул он из окна бумажку.“Why are you so abusive. Wait a minute, I must light a candle; you’ve broken the window.… Nobody swears like that at night. Here you are!” He held a note to him out of the window.
Шатов схватил – бумажка была пятирублевая.Shatov seized it—it was a note for five roubles.
– Ей-богу не могу, хоть зарежьте, не могу, послезавтра всё могу, а теперь ничего не могу.“On my honour I can’t do more, if you were to murder me, I couldn’t; the day after to-morrow I can give you it all, but now I can do nothing.”
– Не уйду! – заревел Шатов.“I am not going away!” roared Shatov.
– Ну вот берите, вот еще, видите еще, а больше не дам. Ну хоть орите во всё горло, не дам, ну хоть что бы там ни было, не дам; не дам, и не дам!“Very well, take it, here’s some more, see, here’s some more, and I won’t give more. You can shout at the top of your voice, but I won’t give more, I won’t, whatever happens, I won’t, I won’t.”
Он был в исступлении, в отчаянии, в поту. Две кредитки, которые он еще выдал, были рублевые. Всего скопилось у Шатова семь рублей.He was in a perfect frenzy, desperate and perspiring. The two notes he had just given him were each for a rouble. Shatov had seven roubles altogether now.
– Ну чорт с тобой, завтра приду. Изобью тебя, Лямшин, если не приготовишь восьми рублей.“Well, damn you, then, I’ll come to-morrow. I’ll thrash you, Lyamshin, if you don’t give me the other eight.”
“А дома-то меня не будет, дурак!” быстро подумал про себя Лямшин.“You won’t find me at home, you fool!” Lyamshin reflected quickly.
– Стойте, стойте! – неистово закричал он вслед Шатову, который уже побежал. – Стойте, воротитесь. Скажите пожалуста, это правду вы сказали, что к вам воротилась жена?“Stay, stay!” he shouted frantically after Shatov, who was already running off. “Stay, come back. Tell me please, is it true what you said that your wife has come back?”
– Дурак! – плюнул Шатов и побежал что было мочи домой.“Fool!” cried Shatov, with a gesture of disgust, and ran home as hard as he could.
IV.IV
Замечу, что Арина Прохоровна ничего не знала о вчерашних намерениях, принятых в заседании. Виргинский, возвратясь домой, пораженный и ослабевший, не осмелился сообщить ей принятое решение; но всё-таки не утерпел и открыл половину, – то-есть всё известие, сообщенное Верховенским о непременном намерении Шатова донести; но тут же заявил, что несовсем доверяет известию. Арина Прохоровна испугалась ужасно. Вот почему, когда прибежал за нею Шатов, она, несмотря на то, что была утомлена, промаявшись с одною родильницей всю прошлую ночь, немедленно решилась пойти. Она всегда была уверена, что “такая дрянь, как Шатов, способен на гражданскую подлость”; но прибытие Марьи Игнатьевны подводило дело под новую точку зрения. Испуг Шатова, отчаянный тон его просьб, мольбы о помощи обозначали переворот в чувствах предателя: человек, решившийся даже предать себя, чтобы только погубить других – кажется, имел бы другой вид и тон, чем представлялось в действительности. Одним словом, Арина Прохоровна решилась рассмотреть всё сама своими глазами. Виргинский остался очень доволен ее решимостью, -как будто пять пудов с него сняли! У него даже родилась надежда: вид Шатова показался ему в высшей степени несоответственным предположению Верховенского…I may mention that Anna Prohorovna knew nothing of the resolutions that had been taken at the meeting the day before. On returning home overwhelmed and exhausted, Virginsky had not ventured to tell her of the decision that had been taken, yet he could not refrain from telling her half—that is, all that Verhovensky had told them of the certainty of Shatov’s intention to betray them; but he added at the same time that he did not quite believe it. Arina Prohorovna was terribly alarmed. This was why she decided at once to go when Shatov came to fetch her, though she was tired out, as she had been hard at work at a confinement all the night before. She had always been convinced that “a wretched creature like Shatov was capable of any political baseness,” but the arrival of Marya Ignatyevna put things in a different light. Shatov’s alarm, the despairing tone of his entreaties, the way he begged for help, clearly showed a complete change of feeling in the traitor: a man who was ready to betray himself merely for the sake of ruining others would, she thought, have had a different air and tone. In short, Arina Prohorovna resolved to look into the matter for herself, with her own eyes. Virginsky was very glad of her decision, he felt as though a hundredweight had been lifted off him! He even began to feel hopeful: Shatov’s appearance seemed to him utterly incompatible with Verhovensky’s supposition.
