Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Бесы. Роман Федора Достоевского
| Бесы. Роман Федора Достоевского | Demons, by Fyodor Dostoevsky |
| < < < | > > > |
| ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ | PART III |
| Глава V | Chapter V |
| – Ну, на вас трудно, барыня, угодить, – рассмеялась Арина Прохоровна: – то стой лицом к стене и не смей на вас посмотреть, то не смей даже и на минутку отлучиться, заплачете. Ведь он этак что-нибудь пожалуй подумает. Ну, ну, не блажите, не кукситесь, я ведь смеюсь. | “Well, my lady, it’s hard to please you,” laughed Arina Prohorovna, “one minute he must stand with his face to the wall and not dare to look at you, and the next he mustn’t be gone for a minute, or you begin crying. He may begin to imagine something. Come, come, don’t be silly, don’t blubber, I was laughing, you know.” |
| – Он не смеет ничего подумать. | “He won’t dare to imagine anything.” |
| – Та-та-та, если бы не был в вас влюблен как баран, не бегал бы по улицам высуня язык и не поднял бы по городу всех собак. Он у меня раму выбил. | “Tut, tut, tut, if he didn’t love you like a sheep he wouldn’t run about the streets with his tongue out and wouldn’t have roused all the dogs in the town. He broke my window-frame.” |
| V. | V. |
| Шатов застал Кириллова, всё еще ходившего из угла в угол по комнате, до того рассеянным, что тот даже забыл о приезде жены, слушал и не понимал. | He found Kirillov still pacing up and down his room so preoccupied that he had forgotten the arrival of Shatov’s wife, and heard what he said without understanding him. |
| – Ах да, – вспомнил он вдруг, как бы отрываясь с усилием и только на миг от какой-то увлекавшей его идеи, – да… старуха… Жена или старуха? Постойте: и жена и старуха, так? Помню; ходил; старуха придет, только не сейчас. Берите подушку. Еще что? Да… Постойте, бывают с вами, Шатов, – минуты вечной гармония? | “Oh, yes!” he recollected suddenly, as though tearing himself with an effort and only for an instant from some absorbing idea, “yes … an old woman.… A wife or an old woman? Stay a minute: a wife and an old woman, is that it? I remember. I’ve been, the old woman will come, only not just now. Take the pillow. Is there anything else? Yes.… Stay, do you have moments of the eternal harmony, Shatov?” |
| – Знаете, Кириллов, вам нельзя больше не спать по ночам. Кириллов очнулся и – странно – заговорил гораздо складнее, чем даже всегда говорил; видно было, что он давно уже всё это формулировал и может быть записал: | “You know, Kirillov, you mustn’t go on staying up every night.” Kirillov came out of his reverie and, strange to say, spoke far more coherently than he usually did; it was clear that he had formulated it long ago and perhaps written it down. |
| – Есть секунды, их всего зараз приходит пять или шесть, и вы вдруг чувствуете присутствие вечной гармонии, совершенно достигнутой. Это не земное; я не про то, что оно небесное, а про то, что человек в земном виде не может перенести. Надо перемениться физически или умереть, Это чувство ясное и неоспоримое. Как будто вдруг ощущаете всю природу я вдруг говорите: да, это правда. Бог, когда мир создавал, то в конце каждого дня создания говорил: “да, это правда, это хорошо”. Это… это не умиление, а только так, радость. Вы не прощаете ничего, потому что прощать уже нечего. Вы не то что любите, о – тут выше любви! Всего страшнее, что так ужасно ясно и такая радость. Если более пяти секунд – то душа не выдержит и должна исчезнуть. В эти пять секунд я проживаю жизнь и за них отдам всю мою жизнь, потому что стоит. Чтобы выдержать десять секунд, надо перемениться физически. Я думаю, человек должен перестать родить. К чему дети, к чему развитие, коли цель достигнута? В Евангелии сказано, что в воскресении не будут родить, а будут как ангелы божии. Намек. Ваша жена родит? | “There are seconds—they come five or six at a time—when you suddenly feel the presence of the eternal harmony perfectly attained. It’s something not earthly—I don’t mean in the sense that it’s heavenly—but in that sense that man cannot endure it in his earthly aspect. He must be physically changed or die. This feeling is clear and unmistakable; it’s as though you apprehend all nature and suddenly say, ‘Yes, that’s right.’ God, when He created the world, said at the end of each day of creation, ‘Yes, it’s right, it’s good.’ It … it’s not being deeply moved, but simply joy. You don’t forgive anything because there is no more need of forgiveness. It’s not that you love—oh, there’s something in it higher than love—what’s most awful is that it’s terribly clear and such joy. If it lasted more than five seconds, the soul could not endure it and must perish. In those five seconds I live through a lifetime, and I’d give my whole life for them, because they are worth it. To endure ten seconds one must be physically changed. I think man ought to give up having children—what’s the use of children, what’s the use of evolution when the goal has been attained? In the gospel it is written that there will be no child-bearing in the resurrection, but that men will be like the angels of the Lord. That’s a hint. Is your wife bearing a child?” Akirill.com |
| – Кириллов, это часто приходит? | “Kirillov, does this often happen?” |
| – В три дня раз, в неделю раз. | “Once in three days, or once a week.” |
| – У вас нет падучей? | “Don’t you have fits, perhaps?” |
| – Нет. | “No.” |
| – Значит, будет. Берегитесь, Кириллов, я слышал, что именно так падучая начинается. Мне один эпилептик подробно описывал это предварительное ощущение пред припадком, точь-в-точь как вы; пять секунд и он назначал и говорил, что более нельзя вынести. Вспомните Магометов кувшин, не успевший пролиться, пока он облетел на коне своем рай. Кувшин – это те же пять секунд; слишком напоминает вашу гармонию, а Магомет был эпилептик. Берегитесь, Кириллов, падучая! | “Well, you will. Be careful, Kirillov. I’ve heard that’s just how fits begin. An epileptic described exactly that sensation before a fit, word for word as you’ve done. He mentioned five seconds, too, and said that more could not be endured. Remember Mahomet’s pitcher from which no drop of water was spilt while he circled Paradise on his horse. That was a case of five seconds too; that’s too much like your eternal harmony, and Mahomet was an epileptic. Be careful, Kirillov, it’s epilepsy!” |
| – Не успеет, – тихо усмехнулся Кириллов. | “It won’t have time,” Kirillov smiled gently. |
| VI. | VI. |
| Ночь проходила. Шатова посылали, бранили, призывали. Marie дошла до последней степени страха за свою жизнь. Она кричала, что хочет жить “непременно, непременно!” и боится умереть: “не надо, не надо!” повторяла она. Если бы не Арина Прохоровна, то было бы очень плохо. Мало-по-малу она совершенно овладела пациенткой. Та стала слушаться каждого слова ее, каждого окрика, как ребенок. Арина Прохоровна брала строгостью, а не лаской, зато работала мастерски. Стало рассветать. Арина Прохоровна вдруг выдумала, что Шатов сейчас выбегал на лестницу и богу молился, и стала смеяться. Marie тоже засмеялась злобно, язвительно, точно ей легче было от этого смеха. Наконец Шатова выгнали совсем. Наступило сырое, холодное утро. Он приник лицом к стене, в углу, точь-в-точь как накануне, когда входил Эркель. Он дрожал как лист, боялся думать, но ум его цеплялся мыслию за всё представлявшееся, как бывает во сне. Мечты беспрерывно увлекали его и беспрерывно обрывались как гнилые нитки. Из комнаты раздались наконец уже не стоны, а ужасные, чисто-животные кряки, невыносимые, невозможные. Он хотел было заткнуть уши, но не мог, и упал на колена, бессознательно повторяя: “Marie, Marie!” И вот наконец раздался крик, новый крик, от которого Шатов вздрогнул и вскочил с колен, крик младенца, слабый, надтреснутый. Он перекрестился и бросился в комнату. В руках у Арины Прохоровны кричало и копошилось крошечными ручками и ножками маленькое, красное, сморщенное существо, беспомощное до ужаса и зависящее как пылинка от первого дуновения ветра, но кричавшее и заявлявшее о себе, как будто тоже имело какое-то самое полное право на жизнь… Marie лежала как без чувств, но через минуту открыла глаза и странно, странно поглядела на Шатова: совсем какой-то новый был этот взгляд, какой именно, он еще понять был не в силах, но никогда прежде он не знал и не помнил у ней такого взгляда. | The night was passing. Shatov was sent hither and thither, abused, called back. Marie was reduced to the most abject terror for life. She screamed that she wanted to live, that “she must, she must,” and was afraid to die. “I don’t want to, I don’t want to!” she repeated. If Arina Prohorovna had not been there, things would have gone very badly. By degrees she gained complete control of the patient—who began to obey every word, every order from her like a child. Arina Prohorovna ruled by sternness not by kindness, but she was first-rate at her work. It began to get light … Arina Prohorovna suddenly imagined that Shatov had just run out on to the stairs to say his prayers and began laughing. Marie laughed too, spitefully, malignantly, as though such laughter relieved her. At last they drove Shatov away altogether. A damp, cold morning dawned. He pressed his face to the wall in the corner just as he had done the evening before when Erkel came. He was trembling like a leaf, afraid to think, but his mind caught at every thought as it does in dreams. He was continually being carried away by day-dreams, which snapped off short like a rotten thread. From the room came no longer groans but awful animal cries, unendurable, incredible. He tried to stop up his ears, but could not, and he fell on his knees, repeating unconsciously, “Marie, Marie!” Then suddenly he heard a cry, a new cry, which made Shatov start and jump up from his knees, the cry of a baby, a weak discordant cry. He crossed himself and rushed into the room. Arina Prohorovna held in her hands a little red wrinkled creature, screaming, and moving its little arms and legs, fearfully helpless, and looking as though it could be blown away by a puff of wind, but screaming and seeming to assert its full right to live. Marie was lying as though insensible, but a minute later she opened her eyes, and bent a strange, strange look on Shatov: it was something quite new, that look. What it meant exactly he was not able to understand yet, but he had never known such a look on her face before. |
| – Мальчик? Мальчик? – болезненным голосом спросила она Арину Прохоровну. | “Is it a boy? Is it a boy?” she asked Arina Prohorovna in an exhausted voice. |
| – Мальчишка! – крикнула та в ответ, увертывая ребенка. На мгновение, когда она уже увертела его и собиралась положить поперек кровати, между двумя подушками, она передала его подержать Шатову. Marie, как-то исподтишка и как будто боясь Арины Прохоровны, кивнула ему. Тот сейчас понял и поднес показать ей младенца. | “It is a boy,” the latter shouted in reply, as she bound up the child. When she had bound him up and was about to lay him across the bed between the two pillows, she gave him to Shatov for a minute to hold. Marie signed to him on the sly as though afraid of Arina Prohorovna. He understood at once and brought the baby to show her. |
| – Какой… хорошенький… – слабо прошептала она с улыбкой. | “How … pretty he is,” she whispered weakly with a smile. |
| – Фу, как он смотрит! – весело рассмеялась торжествующая Арина Прохоровна, заглянув в лицо Шатову; – экое ведь у него лицо! | “Foo, what does he look like,” Arina Prohorovna laughed gaily in triumph, glancing at Shatov’s face. “What a funny face!” |
| – Веселитесь, Арина Прохоровна… Это великая радость… – с идиотски-блаженным видом пролепетал Шатов, просиявший после двух слов Marie о ребенке. | “You may be merry, Arina Prohorovna.… It’s a great joy,” Shatov faltered with an expression of idiotic bliss, radiant at the phrase Marie had uttered about the child. |
| – Какая такая у вас там великая радость? – веселилась Арина Прохоровна, суетясь, прибираясь и работая как каторжная. | “Where does the great joy come in?” said Arina Prohorovna good-humouredly, bustling about, clearing up, and working like a convict. |
| – Тайна появления нового существа, великая тайна и необъяснимая, Арина Прохоровна, и как жаль, что вы этого не понимаете! | “The mysterious coming of a new creature, a great and inexplicable mystery; and what a pity it is, Arina Prohorovna, that you don’t understand it.” |
| Шатов бормотал бессвязно, чадно и восторженно. Как будто что-то шаталось в его голове и само собою без воли его выливалось из души. | Shatov spoke in an incoherent, stupefied and ecstatic way. Something seemed to be tottering in his head and welling up from his soul apart from his own will. |
| – Было двое, и вдруг третий человек, новый дух, цельный, законченный, как не бывает от рук человеческих; новая мысль и новая любовь, даже страшно… И нет ничего выше на свете! | “There were two and now there’s a third human being, a new spirit, finished and complete, unlike the handiwork of man; a new thought and a new love … it’s positively frightening.… And there’s nothing grander in the world.” |
| – Эк напорол! Просто дальнейшее развитие организма, и ничего тут нет, никакой тайны, – искренно и весело хохотала Арина Прохоровна. – Этак всякая муха тайна. Но вот что: лишним людям не надо бы родиться. Сначала перекуйте так всё, чтоб они не были лишние, а потом и родите их. А то вот его в приют послезавтра тащить… Впрочем это так и надо. | “Ech, what nonsense he talks! It’s simply a further development of the organism, and there’s nothing else in it, no mystery,” said Arina Prohorovna with genuine and good-humoured laughter. “If you talk like that, every fly is a mystery. But I tell you what: superfluous people ought not to be born. We must first remould everything so that they won’t be superfluous and then bring them into the world. As it is, we shall have to take him to the Foundling, the day after to-morrow.… Though that’s as it should be.” |
| – Никогда он не пойдет от меня в приют! – уставившись в пол, твердо произнес Шатов. | “I will never let him go to the Foundling,” Shatov pronounced resolutely, staring at the floor. |
| – Усыновляете? | “You adopt him as your son?” |
| – Он и есть мой сын. | “He is my son.” |
| – Конечно он Шатов, по закону Шатов, и нечего вам выставляться благодетелем-то рода человеческого. Не могут без фраз. Ну, ну, хорошо, только вот что, господа, – кончила она наконец прибираться, – мне идти пора. Я еще поутру приду и вечером приду, если надо, а теперь, так как всё слишком благополучно сошло, то надо и к другим сбегать, давно ожидают. Там у вас, Шатов, старуха где-то сидит; старуха-то старухой, но не оставляйте и вы, муженек; посидите подле, авось пригодитесь; Марья-то Игнатьевна, кажется, вас не прогонит… ну, ну, ведь я смеюсь… | “Of course he is a Shatov, legally he is a Shatov, and there’s no need for you to pose as a humanitarian. Men can’t get on without fine words. There, there, it’s all right, but look here, my friends,” she added, having finished clearing up at last, “it’s time for me to go. I’ll come again this morning, and again in the evening if necessary, but now, since everything has gone off so well, I must run off to my other patients, they’ve been expecting me long ago. I believe you got an old woman somewhere, Shatov; an old woman is all very well, but don’t you, her tender husband, desert her; sit beside her, you may be of use; Marya Ignatyevna won’t drive you away, I fancy.… There, there, I was only laughing.” |
| У ворот, куда проводил ее Шатов, она прибавила уже ему одному: | At the gate, to which Shatov accompanied her, she added to him alone. |
| – Насмешили вы меня на всю жизнь; денег с вас не возьму; во сне рассмеюсь. Смешнее, как вы в эту ночь, ничего не видывала. | “You’ve given me something to laugh at for the rest of my life; I shan’t charge you anything; I shall laugh at you in my sleep! I have never seen anything funnier than you last night.” |
| Она ушла совершенно довольная. По виду Шатова и по разговору его оказалось ясно, как день, что этот человек “в отцы собирается и тряпка последней руки”. Она нарочно забежала, хотя прямее и ближе было пройти к другой пациентке, чтобы сообщить об этом Виргинскому. | She went off very well satisfied. Shatov’s appearance and conversation made it as clear as daylight that this man “was going in for being a father and was a ninny.” She ran home on purpose to tell Virginsky about it, though it was shorter and more direct to go to another patient. |
| – Marie, она велела тебе погодить спать некоторое время, хотя это, я вижу, ужасно трудно… – робко начал Шатов. – Я тут у окна посижу и постерегу тебя, а? | “Marie, she told you not to go to sleep for a little time, though, I see, it’s very hard for you,” Shatov began timidly. “I’ll sit here by the window and take care of you, shall I?” |
| И он уселся у окна сзади дивана, так что ей никак нельзя было его видеть. Но не прошло и минуты, она подозвала его и брезгливо попросила поправить подушку. Он стал оправлять. Она сердито смотрела в стену. | And he sat down, by the window behind the sofa so that she could not see him. But before a minute had passed she called him and fretfully asked him to arrange the pillow. He began arranging it. She looked angrily at the wall. |
| – Не так, ох не так… Что за руки! | “That’s not right, that’s not right.… What hands!” |
| Шатов поправил еще. | Shatov did it again. |
| – Нагнитесь ко мне, – вдруг дико проговорила она, как можно стараясь не глядеть на него. Он вздрогнул, но нагнулся. | “Stoop down to me,” she said wildly, trying hard not to look at him. He started but stooped down. |
| – Еще… не так… ближе, – и вдруг левая рука ее стремительно обхватила его шею, и на лбу своем он почувствовал крепкий, влажный ее поцелуй. | “More … not so … nearer,” and suddenly her left arm was impulsively thrown round his neck and he felt her warm moist kiss on his forehead. |
| – Marie! | “Marie!” |
| Губы ее дрожали, она крепилась, но вдруг приподнялась и, засверкав глазами, проговорила: | Her lips were quivering, she was struggling with herself, but suddenly she raised herself and said with flashing eyes: |
| – Николай Ставрогин подлец! | “Nikolay Stavrogin is a scoundrel!” |
| И бессильно, как подрезанная, упала лицом в подушку, истерически зарыдав и крепко сжимая в своей руке руку Шатова. | And she fell back helplessly with her face in the pillow, sobbing hysterically, and tightly squeezing Shatov’s hand in hers. |
| С этой минуты она уже не отпускала его более от себя, она потребовала, чтоб он сел у ее изголовья. Говорить она могла мало, но всё смотрела на него и улыбалась ему как блаженная. Она вдруг точно обратилась в какую-то дурочку. Всё как будто переродилось. Шатов то плакал, как маленький мальчик, то говорил бог знает что, дико, чадно, вдохновенно; целовал у ней руки; она слушала с упоением; может быть и не понимая, но ласково перебирала ослабевшею рукой его волосы, приглаживала их, любовалась ими. Он говорил ей о Кириллове, о том, как теперь они жить начнут “вновь и навсегда”, о существовании бога, о том, что все хороши… В восторге опять вынули ребеночка посмотреть. | From that moment she would not let him leave her; she insisted on his sitting by her pillow. She could not talk much but she kept gazing at him and smiling blissfully. She seemed suddenly to have become a silly girl. Everything seemed transformed. Shatov cried like a boy, then talked of God knows what, wildly, crazily, with inspiration, kissed her hands; she listened entranced, perhaps not understanding him, but caressingly ruffling his hair with her weak hand, smoothing it and admiring it. He talked about Kirillov, of how they would now begin “a new life” for good, of the existence of God, of the goodness of all men.… She took out the child again to gaze at it rapturously. |
| – Marie, – вскричал он, держа на руках ребенка, – кончено с старым бредом, с позором и мертвечиной! Давай трудиться и на новую дорогу втроем, да, да!.. Ах, да: как же мы его назовем, Marie? | “Marie,” he cried, as he held the child in his arms, “all the old madness, shame, and deadness is over, isn’t it? Let us work hard and begin a new life, the three of us, yes, yes!… Oh, by the way, what shall we call him, Marie?” |
| – Его? Как назовем?-переговорила она с удивлением, и вдруг в лице ее изобразилась страшная горесть. | “What shall we call him?” she repeated with surprise, and there was a sudden look of terrible grief in her face. |
| Она сплеснула руками, укоризненно посмотрела на Шатова и бросилась лицом в подушку. | She clasped her hands, looked reproachfully at Shatov and hid her face in the pillow. |
| – Marie, что с тобой? – вскричал он с горестным испугом. | “Marie, what is it?” he cried with painful alarm. |
| – И вы могли, могли… О, неблагодарный! | “How could you, how could you … Oh, you ungrateful man!” |
| – Marie, прости, Marie… Я только спросил, как назвать. Я не знаю… | “Marie, forgive me, Marie … I only asked you what his name should be. I don’t know.…” |
| – Иваном, Иваном, – подняла она разгоревшееся и омоченное слезами лицо; – неужели вы могли предположить что каким-нибудь другим ужасным именем? | “Ivan, Ivan.” She raised her flushed and tear-stained face. “How could you suppose we should call him by another horrible name?” |
| – Marie, успокойся, о, как ты расстроена! | “Marie, calm yourself; oh, what a nervous state you are in!” |
| – Новая грубость; что вы расстройству приписываете? Бьюсь об заклад, что если б я сказала назвать его… тем ужасным именем, так вы бы тотчас же согласились, даже бы не заметили! О, неблагородные, низкие, все, все! | “That’s rude again, putting it down to my nerves. I bet that if I’d said his name was to be that other … horrible name, you’d have agreed at once and not have noticed it even! Oh, men, the mean ungrateful creatures, they are all alike!” |
| Через минуту, разумеется, помирились. Шатов уговорил ее заснуть. Она заснула, но всё еще не выпуская его руки из своей, просыпалась часто, взглядывала на него, точно боясь, что он уйдет, и опять засыпала. | A minute later, of course, they were reconciled. Shatov persuaded her to have a nap. She fell asleep but still kept his hand in hers; she waked up frequently, looked at him, as though afraid he would go away, and dropped asleep again. |
| Кириллов прислал старуху “поздравить” и кроме того горячего чаю, только что зажаренных котлет и бульйону с белым хлебом для “Марьи Игнатьевны”. Больная выпила бульйон с жадностью, старуха перепеленала ребенка, Marie заставила и Шатова съесть котлет. | Kirillov sent an old woman “to congratulate them,” as well as some hot tea, some freshly cooked cutlets, and some broth and white bread for Marya Ignatyevna. The patient sipped the broth greedily, the old woman undid the baby’s wrappings and swaddled it afresh, Marie made Shatov have a cutlet too. |
| Время проходило. Шатов в бессилии заснул и сам на стуле, головой на подушке Marie. Так застала их сдержавшая слово Арина Прохоровна, весело их разбудила, поговорила о чем надо с Marie, осмотрела ребенка и опять не велела Шатову отходить. Затем сострив над “супругами” с некоторым оттенком презрения и высокомерия, ушла так же довольная как и давеча. | Time was passing. Shatov, exhausted, fell asleep himself in his chair, with his head on Marie’s pillow. So they were found by Arina Prohorovna, who kept her word. She waked them up gaily, asked Marie some necessary questions, examined the baby, and again forbade Shatov to leave her. Then, jesting at the “happy couple,” with a shade of contempt and superciliousness she went away as well satisfied as before. |
| Было уже совсем темно, когда проснулся Шатов. Он поскорее зажег свечу и побежал за старухой; но едва ступил с лестницы, как чьи-то тихие, неспешные шаги поднимавшегося навстречу ему человека поразили его. Вошел Эркель. | It was quite dark when Shatov waked up. He made haste to light the candle and ran for the old woman; but he had hardly begun to go down the stairs when he was struck by the sound of the soft, deliberate steps of someone coming up towards him. Erkel came in. |
| – Не входите! – прошептал Шатов и, стремительно схватив его за руку, потащил назад к воротам. – Ждите здесь, сейчас выйду, я совсем, совсем позабыл о вас! О, как вы о себе напомнили! | “Don’t come in,” whispered Shatov, and impulsively seizing him by the hand he drew him back towards the gate. “Wait here, I’ll come directly, I’d completely forgotten you, completely! Oh, how you brought it back!” |
| Он так заспешил, что даже не забежал к Кириллову, а вызвал только старуху. Marie пришла в отчаяние и негодование, что он “мог только подумать оставить ее одну”. | He was in such haste that he did not even run in to Kirillov’s, but only called the old woman. Marie was in despair and indignation that “he could dream of leaving her alone.” |
| – Но, – вскричал он восторженно, – это уже самый последний шаг! А там новый путь, и никогда, никогда не вспомянем о старом ужасе! | “But,” he cried ecstatically, “this is the very last step! And then for a new life and we’ll never, never think of the old horrors again!” |
| Кое-как он уговорил ее и обещал вернуться ровно в девять часов; крепко поцеловал ее, поцеловал ребенка и быстро сбежал к Эркелю. | He somehow appeased her and promised to be back at nine o’clock; he kissed her warmly, kissed the baby and ran down quickly to Erkel. |
| Оба отправлялись в Ставрогинский парк в Скворешниках, где года полтора назад, в уединенном месте, на самом краю парка, там где уже начинался сосновый лес, была зарыта им доверенная ему типография. Место было дикое и пустынное, совсем незаметное, от Скворешниковского дома довольно отдаленное. От дома Филиппова приходилось идти версты три с половиной, может и четыре. | They set off together to Stavrogin’s park at Skvoreshniki, where, in a secluded place at the very edge of the park where it adjoined the pine wood, he had, eighteen months before, buried the printing press which had been entrusted to him. It was a wild and deserted place, quite hidden and at some distance from the Stavrogins’ house. It was two or perhaps three miles from Filipov’s house. |
| – Неужели всё пешком? Я возьму извозчика. | “Are we going to walk all the way? I’ll take a cab.” |
| – Очень прошу вас не брать, – возразил Эркель, – они именно на этом настаивали. Извозчик тоже свидетель. | “I particularly beg you not to,” replied Erkel. They insisted on that. A cabman would be a witness. |
| – Ну… чорт! Всё равно, только бы кончить, кончить! Пошли очень скоро. | “Well … bother! I don’t care, only to make an end of it.” They walked very fast. |
| – Эркель, мальчик вы маленький! – вскричал Шатов: – бывали вы когда-нибудь счастливы? | “Erkel, you little boy,” cried Shatov, “have you ever been happy?” |
| – А вы, кажется, очень теперь счастливы, – с любопытством заметил Эркель. | “You seem to be very happy just now,” observed Erkel with curiosity. |
| ГЛАВА ШЕСТАЯ. | CHAPTER VI |
| Многотрудная ночь. | A BUSY NIGHT |
| I. | I. |
| Виргинский в продолжение дня употребил часа два, чтоб обежать всех наших и возвестить им, что Шатов наверно не донесет, потому что к нему воротилась жена и родился ребенок, и, “зная сердце человеческое”, предположить нельзя, что он может быть в эту минуту опасен. Но, к смущению своему, почти никого не застал дома, кроме Эркеля и Лямшина. Эркель выслушал это молча и ясно смотря ему в глаза; на прямой же вопрос: “Пойдет ли он в шесть часов или нет?” отвечал с самою ясною улыбкой, что “разумеется, пойдет”. | During that day Virginsky had spent two hours in running round to see the members of the quintet and to inform them that Shatov would certainly not give information, because his wife had come back and given birth to a child, and no one “who knew anything of human nature” could suppose that Shatov could be a danger at this moment. But to his discomfiture he found none of them at home except Erkel and Lyamshin. Erkel listened in silence, looking candidly into his eyes, and in answer to the direct question “Would he go at six o’clock or not?” he replied with the brightest of smiles that “of course he would go.” |
| Лямшин лежал, повидимому, весьма серьезно больной, укутавшись с головой в одеяло. Вошедшего Виргинского испугался, и только что тот заговорил, вдруг замахал из-под одеяла руками, умоляя оставить его в покое. Однако, о Шатове всё выслушал; а известием, что никого нет дома, был чрезвычайно почему-то поражен. Оказалось тоже, что он уже знал (через Липутина) о смерти Федьки и сам рассказал об этом поспешно и бессвязно Виргинскому, чем в свою очередь поразил того. На прямой же вопрос Виргинского: “надо идти или нет?” опять вдруг начал умолять, махая руками, что он “сторона, ничего не знает, и чтоб оставили его в покое”. | Lyamshin was in bed, seriously ill, as it seemed, with his head covered with a quilt. He was alarmed at Virginsky’s coming in, and as soon as the latter began speaking he waved him off from under the bedclothes, entreating him to let him alone. He listened to all he said about Shatov, however, and seemed for some reason extremely struck by the news that Virginsky had found no one at home. It seemed that Lyamshin knew already (through Liputin) of Fedka’s death, and hurriedly and incoherently told Virginsky about it, at which the latter seemed struck in his turn. To Virginsky’s direct question, “Should they go or not?” he began suddenly waving his hands again, entreating him to let him alone, and saying that it was not his business, and that he knew nothing about it. |
| Виргинский воротился домой удрученный и сильно встревоженный; тяжело ему было и то, что он должен был скрывать от семейства; он всё привык открывать жене, и если б не загорелась в воспаленном мозгу его в ту минуту одна новая мысль, некоторый новый, примиряющий план дальнейших действий, то может быть он слег бы в постель, как и Лямшин. Но новая мысль его подкрепила, и, мало того, он даже с нетерпением стал ожидать срока, и даже ранее чем надо двинулся на сборное место. | Virginsky returned home dejected and greatly alarmed. It weighed upon him that he had to hide it from his family; he was accustomed to tell his wife everything; and if his feverish brain had not hatched a new idea at that moment, a new plan of conciliation for further action, he might have taken to his bed like Lyamshin. But this new idea sustained him; what’s more, he began impatiently awaiting the hour fixed, and set off for the appointed spot earlier than was necessary. It was a very gloomy place at the end of the huge park. I went there afterwards on purpose to look at it. |
| Это было очень мрачное место, в конце огромного Ставрогинского парка. Я потом нарочно ходил туда посмотреть; как должно быть казалось оно угрюмым в тот суровый осенний вечер. Тут начинался старый заказной лес; огромные вековые сосны мрачными и неясными пятнами обозначались во мраке. Мрак был такой, что в двух шагах почти нельзя было рассмотреть друг друга, но Петр Степанович, Липутин, а потом Эркель принесли с собою фонари. Неизвестно для чего и когда, в незапамятное время, устроен был тут из диких нетесанных камней какой-то довольно смешной грот. Стол, скамейки внутри грота давно уже сгнили и рассыпались. Шагах в двухстах вправо оканчивался третий пруд парка. Эти три пруда, начинаясь от самого дома, шли, один за другим, слишком на версту, до самого конца парка. Трудно было предположить, чтобы какой-нибудь шум, крик или даже выстрел мог дойти до обитателей покинутого Ставрогинского дома. Со вчерашним выездом Николая Всеволодовича и с отбытием Алексея Егорыча, во всем доме осталось не более пяти или шести человек обывателей, характера, так-сказать, инвалидного. Во всяком случае, почти с полною вероятностью можно было предположить, что если б и услышаны были кем-нибудь из этих уединившихся обитателей вопли или крики о помощи, то возбудили бы лишь страх, но ни один из них не пошевелился бы на помощь с теплых печей” и нагретых лежанок. | How sinister it must have looked on that chill autumn evening! It was at the edge of an old wood belonging to the Crown. Huge ancient pines stood out as vague sombre blurs in the darkness. It was so dark that they could hardly see each other two paces off, but Pyotr Stepanovitch, Liputin, and afterwards Erkel, brought lanterns with them. At some unrecorded date in the past a rather absurd-looking grotto had for some reason been built here of rough unhewn stones. The table and benches in the grotto had long ago decayed and fallen. Two hundred paces to the right was the bank of the third pond of the park. These three ponds stretched one after another for a mile from the house to the very end of the park. One could scarcely imagine that any noise, a scream, or even a shot, could reach the inhabitants of the Stavrogins’ deserted house. Nikolay Vsyevolodovitch’s departure the previous day and Alexey Yegorytch’s absence left only five or six people in the house, all more or less invalided, so to speak. In any case it might be assumed with perfect confidence that if cries or shouts for help were heard by any of the inhabitants of the isolated house they would only have excited terror; no one would have moved from his warm stove or snug shelf to give assistance. |
| В двадцать минут седьмого почти уже все, кроме Эркеля, командированного за Шатовым, оказались в сборе. Петр Степанович на этот раз не промедлил; он пришел с Толкаченкой. Толкаченко был нахмурен и озабочен; вся напускная и нахально-хвастливая решимость его исчезла. Он почти не отходил от Петра Степановича и, казалось, вдруг стал неограниченно ему предан; часто и суетливо лез с ним перешептываться; но тот почти не отвечал ему или досадливо бормотал что-нибудь, чтоб отвязаться. | By twenty past six almost all of them except Erkel, who had been told off to fetch Shatov, had turned up at the trysting-place. This time Pyotr Stepanovitch was not late; he came with Tolkatchenko. Tolkatchenko looked frowning and anxious; all his assumed determination and insolent bravado had vanished. He scarcely left Pyotr Stepanovitch’s side, and seemed to have become all at once immensely devoted to him. He was continually thrusting himself forward to whisper fussily to him, but the latter scarcely answered him, or muttered something irritably to get rid of him. |
| Шигалев и Виргинский явились даже несколько раньше Петра Степановича и при появлении его тотчас же отошли несколько, в сторону, в глубоком и явно преднамеренном молчании. Петр Степанович поднял фонарь и осмотрел их с бесцеремонною и оскорбительною внимательностью. “Хотят говорить”, мелькнуло в его голове. | Shigalov and Virginsky had arrived rather before Pyotr Stepanovitch, and as soon as he came they drew a little apart in profound and obviously intentional silence. Pyotr Stepanovitch raised his lantern and examined them with unceremonious and insulting minuteness. “They mean to speak,” flashed through his mind. |
| – Лямшина нет? – спросил он Виргинского. – Кто сказал… что он болен? | “Isn’t Lyamshin here?” he asked Virginsky. “Who said he was ill?” |
| – Я здесь, – откликнулся Лямшин, вдруг выходя из-за дерева. Он был в теплом пальто и плотно укутан в плед, так что трудно было рассмотреть его физиономию даже и с фонарем. | “I am here,” responded Lyamshin, suddenly coming from behind a tree. He was in a warm greatcoat and thickly muffled in a rug, so that it was difficult to make out his face even with a lantern. |
| – Стало быть, только Липутина нет? | “So Liputin is the only one not here?” |
| И Липутин молча вышел из грота. Петр Степанович опять поднял фонарь. | Liputin too came out of the grotto without speaking. Pyotr Stepanovitch raised the lantern again. |
| – Зачем вы туда забились, почему не выходили? | “Why were you hiding in there? Why didn’t you come out?” |
| – Я полагаю, что мы все сохраняем право свободы… наших движений, – забормотал Липутин, впрочем вероятно несовсем понимая, что хотел выразить. | “I imagine we still keep the right of freedom … of our actions,” Liputin muttered, though probably he hardly knew what he wanted to express. |
| – Господа, – возвысил голос Петр Степанович, в первый раз нарушая полушепот, что произвело эффект: – Вы, я думаю, хорошо понимаете, что нам нечего теперь размазывать. Вчера всё было сказано и пережевано, прямо и определенно. Но может быть, как я вижу по физиономиям, кто-нибудь хочет что-нибудь заявить; в таком случае прошу поскорее. Чорт возьми, времени мало, а Эркель может сейчас привести его… | “Gentlemen,” said Pyotr Stepanovitch, raising his voice for the first time above a whisper, which produced an effect, “I think you fully understand that it’s useless to go over things again. Everything was said and fully thrashed out yesterday, openly and directly. But perhaps—as I see from your faces—someone wants to make some statement; in that case I beg you to make haste. Damn it all! there’s not much time, and Erkel may bring him in a minute.…” |
| – Он непременно приведет его, – для чего-то ввернул Толкаченко. | “He is sure to bring him,” Tolkatchenko put in for some reason. |
| – Если не ошибаюсь, сначала произойдет передача типографии? – осведомился Липутин, опять как бы не понимая, для чего задает вопрос. | “If I am not mistaken, the printing press will be handed over, to begin with?” inquired Liputin, though again he seemed hardly to understand why he asked the question. |
| – Ну, разумеется, не терять же вещи, – поднял к его лицу фонарь Петр Степанович. – Но ведь вчера все условились, что взаправду принимать не надо. Пусть он укажет только вам точку, где у него тут зарыто; потом сами выроем. Я знаю, что это где-то в десяти шагах от какого-то угла этого грота… Но чорт возьми, как же вы это забыли, Липутин? Условлено, что вы встретите его один, а уже потом выйдем мы… Странно, что вы спрашиваете, или вы только так? | “Of course. Why should we lose it?” said Pyotr Stepanovitch, lifting the lantern to his face. “But, you see, we all agreed yesterday that it was not really necessary to take it. He need only show you the exact spot where it’s buried; we can dig it up afterwards for ourselves. I know that it’s somewhere ten paces from a corner of this grotto. But, damn it all! how could you have forgotten, Liputin? It was agreed that you should meet him alone and that we should come out afterwards.… It’s strange that you should ask—or didn’t you mean what you said?” |
| Липутин мрачно промолчал. Все замолчали. Ветер колыхал верхушки сосен. | Liputin kept gloomily silent. All were silent. The wind shook the tops of the pine-trees. |
| – Я надеюсь, однако, господа, что всякий исполнит свой долг, – нетерпеливо оборвал Петр Степанович. | “I trust, however, gentlemen, that every one will do his duty,” Pyotr Stepanovitch rapped out impatiently. |
| – Я знаю, что к Шатову пришла жена и родила ребенка, – вдруг заговорил Виргинский, волнуясь, торопясь, едва выговаривая слова и жестикулируя. – Зная сердце человеческое… можно быть уверенным, что теперь он не донесет… потому что он в счастии… Так что я давеча был у всех, и никого не застал… так что может быть теперь совсем ничего и не надо… | “I know that Shatov’s wife has come back and has given birth to a child,” Virginsky said suddenly, excited and gesticulating and scarcely able to speak distinctly. “Knowing what human nature is, we can be sure that now he won’t give information … because he is happy.… So I went to every one this morning and found no one at home, so perhaps now nothing need be done.…” |
| Он остановился: у него пресеклось дыхание. | He stopped short with a catch in his breath. |
| – Если бы вы, господин Виргинский, стали вдруг счастливы, -шагнул к нему Петр Степанович, – то отложили бы вы – не донос, о том речи нет, а какой-нибудь рискованный гражданский подвиг, который бы замыслили прежде счастья и который бы считали своим долгом и обязанностью, несмотря на риск и потерю счастья? | “If you suddenly became happy, Mr. Virginsky,” said Pyotr Stepanovitch, stepping up to him, “would you abandon—not giving information; there’s no question of that—but any perilous public action which you had planned before you were happy and which you regarded as a duty and obligation in spite of the risk and loss of happiness?” |
| – Нет, не отложил бы! Ни за что бы не отложил! – с каким-то ужасно нелепым жаром проговорил весь задвигавшись Виргинский. | “No, I wouldn’t abandon it! I wouldn’t on any account!” said Virginsky with absurd warmth, twitching all over. |
| – Вы скорее бы захотели стать опять несчастным, чем подлецом? | “You would rather be unhappy again than be a scoundrel?” |
| – Да, да… Я даже совершенно напротив… захотел бы быть совершенным подлецом… то-есть нет… хотя вовсе не подлецом, а, напротив, совершенно несчастным, чем подлецом. | “Yes, yes.… Quite the contrary.… I’d rather be a complete scoundrel … that is no … not a scoundrel at all, but on the contrary completely unhappy rather than a scoundrel.” |
| – Ну так знайте, что Шатов считает этот донос своим гражданским подвигом, самым высшим своим убеждением, а доказательство, что сам же он отчасти рискует пред правительством, хотя конечно ему много простят за донос. Этакой уже ни за что не откажется. Никакое счастье не победит; через день опомнится, укоряя себя, пойдет и исполнит. К тому же я не вижу никакого счастья в том, что жена, после трех лет, пришла к нему родить Ставрогинского ребенка. | “Well then, let me tell you that Shatov looks on this betrayal as a public duty. It’s his most cherished conviction, and the proof of it is that he runs some risk himself; though, of course, they will pardon him a great deal for giving information. A man like that will never give up the idea. No sort of happiness would overcome him. In another day he’ll go back on it, reproach himself, and will go straight to the police. What’s more, I don’t see any happiness in the fact that his wife has come back after three years’ absence to bear him a child of Stavrogin’s.” |
| – Но ведь никто не видал доноса, – вдруг и настоятельно произнес Шигалев. | “But no one has seen Shatov’s letter,” Shigalov brought out all at once, emphatically. |
| – Донос видел я, – крикнул Петр Степанович, – он есть, и всё это ужасно глупо, господа! | “I’ve seen it,” cried Pyotr Stepanovitch. “It exists, and all this is awfully stupid, gentlemen.” |
| – А я, – вдруг вскипел Виргинский, – я протестую… я протестую изо всех сил… Я хочу… Я вот что хочу: я хочу, когда он придет, все мы выйдем и все его спросим: если правда, то с него взять раскаяние, и если честное слово, то отпустить. Во всяком случае – суд; по суду. А не то чтобы всем спрятаться, а потом кидаться. | “And I protest …” Virginsky cried, boiling over suddenly: “I protest with all my might.… I want … this is what I want. I suggest that when he arrives we all come out and question him, and if it’s true, we induce him to repent of it; and if he gives us his word of honour, let him go. In any case we must have a trial; it must be done after trial. We mustn’t lie in wait for him and then fall upon him.” |
| – На честное слово рисковать общим делом – это верх глупости! Чорт возьми, как это глупо, господа, теперь! И какую вы принимаете на себя роль в минуту опасности? | “Risk the cause on his word of honour—that’s the acme of stupidity! Damnation, how stupid it all is now, gentlemen! And a pretty part you are choosing to play at the moment of danger!” |
| – Я протестую, я протестую. – заладил Виргинский. | “I protest, I protest!” Virginsky persisted. |
| – По крайней мере не орите, сигнала не услышим. Шатов, господа… (Чорт возьми, как это глупо теперь!) Я уже вам говорил, что Шатов славянофил, то-есть один из самых глупых людей… А впрочем чорт, это всё равно и наплевать! Вы меня только сбиваете с толку!.. Шатов, господа, был озлобленный человек и так как всё-таки принадлежал к обществу, хотел или не хотел, то я до последней минуты надеялся, что им можно воспользоваться для общего дела и употребить как озлобленного человека. Я его берег и щадил, несмотря на точнейшие предписания… Я его щадил в сто раз более, чем он стоил! Но он кончил тем, что донес; ну да чорт, наплевать!.. А вот попробуйте кто-нибудь улизнуть теперь! Ни один из вас не имеет право оставить дело! Вы можете с ним хоть целоваться, если хотите, но предать на честное слово общее дело не имеете права! Так поступают свиньи и подкупленные правительством! | “Don’t bawl, anyway; we shan’t hear the signal. Shatov, gentlemen.… (Damnation, how stupid this is now!) I’ve told you already that Shatov is a Slavophil, that is, one of the stupidest set of people.… But, damn it all, never mind, that’s no matter! You put me out!… Shatov is an embittered man, gentlemen, and since he has belonged to the party, anyway, whether he wanted to or no, I had hoped till the last minute that he might have been of service to the cause and might have been made use of as an embittered man. I spared him and was keeping him in reserve, in spite of most exact instructions.… I’ve spared him a hundred times more than he deserved! But he’s ended by betraying us.… But, hang it all, I don’t care! You’d better try running away now, any of you! No one of you has the right to give up the job! You can kiss him if you like, but you haven’t the right to stake the cause on his word of honour! That’s acting like swine and spies in government pay!” |
| – Кто же здесь подкупленные правительством? – профильтровал опять Липутин. | “Who’s a spy in government pay here?” Liputin filtered out. |
| – Вы, может быть. Вы бы уж лучше молчали, Липутин, вы только так говорите, по привычке. Подкупленные, господа, все те, которые трусят в минуту опасности. Из страха всегда найдется дурак, который в последнюю минуту побежит и закричит: “Ай, простите меня, а я всех продам!” Но знайте, господа, что вас уже теперь ни за какой донос не простят. Если и спустят две степени юридически, то всё-таки Сибирь каждому, я кроме того не уйдете и от другого меча. А другой меч повострее правительственного. | “You, perhaps. You’d better hold your tongue, Liputin; you talk for the sake of talking, as you always do. All men are spies, gentlemen, who funk their duty at the moment of danger. There will always be some fools who’ll run in a panic at the last moment and cry out, ‘Aie, forgive me, and I’ll give them all away!’ But let me tell you, gentlemen, no betrayal would win you a pardon now. Even if your sentence were mitigated it would mean Siberia; and, what’s more, there’s no escaping the weapons of the other side—and their weapons are sharper than the government’s.” |
| Петр Степанович был в бешенстве и наговорил лишнего. Шигалев твердо шагнул к нему три шага: | Pyotr Stepanovitch was furious and said more than he meant to. With a resolute air Shigalov took three steps towards him. |
| – Со вчерашнего вечера я обдумал дело, – начал он уверенно и методически, по-всегдашнему (и мне кажется, если бы под ним провалилась земля, то он и тут не усилил бы интонации и не изменил бы ни одной йоты в методичности своего изложения); – обдумав дело, я решил, что замышляемое убийство есть не только потеря драгоценного времени, которое могло бы быть употреблено более существенным и ближайшим образом, но сверх того представляет собою то пагубное уклонение от нормальной дороги, которое всегда наиболее вредило делу и на десятки лет отклоняло успехи его, подчиняясь влиянию людей легкомысленных и по преимуществу политических, вместо чистых социалистов. Я явился сюда единственно, чтобы протестовать против замышляемого предприятия, для общего назидания, а затем – устранить себя от настоящей минуты, которую вы, не знаю почему, называете минутой вашей опасности, Я ухожу – не из страху этой опасности и не из чувствительности к Шатову, с которым вовсе не хочу целоваться, а единственно потому, что всё это дело, с начала и до конца, буквально противоречит моей программе. Насчет же доноса и подкупа от правительства с моей стороны можете быть совершенно спокойны: доноса не будет. Akirill.com | “Since yesterday evening I’ve thought over the question,” he began, speaking with his usual pedantry and assurance. (I believe that if the earth had given way under his feet he would not have raised his voice nor have varied one tone in his methodical exposition.) “Thinking the matter over, I’ve come to the conclusion that the projected murder is not merely a waste of precious time which might be employed in a more suitable and befitting manner, but presents, moreover, that deplorable deviation from the normal method which has always been most prejudicial to the cause and has delayed its triumph for scores of years, under the guidance of shallow thinkers and pre-eminently of men of political instead of purely socialistic leanings. I have come here solely to protest against the projected enterprise, for the general edification, intending then to withdraw at the actual moment, which you, for some reason I don’t understand, speak of as a moment of danger to you. I am going—not from fear of that danger nor from a sentimental feeling for Shatov, whom I have no inclination to kiss, but solely because all this business from beginning to end is in direct contradiction to my programme. As for my betraying you and my being in the pay of the government, you can set your mind completely at rest. I shall not betray you.” |
| Он обернулся и пошел. | He turned and walked away. |
| – Чорт возьми, он встретится с ними и предупредит Шатова! – вскричал Петр Степанович и выхватил револьвер. Раздался щелчок взведенного курка. | “Damn it all, he’ll meet them and warn Shatov!” cried Pyotr Stepanovitch, pulling out his revolver. They heard the click of the trigger. |
| – Можете быть уверены, – повернулся опять Шигалев, – что, встретив Шатова на дороге, я еще может быть с ним раскланяюсь, но предупреждать не стану. | “You may be confident,” said Shigalov, turning once more, “that if I meet Shatov on the way I may bow to him, but I shall not warn him.” |
| – А знаете ли, что вы можете поплатиться за это, господин Фурье? | “But do you know, you may have to pay for this, Mr. Fourier?” |
| – Прошу вас заметить, что я не Фурье. Смешивая меня с этою сладкою, отвлеченною мямлей, вы только доказываете, что рукопись моя хотя и была в руках ваших, но совершенно вам не известна. Насчет же вашего мщения скажу вам, что вы напрасно взвели курок; в сию минуту это совершенно для вас невыгодно. Если же вы грозите мне назавтра или на послезавтра, то кроме лишних хлопот опять-таки ничего себе не выиграете, застрелив меня: меня убьете, а рано или поздно всё-таки придете к моей системе. Прощайте. | “I beg you to observe that I am not Fourier. If you mix me up with that mawkish theoretical twaddler you simply prove that you know nothing of my manuscript, though it has been in your hands. As for your vengeance, let me tell you that it’s a mistake to cock your pistol: that’s absolutely against your interests at the present moment. But if you threaten to shoot me to-morrow, or the day after, you’ll gain nothing by it but unnecessary trouble. You may kill me, but sooner or later you’ll come to my system all the same. Good-bye.” |
| В это мгновение, шагах в двухстах, из парка, со стороны пруда, раздался свисток. Липутин тотчас же ответил, еще по вчерашнему уговору, тоже свистком (для этого он, не надеясь на свой довольно беззубый рот, еще утром купил на базаре за копейку глиняную детскую свистульку). Эркель успел дорогой предупредить Шатова, что будут свистки, так что у тога не зародилось никакого сомнения. | At that instant a whistle was heard in the park, two hundred paces away from the direction of the pond. Liputin at once answered, whistling also as had been agreed the evening before. (As he had lost several teeth and distrusted his own powers, he had this morning bought for a farthing in the market a child’s clay whistle for the purpose.) Erkel had warned Shatov on the way that they would whistle as a signal, so that the latter felt no uneasiness. |
| – Не беспокойтесь, я пройду от них в стороне, и они вовсе меня не заметят, – внушительным шепотом предупредил Шигалев и затем, не спеша и не прибавляя шагу, окончательно направился домой через темный парк. | “Don’t be uneasy, I’ll avoid them and they won’t notice me at all,” Shigalov declared in an impressive whisper; and thereupon deliberately and without haste he walked home through the dark park. |
| Теперь совершенно известно до малейших подробностей, как произошло это ужасное происшествие. Сначала Липутин встретил Эркеля и Шатова у самого грота; Шатов с ним не раскланялся и не подал руки, но тотчас же торопливо и громка произнес: | Everything, to the smallest detail of this terrible affair, is now fully known. To begin with, Liputin met Erkel and Shatov at the entrance to the grotto. Shatov did not bow or offer him his hand, but at once pronounced hurriedly in a loud voice: |
| – Ну, где же у вас тут заступ и нет ли еще другого фонаря? Да не бойтесь, тут ровно нет никого, и в Скворешниках теперь, хоть из пушек отсюдова пали, не услышат. Это вот здесь, вот тут, на самом этом месте… | “Well, where have you put the spade, and haven’t you another lantern? You needn’t be afraid, there’s absolutely no one here, and they wouldn’t hear at Skvoreshniki now if we fired a cannon here. This is the place, here this very spot.” |
| И он стукнул ногой действительно в десяти шагах от заднего угла грота, в стороне леса. В эту самую минуту бросился сзади на него из-за дерева Толкаченко, а Эркель схватил его сзади же за локти. Липутин накинулся спереди. Все трое тотчас же сбили его с ног и придавили к земле. Тут подскочил Петр Степанович с своим револьвером. Рассказывают, что Шатов успел повернуть к нему голову и еще мог разглядеть и узнать его. Три фонаря освещали сцену. Шатов вдруг прокричал кратким и отчаянным криком; но ему кричать не дали: Петр Степанович аккуратно и твердо наставил ему револьвер прямо в лоб, крепко в упор и – спустил курок. Выстрел, кажется, был не очень громок, по крайней мере в Скворешниках ничего не слыхали. Слышал, разумеется, Шигалев, вряд ли успевший отойти шагов триста, – слышал и крик и выстрел, но, по его собственному потом свидетельству, не повернулся и даже не остановился. Смерть произошла почти мгновенно. Полную распорядительность, – не думаю чтоб и хладнокровие, – сохранил в себе один только Петр Степанович. Присев на корточки, он поспешно, но твердою рукой обыскал в карманах убитого. Денег не оказалось (портмоне осталось под подушкой у Марьи Игнатьевны). Нашлись две-три бумажки, пустые: одна конторская записка, заглавие какой-то книги и один старый заграничный трактирный счет, бог знает почему уцелевший два года в его кармане. Бумажки Петр Степанович переложил в свой карман, и, заметив вдруг, что все столпились, смотрят на труп и ничего не делают, начал злостно и невежливо браниться и понукать. Толкаченко и Эркель, опомнившись, побежали и мигом принесли из грота еще с утра запасенные ими там два камня, каждый фунтов по двадцати весу, уже приготовленные, то-есть крепко и прочно обвязанные веревками. Так как труп предназначено было снести в ближайший (третий) пруд и в нем погрузить его, то и стали привязывать к нему эти камни, к ногам и к шее. Привязывал Петр Степанович, а Толкаченко и Эркель только держали и подавали по очереди. Эркель подал первый, и пока Петр Степанович, ворча и бранясь, связывал веревкой ноги трупа и привязывал к ним этот первый камень, Толкаченко всё это довольно долгое время продержал свой камень в руках на отвесе, сильно и как бы почтительно наклонившись всем корпусом вперед, чтобы подать без замедления при первом спросе, и ни разу не подумал опустить свою ношу пока на землю. Когда наконец оба камня были привязаны, и Петр Степанович поднялся с земли всмотреться в физиономии присутствующих, тогда вдруг случилась одна странность, совершенно неожиданная и почти всех удивившая. | And he stamped with his foot ten paces from the end of the grotto towards the wood. At that moment Tolkatchenko rushed out from behind a tree and sprang at him from behind, while Erkel seized him by the elbows. Liputin attacked him from the front. The three of them at once knocked him down and pinned him to the ground. At this point Pyotr Stepanovitch darted up with his revolver. It is said that Shatov had time to turn his head and was able to see and recognise him. Three lanterns lighted up the scene. Shatov suddenly uttered a short and desperate scream. But they did not let him go on screaming. Pyotr Stepanovitch firmly and accurately put his revolver to Shatov’s forehead, pressed it to it, and pulled the trigger. The shot seems not to have been loud; nothing was heard at Skvoreshniki, anyway. Shigalov, who was scarcely three paces away, of course heard it—he heard the shout and the shot, but, as he testified afterwards, he did not turn nor even stop. Death was almost instantaneous. Pyotr Stepanovitch was the only one who preserved all his faculties, but I don’t think he was quite cool. Squatting on his heels, he searched the murdered man’s pockets hastily, though with steady hand. No money was found (his purse had been left under Marya Ignatyevna’s pillow). Two or three scraps of paper of no importance were found: a note from his office, the title of some book, and an old bill from a restaurant abroad which had been preserved, goodness knows why, for two years in his pocket. Pyotr Stepanovitch transferred these scraps of paper to his own pocket, and suddenly noticing that they had all gathered round, were gazing at the corpse and doing nothing, he began rudely and angrily abusing them and urging them on. Tolkatchenko and Erkel recovered themselves, and running to the grotto brought instantly from it two stones which they had got ready there that morning. These stones, which weighed about twenty pounds each, were securely tied with cord. As they intended to throw the body in the nearest of the three ponds, they proceeded to tie the stones to the head and feet respectively. Pyotr Stepanovitch fastened the stones while Tolkatchenko and Erkel only held and passed them. Erkel was foremost, and while Pyotr Stepanovitch, grumbling and swearing, tied the dead man’s feet together with the cord and fastened the stone to them—a rather lengthy operation—Tolkatchenko stood holding the other stone at arm’s-length, his whole person bending forward, as it were, deferentially, to be in readiness to hand it without delay. It never once occurred to him to lay his burden on the ground in the interval. When at last both stones were tied on and Pyotr Stepanovitch got up from the ground to scrutinise the faces of his companions, something strange happened, utterly unexpected and surprising to almost every one. Akirill.com |
| Как уже сказано, почти все стояли и ничего не делали, кроме отчасти Толкаченки и Эркеля. Виргинский, хотя и бросился, когда все бросились к Шатову, но за Шатова не схватился и держать его не помогал. Лямшин же очутился в кучке уже после выстрела. Затем все они, в продолжение всей этой может быть десятиминутной возни с трупом, как бы потеряли часть своего сознания. Они сгруппировались кругом и, прежде всякого беспокойства и тревоги, ощущали как бы лишь одно удивление. Липутин стоял впереди, у самого трупа. Виргинский сзади его, выглядывая из-за его плеча с каким-то особенным и как бы посторонним любопытством; даже приподнимаясь на цыпочки, чтобы лучше разглядеть. Лямшин же спрятался за Виргинского и только изредка и опасливо из-за него выглядывал и тотчас же опять прятался. Когда же камни были подвязаны, а Петр Степанович приподнялся, Виргинский вдруг задрожал весь мелкою дрожью, сплеснул руками и горестно воскликнул во весь голос: | As I have said already, all except perhaps Tolkatchenko and Erkel were standing still doing nothing. Though Virginsky had rushed up to Shatov with the others he had not seized him or helped to hold him. Lyamshin had joined the group after the shot had been fired. Afterwards, while Pyotr Stepanovitch was busy with the corpse—for perhaps ten minutes—none of them seemed to have been fully conscious. They grouped themselves around and seemed to have felt amazement rather than anxiety or alarm. Liputin stood foremost, close to the corpse. Virginsky stood behind him, peeping over his shoulder with a peculiar, as it were unconcerned, curiosity; he even stood on tiptoe to get a better view. Lyamshin hid behind Virginsky. He took an apprehensive peep from time to time and slipped behind him again at once. When the stones had been tied on and Pyotr Stepanovitch had risen to his feet, Virginsky began faintly shuddering all over, clasped his hands, and cried out bitterly at the top of his voice: |
| – Это не то, не то! Нет, это совсем не то! | “It’s not the right thing, it’s not, it’s not at all!” |
| Он бы может быть и еще что-нибудь прибавил к своему столь позднему восклицанию, но Лямшин ему не дал докончить: вдруг и изо всей силы обхватил он и сжал его сзади и завизжал каким-то невероятным визгом. Бывают сильные моменты испуга, например когда человек вдруг закричит не своим голосом, а каким-то таким, какого и предположить в нем нельзя было раньше, и это бывает иногда даже очень страшно. Лямшин закричал не человеческим, а каким-то звериным голосом. Всё крепче и крепче, с судорожным порывом, сжимая сзади руками Виргинского, он визжал без умолку и без перерыва, выпучив на всех глаза и чрезвычайно раскрыв свой рот, а ногами мелко топотал по земле, точно выбивая по ней барабанную дробь. Виргинский до того испугался, что сам закричал как безумный, и в каком-то остервенении, до того злобном, что от Виргинского и предположить нельзя было, начал дергаться из рук Лямшина, царапая и колотя его сколько мог достать сзади руками. Эркель помог ему наконец отдернуть Лямшина. Но когда Виргинский отскочил в испуге шагов на десять в сторону, то Лямшин вдруг, увидев Петра Степановича, завопил опять и бросился уже к нему. Запнувшись о труп, он упал через труп на Петра Степановича и уже так крепко обхватил его в своих объятиях, прижимаясь к его груди своею головой, что ни Петр Степанович, ни Толкаченко, ни Липутин в первое мгновение почти ничего не могли сделать. Петр Степанович кричал, ругался, бил его по голове кулаками; наконец кое-как вырвавшись, выхватил револьвер и наставил его прямо в раскрытый рот всё еще вопившего Лямшина, которого уже крепко схватили за руки Толкаченко, Эркель и Липутин; но Лямшин продолжал визжать, несмотря и на револьвер. Наконец Эркель, скомкав кое-как свой фуляровый платок, ловко вбил его ему в рот, и крик таким образом прекратился. Толкаченко между тем связал ему руки оставшимся концом веревки. | He would perhaps have added something more to his belated exclamation, but Lyamshin did not let him finish: he suddenly seized him from behind and squeezed him with all his might, uttering an unnatural shriek. There are moments of violent emotion, of terror, for instance, when a man will cry out in a voice not his own, unlike anything one could have anticipated from him, and this has sometimes a very terrible effect. Lyamshin gave vent to a scream more animal than human. Squeezing Virginsky from behind more and more tightly and convulsively, he went on shrieking without a pause, his mouth wide open and his eyes starting out of his head, keeping up a continual patter with his feet, as though he were beating a drum. Virginsky was so scared that he too screamed out like a madman, and with a ferocity, a vindictiveness that one could never have expected of Virginsky. He tried to pull himself away from Lyamshin, scratching and punching him as far as he could with his arms behind him. Erkel at last helped to pull Lyamshin away. But when, in his terror, Virginsky had skipped ten paces away from him, Lyamshin, catching sight of Pyotr Stepanovitch, began yelling again and flew at him. Stumbling over the corpse, he fell upon Pyotr Stepanovitch, pressing his head to the latter’s chest and gripping him so tightly in his arms that Pyotr Stepanovitch, Tolkatchenko, and Liputin could all of them do nothing at the first moment. Pyotr Stepanovitch shouted, swore, beat him on the head with his fists. At last, wrenching himself away, he drew his revolver and put it in the open mouth of Lyamshin, who was still yelling and was by now tightly held by Tolkatchenko, Erkel, and Liputin. But Lyamshin went on shrieking in spite of the revolver. At last Erkel, crushing his silk handkerchief into a ball, deftly thrust it into his mouth and the shriek ceased. Meantime Tolkatchenko tied his hands with what was left of the rope. |
| – Это очень странно, – проговорил Петр Степанович, в тревожном удивлении рассматривая сумасшедшего. Он видимо был поражен. | “It’s very strange,” said Pyotr Stepanovitch, scrutinising the madman with uneasy wonder. He was evidently struck. |
| – Я думал про него совсем другое, – прибавил он в задумчивости. | “I expected something very different from him,” he added thoughtfully. |
| Пока оставили при нем Эркеля. Надо было спешить с мертвецом: было столько крику, что могли где-нибудь и услышать. Толкаченко и Петр Степанович подняли фонари, подхватили труп под голову; Липутин и Виргинский взялись за ноги и понесли. С двумя камнями ноша была тяжела, а расстояние более двухсот шагов. Сильнее всех был Толкаченко. Он было подал совет идти в ногу, но ему никто не ответил, и пошли как пришлось. Петр Степанович шел справа и совсем нагнувшись нес на своем плече голову мертвеца, левою рукой снизу поддерживая камень. Так как Толкаченко целую половину пути не догадался помочь придержать камень, то Петр Степанович наконец с ругательством закричал на него. Крик был внезапный и одинокий; все продолжали нести молча, и только уже у самого пруда Виргинский, нагибаясь под ношей и как бы утомясь от ее тяжести, вдруг воскликнул опять точно таким же громким и плачущим голосом: | They left Erkel in charge of him for a time. They had to make haste to get rid of the corpse: there had been so much noise that someone might have heard. Tolkatchenko and Pyotr Stepanovitch took up the lanterns and lifted the corpse by the head, while Liputin and Virginsky took the feet, and so they carried it away. With the two stones it was a heavy burden, and the distance was more than two hundred paces. Tolkatchenko was the strongest of them. He advised them to keep in step, but no one answered him and they all walked anyhow. Pyotr Stepanovitch walked on the right and, bending forward, carried the dead man’s head on his shoulder while with the left hand he supported the stone. As Tolkatchenko walked more than half the way without thinking of helping him with the stone, Pyotr Stepanovitch at last shouted at him with an oath. It was a single, sudden shout. They all went on carrying the body in silence, and it was only when they reached the pond that Virginsky, stooping under his burden and seeming to be exhausted by the weight of it, cried out again in the same loud and wailing voice: |
| – Это не то, нет, нет, это совсем не то! | “It’s not the right thing, no, no, it’s not the right thing!” |
| Место, где оканчивался этот третий, довольно большой Скворешниковский пруд и к которому донесли убитого, было одним из самых пустынных и не посещаемых мест парка, особенно в такое позднее время года. Пруд в этом конце, у берега, зарос травой. Поставили фонарь, раскачали труп и бросили в воду. Раздался глухой и долгий звук. Петр Степанович поднял фонарь, за ним выставились и все, с любопытством высматривая, как погрузился мертвец, но ничего уже не было видно: тело с двумя камнями тотчас же потонуло. Крупные струи, пошедшие по поверхности воды, быстро запирали. Дело было кончено. | The place to which they carried the dead man at the extreme end of the rather large pond, which was the farthest of the three from the house, was one of the most solitary and unfrequented spots in the park, especially at this late season of the year. At that end the pond was overgrown with weeds by the banks. They put down the lantern, swung the corpse and threw it into the pond. They heard a muffled and prolonged splash. Pyotr Stepanovitch raised the lantern and every one followed his example, peering curiously to see the body sink, but nothing could be seen: weighted with the two stones, the body sank at once. The big ripples spread over the surface of the water and quickly passed away. It was over. |
| – Господа, – обратился ко всем Петр Степанович, – теперь мы разойдемся. Без сомнения, вы должны ощущать ту свободную гордость, которая сопряжена с исполнением свободного долга. Если же теперь, к сожалению, встревожены для подобных чувств, то без сомнения будете ощущать это завтра, когда уже стыдно будет не ощущать. На слишком постыдное волнение Лямшина я соглашаюсь смотреть как на бред, тем более, что он в правду, говорят, еще с утра болен. А вам, Виргинский, один миг свободного размышления покажет, что в виду интересов общего дела нельзя было действовать на честное слово, а надо именно так, как мы сделали. Последствия вам укажут, что был донос. Я согласен забыть ваши восклицания. Что до опасности, то никакой не предвидится. Никому и в голову не придет подозревать из нас кого-нибудь, особенно если вы сами сумеете повести себя; так что главное дело всё-таки зависит от вас же и от полного убеждения, в котором, надеюсь, вы утвердитесь завтра же. Для того между прочим вы и сплотились в отдельную организацию свободного собрания единомыслящих, чтобы в общем деле разделить друг с другом, в данный момент, энергию и, если надо, наблюдать и замечать друг за другом. Каждый из вас обязан высшим отчетом. Вы призваны обновить дряхлое и завонявшее от застоя дело; имейте всегда это пред глазами для бодрости. Весь ваш шаг пока в том, чтобы всё рушилось: и государство, и его нравственность. Останемся только мы, заранее предназначившие себя для приема власти: умных приобщим к себе, а на глупцах поедем верхом. Этого вы не должны конфузиться. Надо перевоспитать поколение, чтобы сделать достойным свободы. Еще много тысяч предстоит Шатовых. Мы организуемся, чтобы захватить направление: что праздно лежит и само на нас рот пялит, того стыдно не взять рукой. Сейчас я отправлюсь к Кириллову, и к утру получится тот документ, в котором он, умирая, в виде объяснения с правительством, примет всё на себя. Ничего не может быть вероятнее такой комбинации. Во-первых, он враждовал с Шатовым; они жили вместе в Америке, стало быть имели время поссориться. Известно, что Шатов изменил убеждения; значит, у них вражда из-за убеждений и боязни доноса, – то-есть самая непрощающая. Всё это так и будет написано. Наконец упомянется, что у него, в доме Филиппова, квартировал Федька. Таким образом, всё это совершенно отдалит от вас всякое подозрение, потому что собьет все эти бараньи головы с толку. Завтра, господа, мы уже не увидимся; я на самый короткий срок отлучусь в уезд. Но послезавтра вы получите мои сообщения. Я бы советовал вам собственно завтрашний день просидеть по домам. Теперь мы отправимся все по двое разными дорогами. Вас, Толкаченко, я прошу заняться Лямшиным и отвести его домой. Вы можете на него подействовать и главное растолковать, до какой степени он первый себе повредит своим малодушием. В вашем родственнике, Шигалеве, господин Виргинский, я, равно как и в вас, не хочу сомневаться: он не донесет. Остается сожалеть о его поступке; но однако он еще не заявил, что оставляет общество, а потому хоронить его еще рано. Ну – скорее же, господа; там хоть и бараньи головы, но осторожность всё-таки не мешает… | GOOGLE TRANSLATION NOT IN THE BOOK ( mistakes are possible) “Gentlemen,” Pyotr Stepanovich addressed everyone, “now we will disperse. No doubt you must feel that free pride that comes with free duty. If now, unfortunately, you are alarmed for such feelings, then you will undoubtedly feel it tomorrow, when you will be ashamed not to feel it. I agree to look at Lyamshin’s too shameful excitement as nonsense, especially since, they say, he is really sick since morning. And to you, Virginsky, a moment of free reflection will show that, in view of the interests of the common cause, it was impossible to act on your word of honor, but it was necessary exactly as we did. The consequences will show you that there was a denunciation. I agree to forget your exclamations. As far as danger, none is foreseen. It would never occur to anyone to suspect any of us, especially if you yourself manage to lead yourself; so that the main thing still depends on you and on complete conviction, in which, I hope, you will be confirmed tomorrow. For this, by the way, you have rallied into a separate organization of a free meeting of like-minded people, in order to share energy with each other at the moment, and, if necessary, to observe and notice each other. Each of you owes the highest account. You are called to renew a decrepit and stinking business; always keep this before your eyes for cheerfulness. Your whole step so far is to make everything collapse: both the state and its morality. Only we will remain, having predetermined ourselves to receive power: we will attach the smart to ourselves, and we will ride on the fools. You shouldn’t be embarrassed about this. It is necessary to re-educate the generation in order to make it worthy of freedom. There are still many thousands of Shatovs to come. We organize ourselves in order to seize the direction: what lies idly and stares at us with its own mouth, it is a shame not to take it by hand. Now I will go to Kirillov, and by morning I will get the document in which he, dying, in the form of an explanation with the government, will take everything upon himself. Nothing could be more likely than such a combination. First, he was at enmity with Shatov; they lived together in America, so they had time to quarrel. It is known that Shatov changed his beliefs; it means that they have enmity because of their convictions and fear of denunciation – that is, the most unforgiving. This is how it will be written. Finally, it will be mentioned that Fedka lodged in Filippov’s house. In this way, all this will completely remove any suspicion from you, because it will confuse all these sheep’s heads. Tomorrow, gentlemen, we will no longer see each other; I will leave for the county for the shortest possible time. But the day after tomorrow you will receive my messages. I would advise you to actually sit at home tomorrow. Now we will all go two different ways. I ask you, Tolkachenko, to take care of Lyamshin and take him home. You can influence him and, most importantly, explain to what extent he will be the first to hurt himself with his cowardice. I don’t want to doubt your relative, Shigalev, Mr. Virginsky, just as I don’t want to doubt you: he won’t inform. It remains to regret his act; however, he has not yet declared that he is leaving society, and therefore it is too early to bury him. Well – rather, gentlemen; even though there are sheep’s heads, caution still does not interfere. END OF GOOGLE TRANSLATION |
| Виргинский отправился с Эркелем. Эркель, сдавая Лямшина Толкаченке, успел подвести его к Петру Степановичу и заявить, что тот опомнился, раскаивается и просит прощения и даже не помнит, что с ним такое было. Петр Степанович отправился один, взяв обходом по ту сторону прудов мимо парка. Эта дорога была самая длинная. К его удивлению, чуть не на половине пути нагнал его Липутин. | Virginsky went off with Erkel, who before giving up Lyamshin to Tolkatchenko brought him to Pyotr Stepanovitch, reporting to the latter that Lyamshin had come to his senses, was penitent and begged forgiveness, and indeed had no recollection of what had happened to him. Pyotr Stepanovitch walked off alone, going round by the farther side of the pond, skirting the park. This was the longest way. To his surprise Liputin overtook him before he got half-way home. |
| – Петр Степанович, а ведь Лямшин донесет! | “Pyotr Stepanovitch! Pyotr Stepanovitch! Lyamshin will give information!” |
| – Нет, он опомнится и догадается, что первый пойдет в Сибирь, если донесет. Теперь никто не донесет. И вы не донесете. | “No, he will come to his senses and realise that he will be the first to go to Siberia if he did. No one will betray us now. Even you won’t.” |
| – А вы? | “What about you?” |
| – Без сомнения, упрячу вас всех, только что шевельнетесь, чтоб изменить, и вы это знаете. Но вы не измените. Это вы за этим-то бежали за мной две версты? | “No fear! I’ll get you all out of the way the minute you attempt to turn traitors, and you know that. But you won’t turn traitors. Have you run a mile and a half to tell me that?” |
| – Петр Степанович, Петр Степанович, ведь мы, может, никогда не увидимся! | “Pyotr Stepanovitch, Pyotr Stepanovitch, perhaps we shall never meet again!” |
| – Это с чего вы взяли? | “What’s put that into your head?” |
| – Скажите мне только одно. | “Only tell me one thing.” |
| – Ну что? Я впрочем желаю, чтоб вы убирались. | “Well, what? Though I want you to take yourself off.” |
| – Один ответ, но чтобы верный: одна ли мы пятерка на свете, или правда, что есть несколько сотен пятерок? Я в высшем смысле спрашиваю, Петр Степанович. | “One question, but answer it truly: are we the only quintet in the world, or is it true that there are hundreds of others? It’s a question of the utmost importance to me, Pyotr Stepanovitch.” |
| – Вижу по вашему исступлению. А знаете ли, что вы опаснее Лямшина, Липутин? | “I see that from the frantic state you are in. But do you know, Liputin, you are more dangerous than Lyamshin?” |
| – Знаю, знаю, но – ответ, ваш ответ! | “I know, I know; but the answer, your answer!” |
| – Глупый вы человек! Ведь уж теперь-то, кажется, вам всё бы равно – одна пятерка или тысяча. | “You are a stupid fellow! I should have thought it could make no difference to you now whether it’s the only quintet or one of a thousand.” |
| – Значит, одна! Так я и знал! – вскричал Липутин. – Я всё время знал, что одна, до самых этих пор… | “That means it’s the only one! I was sure of it …” cried Liputin. “I always knew it was the only one, I knew it all along.” |
| И не дождавшись другого ответа, он повернул и быстро исчез в темноте. | And without waiting for any reply he turned and quickly vanished into the darkness. |
| Петр Степанович немного задумался. | Pyotr Stepanovitch pondered a little. |
| – Нет, никто не донесет, – проговорил он решительно, – но – кучка должна остаться кучкой и слушаться, или я их… Экая дрянь народ однако! | “No, no one will turn traitor,” he concluded with decision, “but the group must remain a group and obey, or I’ll … What a wretched set they are though!” |
| II. | II. |
| Он сначала зашел к себе и аккуратно, не торопясь, уложил свой чемодан. Утром в шесть часов отправлялся экстренный поезд. Этот ранний экстренный поезд приходился лишь раз в неделю и установлен был очень недавно, пока лишь в виде пробы. Петр Степанович хотя и предупредил наших, что на время удаляется будто бы в уезд, но, как оказалось впоследствии, намерения его были совсем другие. Кончив с чемоданом, он рассчитался с хозяйкой, предуведомленною им заранее, и переехал на извозчике к Эркелю, жившему близко от вокзала. А затем уже, примерно в исходе первого часа ночи, направился к Кириллову, к которому проникнул опять через потаенный Федькин ход. | He first went home, and carefully, without haste, packed his trunk. At six o’clock in the morning there was a special train from the town. This early morning express only ran once a week, and was only a recent experiment. Though Pyotr Stepanovitch had told the members of the quintet that he was only going to be away for a short time in the neighbourhood, his intentions, as appeared later, were in reality very different. Having finished packing, he settled accounts with his landlady to whom he had previously given notice of his departure, and drove in a cab to Erkel’s lodgings, near the station. And then just upon one o’clock at night he walked to Kirillov’s, approaching as before by Fedka’s secret way. |
| Настроение духа Петра Степановича было ужасное. Кроме других чрезвычайно важных для него неудовольствий (он всё еще ничего не мог узнать о Ставрогине), он, как кажется – ибо не могу утверждать наверно – получил в течение дня откуда-то (вероятнее всего из Петербурга) одно секретное уведомление о некоторой опасности, в скором времени его ожидающей. Конечно об этом времени у нас в городе ходит теперь очень много легенд; но если и известно что-нибудь наверное, то разве тем, кому о том знать надлежит. Я же лишь полагаю в собственном моем мнении, что у Петра Степановича могли быть где-нибудь дела и кроме нашего города, так что он действительно мог получать уведомления. Я даже убежден, вопреки циническому и отчаянному сомнению Липутина, что пятерок у него могло быть действительно две-три и кроме наших, например в столицах; а если не пятерки, то связи и сношения – и может быть даже очень куриозные. Не более как три дня спустя по его отъезде, у нас в городе получено было из столицы приказание немедленно заарестовать его – за какие собственно дела, наши или другие – не знаю. Этот приказ подоспел тогда как раз, чтоб усилить то потрясающее впечатление страха, почти мистического, вдруг овладевшего нашим начальством и упорно дотоле легкомысленным обществом, по обнаружении таинственного и многознаменательного убийства студента Шатова, – убийства, восполнившего меру наших нелепостей, – и чрезвычайно загадочных сопровождавших этот случай обстоятельств. Но приказ опоздал: Петр Степанович находился уже тогда в Петербурге, под чужим именем, где, пронюхав в чем дело, мигом проскользнул за границу… Впрочем я ужасно ушел вперед. | Pyotr Stepanovitch was in a painful state of mind. Apart from other extremely grave reasons for dissatisfaction (he was still unable to learn anything of Stavrogin), he had, it seems—for I cannot assert it for a fact—received in the course of that day, probably from Petersburg, secret information of a danger awaiting him in the immediate future. There are, of course, many legends in the town relating to this period; but if any facts were known, it was only to those immediately concerned. I can only surmise as my own conjecture that Pyotr Stepanovitch may well have had affairs going on in other neighbourhoods as well as in our town, so that he really may have received such a warning. I am convinced, indeed, in spite of Liputin’s cynical and despairing doubts, that he really had two or three other quintets; for instance, in Petersburg and Moscow, and if not quintets at least colleagues and correspondents, and possibly was in very curious relations with them. Not more than three days after his departure an order for his immediate arrest arrived from Petersburg—whether in connection with what had happened among us, or elsewhere, I don’t know. This order only served to increase the overwhelming, almost panic terror which suddenly came upon our local authorities and the society of the town, till then so persistently frivolous in its attitude, on the discovery of the mysterious and portentous murder of the student Shatov—the climax of the long series of senseless actions in our midst—as well as the extremely mysterious circumstances that accompanied that murder. But the order came too late: Pyotr Stepanovitch was already in Petersburg, living under another name, and, learning what was going on, he made haste to make his escape abroad.… But I am anticipating in a shocking way. |
| Он вошел к Кириллову, имея вид злобный и задорный. Ему как будто хотелось, кроме главного дела, что-то еще лично сорвать с Кириллова, что-то выместить на нем. Кириллов как бы обрадовался его приходу; видно было, что он ужасно долго и с болезненным нетерпением его ожидал. Лицо его было бледнее обыкновенного, взгляд черных глаз тяжелый и неподвижный. | He went in to Kirillov, looking ill-humoured and quarrelsome. Apart from the real task before him, he felt, as it were, tempted to satisfy some personal grudge, to avenge himself on Kirillov for something. Kirillov seemed pleased to see him; he had evidently been expecting him a long time with painful impatience. His face was paler than usual; there was a fixed and heavy look in his black eyes. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
Demons, by Fyodor Dostoevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 