Шатов не ошибся; возвратясь он уже застал Арину Прохоровну у Marie. Она только что приехала, с презрением прогнала Кириллова, торчавшего внизу лестницы; наскоро познакомилась с Marie, которая за прежнюю знакомую ее не признала; нашла ее в “сквернейшем положении”, то-есть злобною, расстроенною и в “самом малодушном отчаянии” и – в каких-нибудь пять минут одержала решительный верх над всеми ее возражениями.Shatov was not mistaken: on getting home he found Arina Prohorovna already with Marie. She had just arrived, had contemptuously dismissed Kirillov, whom she found hanging about the foot of the stairs, had hastily introduced herself to Marie, who had not recognised her as her former acquaintance, found her in “a very bad way,” that is ill-tempered, irritable and in “a state of cowardly despair,” and within five minutes had completely silenced all her protests.
Akirill.com
– Чего вы наладили, что не хотите дорогой акушерки? – говорила она в ту самую минуту как входил Шатов, – совершенный вздор, фальшивые мысли от ненормальности вашего положения. С помощью простой какой-нибудь старухи, простонародной бабки, вам пятьдесят шансов кончить худо; а уж тут хлопот и расходов будет больше, чем с дорогою акушеркой. Почему вы знаете, что я дорогая акушерка? Заплатите после, я с вас лишнего не возьму, а за успех поручусь; со мной не умрете, не таких видывала. Да и ребенка хоть завтра же вам отправлю в приют, а потом в деревню на воспитание, тем и дело с концом. А там вы выздоравливаете, принимаетесь за разумный труд и в очень короткий срок вознаграждаете Шатова за помещение и расходы, которые вовсе будут не так велики…“Why do you keep on that you don’t want an expensive midwife?” she was saying at the moment when Shatov came in. “That’s perfect nonsense, it’s a false idea arising from the abnormality of your condition. In the hands of some ordinary old woman, some peasant midwife, you’d have fifty chances of going wrong and then you’d have more bother and expense than with a regular midwife. How do you know I am an expensive midwife? You can pay afterwards; I won’t charge you much and I answer for my success; you won’t die in my hands, I’ve seen worse cases than yours. And I can send the baby to a foundling asylum to-morrow, if you like, and then to be brought up in the country, and that’s all it will mean. And meantime you’ll grow strong again, take up some rational work, and in a very short time you’ll repay Shatov for sheltering you and for the expense, which will not be so great.”
– Я не то… Я не в праве обременять…“It’s not that … I’ve no right to be a burden.…”
– Рациональные и гражданские чувства, но поверьте, что Шатов ничего почти не истратит, если захочет из фантастического господина обратиться хоть в капельку в человека верных идей. Стоит только не делать глупостей, не бить в барабан, не бегать высуня язык по городу. Не держать его за руки, так он к утру подымет пожалуй всех здешних докторов; поднял же всех собак у меня на улице. Докторов не надо, я уже сказала, что ручаюсь за всё. Старуху пожалуй еще можно нанять для прислуги, это ничего не стоит. Впрочем он и сам может на что-нибудь пригодиться, не на одни только глупости. Руки есть, ноги есть, в аптеку сбегает, без всякого оскорбления ваших чувств благодеянием. Какое чорт благодеяние! Разве не он вас привел к этому положению? Разве не он поссорил вас с тем семейством, где вы были в гувернантках, с эгоистическою целью на вас жениться? Ведь мы слышали… Впрочем он сам сейчас прибежал как ошалелый и накричал на всю улицу. Я ни к кому не навязываюсь и пришла единственно для вас, из принципа, что все наши обязаны солидарностью; я ему заявила это, еще не выходя из дому. Если я по-вашему лишняя, то прощайте; только не вышло бы беды, которую так легко устранить.“Rational feelings and worthy of a citizen, but you can take my word for it, Shatov will spend scarcely anything, if he is willing to become ever so little a man of sound ideas instead of the fantastic person he is. He has only not to do anything stupid, not to raise an alarm, not to run about the town with his tongue out. If we don’t restrain him he will be knocking up all the doctors of the town before the morning; he waked all the dogs in my street. There’s no need of doctors I’ve said already. I’ll answer for everything. You can hire an old woman if you like to wait on you, that won’t cost much. Though he too can do something besides the silly things he’s been doing. He’s got hands and feet, he can run to the chemist’s without offending your feelings by being too benevolent. As though it were a case of benevolence! Hasn’t he brought you into this position? Didn’t he make you break with the family in which you were a governess, with the egoistic object of marrying you? We heard of it, you know … though he did run for me like one possessed and yell so all the street could hear. I won’t force myself upon anyone and have come only for your sake, on the principle that all of us are bound to hold together! And I told him so before I left the house. If you think I am in the way, good-bye, I only hope you won’t have trouble which might so easily be averted.”
И она даже поднялась со стула.And she positively got up from the chair.
Marie была так беспомощна, до того страдала и, надо правду сказать, до того пугалась предстоящего, что не посмела ее отпустить. Но эта женщина стала ей вдруг ненавистна: совсем не о том она говорила, совсем не то было в душе Marie! Но пророчество о возможной смерти в руках неопытной повитухи победило отвращение. Зато к Шатову она стала с этой минуты еще требовательнее, еще беспощаднее. Дошло наконец до того, что запретила ему не только смотреть на себя, но и стоять к себе лицом. Мучения становились сильнее. Проклятия, даже брань становились всё неистовее.Marie was so helpless, in such pain, and—the truth must be confessed—so frightened of what was before her that she dared not let her go. But this woman was suddenly hateful to her, what she said was not what she wanted, there was something quite different in Marie’s soul. Yet the prediction that she might possibly die in the hands of an inexperienced peasant woman overcame her aversion. But she made up for it by being more exacting and more ruthless than ever with Shatov. She ended by forbidding him not only to look at her but even to stand facing her. Her pains became more violent. Her curses, her abuse became more and more frantic.
– Э, да мы его вышлем, – отрезала Арина Прохоровна, – на нем лица нет, он только вас пугает; побледнел как мертвец! Вам-то чего, скажите пожалуста, смешной чудак? Вот комедия!“Ech, we’ll send him away,” Arina Prohorovna rapped out. “I don’t know what he looks like, he is simply frightening you; he is as white as a corpse! What is it to you, tell me please, you absurd fellow? What a farce!”
Шатов не отвечал; он решился ничего не отвечать.Shatov made no reply, he made up his mind to say nothing.
– Видала я глупых отцов в таких случаях, тоже с ума сходят. Но ведь те по крайней мере…“I’ve seen many a foolish father, half crazy in such cases. But they, at any rate …”
– Перестаньте или бросьте меня, чтоб я околела! Чтобы ни слова не говорили! Не хочу, не хочу! – раскричалась Marie.“Be quiet or leave me to die! Don’t say another word! I won’t have it, I won’t have it!” screamed Marie.
– Ни слова не говорить нельзя, если вы сами не лишились рассудка; так я и понимаю об вас в этом положении, По крайней мере надо о деле: скажите, заготовлено у вас что-нибудь? Отвечайте вы, Шатов, ей не до того.“It’s impossible not to say another word, if you are not out of your mind, as I think you are in your condition. We must talk of what we want, anyway: tell me, have you anything ready? You answer, Shatov, she is incapable.”
– Скажите, что именно надобно?“Tell me what’s needed?”
– Значит, ничего не заготовлено.“That means you’ve nothing ready.”
Она высчитала всё необходимое нужное, и надо отдать ей справедливость, ограничилась самым крайне-необходимым, до нищенства. Кое-что нашлось у Шатова. Marie вынула ключ и протянула ему, чтоб он поискал в ее саквояже. Так как у него дрожали руки, то он и прокопался несколько дольше, чем следовало, отпирая незнакомый замок. Marie вышла из себя, но когда подскочила Арина Прохоровна, чтоб отнять у него ключ, то ни за что не позволила ей заглянуть в свой сак и с блажным криком и плачем настояла, чтобы сак отпирал один Шатов.She reckoned up all that was quite necessary, and one must do her the justice to say she only asked for what was absolutely indispensable, the barest necessaries. Some things Shatov had. Marie took out her key and held it out to him, for him to look in her bag. As his hands shook he was longer than he should have been opening the unfamiliar lock. Marie flew into a rage, but when Arina Prohorovna rushed up to take the key from him, she would not allow her on any account to look into her bag and with peevish cries and tears insisted that no one should open the bag but Shatov.
За иными вещами приходилось сбегать к Кириллову. Чуть только Шатов повернулся идти, она тотчас стала неистово звать его назад и успокоилась лишь тогда, когда опрометью воротившийся с лестницы Шатов разъяснил ей, что уходит лишь на минуту, за самым необходимым, и тотчас опять воротится.Some things he had to fetch from Kirillov’s. No sooner had Shatov turned to go for them than she began frantically calling him back and was only quieted when Shatov had rushed impetuously back from the stairs, and explained that he should only be gone a minute to fetch something indispensable and would be back at once.
< < <> > >
Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение
https://www.Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.
Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles