Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Бесы. Роман Федора Достоевского
| Бесы. Роман Федора Достоевского | Demons, by Fyodor Dostoevsky |
| < < < | > > > |
| ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ | PART III |
| Глава II | Chapter II |
| – Я думал, не придете, – тяжело проговорил он из угла дивана, откуда впрочем не шевельнулся навстречу. Петр Степанович стал пред ним и, прежде всякого слова, пристально вгляделся в его лицо. | “I thought you weren’t coming,” he brought out drearily from his corner of the sofa, from which he had not, however, moved to greet him. Pyotr Stepanovitch stood before him and, before uttering a word, looked intently at his face. |
| – Значит, всё в порядке, и мы от нашего намерения не отступим, молодец! – улыбнулся он обидно покровительственною улыбкой. – Ну так что ж, – прибавил он со скверною шутливостью, – если и опоздал, не вам жаловаться: вам же три часа подарил. | “Everything is in order, then, and we are not drawing back from our resolution. Bravo!” He smiled an offensively patronising smile. “But, after all,” he added with unpleasant jocosity, “if I am behind my time, it’s not for you to complain: I made you a present of three hours.” |
| – Я не хочу от вас лишних часов в подарок, и ты не можешь дарить мне… дурак! | “I don’t want extra hours as a present from you, and you can’t make me a present … you fool!” |
| – Как? – вздрогнул было Петр Степанович, но мигом овладел собой, – вот обидчивость! Э, да мы в ярости? – отчеканил он всё с тем же видом обидного высокомерия, – в такой момент нужно бы скорее спокойствие. Лучше всего считать теперь себя за Колумба, а на меня смотреть как на мышь и мной не обижаться. Я это вчера рекомендовал. | “What?” Pyotr Stepanovitch was startled, but instantly controlled himself. “What huffiness! So we are in a savage temper?” he rapped out, still with the same offensive superciliousness. “At such a moment composure is what you need. The best thing you can do is to consider yourself a Columbus and me a mouse, and not to take offence at anything I say. I gave you that advice yesterday.” |
| – Я не хочу смотреть на тебя как на мышь. | “I don’t want to look upon you as a mouse.” |
| – Это что же, комплимент? А впрочем и чай холодный, – значит, всё вверх дном. Нет, тут происходит нечто неблагонадежное. Ба! Да я что-то примечаю там на окне, на тарелке (он подошел к окну). Ого, вареная с рисом курица!.. Но почему ж до сих пор не початая? Стало быть мы находились в таком настроении духа, что даже и курицу… | “What’s that, a compliment? But the tea is cold—and that shows that everything is topsy-turvy. Bah! But I see something in the window, on a plate.” He went to the window. “Oh oh, boiled chicken and rice!… But why haven’t you begun upon it yet? So we are in such a state of mind that even chicken …” |
| – Я ел, и не ваше дело; молчите! | “I’ve dined, and it’s not your business. Hold your tongue!” |
| – О, конечно, и при том всё равно. Но для меня-то оно теперь не равно: вообразите, совсем почти не обедал и потому, если теперь эта курица, как полагаю, уже не нужна… а? | “Oh, of course; besides, it’s no consequence—though for me at the moment it is of consequence. Only fancy, I scarcely had any dinner, and so if, as I suppose, that chicken is not wanted now … eh?” |
| – Ешьте, если можете. | “Eat it if you can.” |
| – Вот благодарю, а потом и чаю. | “Thank you, and then I’ll have tea.” |
| Он мигом устроился за столом на другом конце дивана и с чрезвычайною жадностью накинулся на кушанье; но в то же время каждый миг наблюдал свою жертву. Кириллов с злобным отвращением глядел на него неподвижно, словно не в силах оторваться. | He instantly settled himself at the other end of the sofa and fell upon the chicken with extraordinary greediness; at the same time he kept a constant watch on his victim. Kirillov looked at him fixedly with angry aversion, as though unable to tear himself away. |
| – Однако, – вскинулся вдруг Петр Степанович, продолжая есть, – однако о деле-то? Так мы не отступим, а? А бумажка ? | “I say, though,” Pyotr Stepanovitch fired off suddenly, while he still went on eating, “what about our business? We are not crying off, are we? How about that document?” |
| – Я определил в эту ночь, что мне всё равно. Напишу. О прокламациях? | “I’ve decided in the night that it’s nothing to me. I’ll write it. About the manifestoes?” |
| – Да, и о прокламациях. Я впрочем продиктую. Вам ведь всё равно. Неужели вас могло бы беспокоить содержание в такую минуту? | “Yes, about the manifestoes too. But I’ll dictate it. Of course, that’s nothing to you. Can you possibly mind what’s in the letter at such a moment?” |
| – Не твое дело. | “That’s not your business.” Akirill.com |
| – Не мое конечно. Впрочем всего только несколько строк: что вы с Шатовым разбрасывали прокламации, между прочим с помощью Федьки, скрывавшегося в вашей квартире. Этот последний пункт о Федьке и о квартире весьма важный, самый даже важный. Видите, я совершенно с вами откровенен. | “It’s not mine, of course. It need only be a few lines, though: that you and Shatov distributed the manifestoes and with the help of Fedka, who hid in your lodgings. This last point about Fedka and your lodgings is very important—the most important of all, indeed. You see, I am talking to you quite openly.” |
| – Шатова? Зачем Шатова? Ни за что про Шатова. | “Shatov? Why Shatov? I won’t mention Shatov for anything.” |
| – Вот еще, вам-то что? Повредить ему уже не можете. | “What next! What is it to you? You can’t hurt him now.” |
| – К нему жена пришла. Она проснулась и присылала у меня: где он? | “His wife has come back to him. She has waked up and has sent to ask me where he is.” |
| – Она к вам присылала справиться где он? Гм, это неладно. Пожалуй опять пришлет; никто не должен знать, что я тут… | “She has sent to ask you where he is? H’m … that’s unfortunate. She may send again; no one ought to know I am here.” |
| Петр Степанович забеспокоился. | Pyotr Stepanovitch was uneasy. |
| – Она не узнает, спит опять; у ней бабка, Арина Виргинская. | “She won’t know, she’s gone to sleep again. There’s a midwife with her, Arina Virginsky.” |
| – То-то и… не услышит, я думаю? Знаете, запереть бы крыльцо. | “So that’s how it was.… She won’t overhear, I suppose? I say, you’d better shut the front door.” |
| – Ничего не услышит. А Шатов если придет, я вас спрячу в ту комнату. | “She won’t overhear anything. And if Shatov comes I’ll hide you in another room.” |
| – Шатов не придет; и вы напишете, что вы поссорились за предательство и донос… нынче вечером… и причиной его смерти. | “Shatov won’t come; and you must write that you quarrelled with him because he turned traitor and informed the police … this evening … and caused his death.” |
| – Он умер! – вскричал Кириллов, вскакивая с дивана. | “He is dead!” cried Kirillov, jumping up from the sofa. |
| – Сегодня в восьмом часу вечера, или лучше, вчера в восьмом часу вечера, а теперь уже первый час. | “He died at seven o’clock this evening, or rather, at seven o’clock yesterday evening, and now it’s one o’clock.” |
| – Это ты убил его!.. И я это вчера предвидел! | “You have killed him!… And I foresaw it yesterday!” |
| – Еще бы не предвидеть? Вот из этого револьвера (он вынул револьвер, повидимому показать, но уже не спрятал его более, а продолжал держать в правой руке, как бы наготове). – Странный вы, однако, человек, Кириллов, ведь вы сами знали, что этим должно было кончиться с этим глупым человеком. Чего же тут еще предвидеть? Я вам в рот разжевывал несколько раз. Шатов готовил донос: я следил; оставить никак нельзя было. Да и вам дана была инструкция следить; вы же сами сообщали мне недели три тому… | “No doubt you did! With this revolver here.” (He drew out his revolver as though to show it, but did not put it back again and still held it in his right hand as though in readiness.) “You are a strange man, though, Kirillov; you knew yourself that the stupid fellow was bound to end like this. What was there to foresee in that? I made that as plain as possible over and over again. Shatov was meaning to betray us; I was watching him, and it could not be left like that. And you too had instructions to watch him; you told me so yourself three weeks ago.…” |
| – Молчи! Это ты его за то, что он тебе в Женеве плюнул в лицо! | “Hold your tongue! You’ve done this because he spat in your face in Geneva!” |
| – И за то, и еще за другое. За многое другое; впрочем без всякой злобы. Чего же вскакивать? Чего же фигуры-то строить? Ого! Да мы вот как!.. | “For that and for other things too—for many other things; not from spite, however. Why do you jump up? Why look like that? Oh oh, so that’s it, is it?” |
| Он вскочил и поднял пред собою револьвер. Дело в том, что Кириллов вдруг захватил с окна свой револьвер, еще с утра заготовленный и заряженный. Петр Степанович стал в позицию и навел свое оружие на Кириллова. Тот злобно рассмеялся. | He jumped up and held out his revolver before him. Kirillov had suddenly snatched up from the window his revolver, which had been loaded and put ready since the morning. Pyotr Stepanovitch took up his position and aimed his weapon at Kirillov. The latter laughed angrily. |
| – Признайся, подлец, что ты взял револьвер, потому что я застрелю тебя… Но я тебя не застрелю… хотя… хотя… | “Confess, you scoundrel, that you brought your revolver because I might shoot you.… But I shan’t shoot you … though … though …” |
| И он опять навел свой револьвер на Петра Степановича, как бы примериваясь, как бы не в силах отказаться от наслаждения представить себе, как бы он застрелил его. Петр Степанович, всё в позиции, выжидал, выжидал до последнего мгновения, не спуская курка, рискуя сам прежде получить пулю в лоб: от “маньяка” могло статься. Но “маньяк” наконец опустил руку, задыхаясь и дрожа и не в силах будучи говорить. | And again he turned his revolver upon Pyotr Stepanovitch, as it were rehearsing, as though unable to deny himself the pleasure of imagining how he would shoot him. Pyotr Stepanovitch, holding his ground, waited for him, waited for him till the last minute without pulling the trigger, at the risk of being the first to get a bullet in his head: it might well be expected of “the maniac.” But at last “the maniac” dropped his hand, gasping and trembling and unable to speak. |
| – Поиграли и довольно, – опустил оружие и Петр Степанович. – Я так и знал, что вы играете; только, знаете, вы рисковали: я мог спустить. | “You’ve played your little game and that’s enough.” Pyotr Stepanovitch, too, dropped his weapon. “I knew it was only a game; only you ran a risk, let me tell you: I might have fired.” |
| И он довольно спокойно уселся на диван и налил себе чаю, несколько трепетавшею впрочем рукой. Кириллов положил револьвер на стол и стал ходить взад и вперед. | And he sat down on the sofa with a fair show of composure and poured himself out some tea, though his hand trembled a little. Kirillov laid his revolver on the table and began walking up and down. |
| – Я не напишу, что убил Шатова, и… ничего теперь не напишу. Не будет бумаги! | “I won’t write that I killed Shatov … and I won’t write anything now. You won’t have a document!” |
| – Не будет? | “I shan’t?” |
| – Не будет. | “No, you won’t.” |
| – Что за подлость и что за глупость! – позеленел от злости Петр Степанович. – Я впрочем это предчувствовал. Знайте, что вы меня не берете врасплох. Как хотите однако. Если б я мог вас заставить силой, то я бы заставил. Вы впрочем подлец, – всё больше и больше не мог вытерпеть Петр Степанович. – Вы тогда у нас денег просили и наобещали три короба… Только я всё-таки не выйду без результата: увижу по крайней мере как вы сами-то себе лоб раскроите. | “What meanness and what stupidity!” Pyotr Stepanovitch turned green with resentment. “I foresaw it, though. You’ve not taken me by surprise, let me tell you. As you please, however. If I could make you do it by force, I would. You are a scoundrel, though.” Pyotr Stepanovitch was more and more carried away and unable to restrain himself. “You asked us for money out there and promised us no end of things.… I won’t go away with nothing, however: I’ll see you put the bullet through your brains first, anyway.” |
| – Я хочу, чтобы ты вышел сейчас, – твердо остановился против него Кириллов. | “I want you to go away at once.” Kirillov stood firmly before him. |
| – Нет, уж это никак-с, – схватился опять за револьвер Петр Степанович, – теперь пожалуй вам со злобы и с трусости вздумается всё отложить и завтра пойти донести, чтоб опять деньжонок добыть; за это ведь заплатят. Чорт вас возьми, таких людишек как вы на всё хватит! Только не беспокойтесь, я всё предвидел: я не уйду, не раскроив вам черепа из этого револьвера, как подлецу Шатову, если вы сами струсите и намерение отложите, чорт вас дери! | “No, that’s impossible.” Pyotr Stepanovitch took up his revolver again. “Now in your spite and cowardice you may think fit to put it off and to turn traitor to-morrow, so as to get money again; they’ll pay you for that, of course. Damn it all, fellows like you are capable of anything! Only don’t trouble yourself; I’ve provided for all contingencies: I am not going till I’ve dashed your brains out with this revolver, as I did to that scoundrel Shatov, if you are afraid to do it yourself and put off your intention, damn you!” |
| – Тебе хочется непременно видеть и мою кровь? | “You are set on seeing my blood, too?” |
| – Я не по злобе, поймите; мне всё равно. Я потому, чтобы быть спокойным за наше дело. На человека положиться нельзя, сами видите. Я ничего не понимаю, в чем у вас там фантазия себя умертвить. Не я это вам выдумал, а вы сами еще прежде меня и заявили об этом первоначально не мне, а членам за границей. И заметьте, никто из них у вас не выпытывал, никто из них вас и не знал совсем, а сами вы пришли откровенничать, из чувствительности. Ну, что ж делать, если на этом был тогда же основан, с вашего же согласия и предложения (заметьте это себе: предложения!), некоторый план здешних действий, которого теперь изменить уже никак нельзя. Вы так себя теперь поставили, что уже слишком много знаете лишнего. Если сбрендите и завтра доносить отправитесь, так ведь это пожалуй нам и невыгодно будет, как вы об этом думаете? Нет-с; вы обязались, вы слово дали, деньги взяли. Этого вы никак не можете отрицать… | “I am not acting from spite; let me tell you, it’s nothing to me. I am doing it to be at ease about the cause. One can’t rely on men; you see that for yourself. I don’t understand what fancy possesses you to put yourself to death. It wasn’t my idea; you thought of it yourself before I appeared, and talked of your intention to the committee abroad before you said anything to me. And you know, no one has forced it out of you; no one of them knew you, but you came to confide in them yourself, from sentimentalism. And what’s to be done if a plan of action here, which can’t be altered now, was founded upon that with your consent and upon your suggestion?… your suggestion, mind that! You have put yourself in a position in which you know too much. If you are an ass and go off to-morrow to inform the police, that would be rather a disadvantage to us; what do you think about it? Yes, you’ve bound yourself; you’ve given your word, you’ve taken money. That you can’t deny.…” |
| Петр Степанович сильно разгорячился, но Кириллов давно уж не слушал. Он опять в задумчивости шагал по комнате. | Pyotr Stepanovitch was much excited, but for some time past Kirillov had not been listening. He paced up and down the room, lost in thought again. |
| – Мне жаль Шатова, – сказал он, снова останавливаясь пред Петром Степановичем. | “I am sorry for Shatov,” he said, stopping before Pyotr Stepanovitch again. |
| – Да ведь и мне жаль, пожалуй, и неужто… | “Why so? I am sorry, if that’s all, and do you suppose …” |
| – Молчи, подлец! – заревел Кириллов, сделав страшное и недвусмысленное движение, – убью! | “Hold your tongue, you scoundrel,” roared Kirillov, making an alarming and unmistakable movement; “I’ll kill you.” |
| – Ну, ну, ну, солгал, согласен, вовсе не жаль; ну довольно же, довольно! – опасливо привскочил, выставив вперед руку, Петр Степанович. | “There, there, there! I told a lie, I admit it; I am not sorry at all. Come, that’s enough, that’s enough.” Pyotr Stepanovitch started up apprehensively, putting out his hand. |
| Кириллов вдруг утих и опять зашагал. | Kirillov subsided and began walking up and down again. |
| – Я не отложу; я именно теперь хочу умертвить себя: все подлецы! | “I won’t put it off; I want to kill myself now: all are scoundrels.” |
| – Ну вот это идея; конечно все подлецы, и так как на свете порядочному человеку мерзко, то… | “Well, that’s an idea; of course all are scoundrels; and since life is a beastly thing for a decent man … |
| – Дурак, я тоже такой подлец, как ты, как все, а не порядочный. Порядочного нигде не было. Akirill.com | “Fool, I am just such a scoundrel as you, as all, not a decent man. There’s never been a decent man anywhere.” |
| – Наконец-то догадался. Неужели вы до сих пор не понимали, Кириллов, с вашим умом, что все одни и те же, что нет ни лучше, ни хуже, а только умнее и глупее, и что если все подлецы (что впрочем вздор), то стало быть и не должно быть не-подлеца? | “He’s guessed the truth at last! Can you, Kirillov, with your sense, have failed to see till now that all men are alike, that there are none better or worse, only some are stupider, than others, and that if all are scoundrels (which is nonsense, though) there oughtn’t to be any people that are not?” |
| – А! Да ты в самом деле не смеешься? – с некоторым удивлением посмотрел Кириллов. – Ты с жаром и просто… Неужто у таких как ты убеждения? | “Ah! Why, you are really in earnest?” Kirillov looked at him with some wonder. “You speak with heat and simply.… Can it be that even fellows like you have convictions?” |
| – Кириллов, я никогда не мог понять, за что вы хотите убить себя. Я знаю только, что из убеждения… из твердого. Но если вы чувствуете потребность так-сказать излить себя, я к вашим услугам… Только надо иметь в виду время… | “Kirillov, I’ve never been able to understand why you mean to kill yourself. I only know it’s from conviction … strong conviction. But if you feel a yearning to express yourself, so to say, I am at your service.… Only you must think of the time.” |
| – Который час? | “What time is it?” |
| – Ого, ровно два, – посмотрел на часы Петр Степанович и закурил папиросу. | “Oh oh, just two.” Pyotr Stepanovitch looked at his watch and lighted a cigarette. |
| “Кажется, еще можно сговориться”, подумал он про себя. | “It seems we can come to terms after all,” he reflected. |
| – Мне нечего тебе говорить, – пробормотал Кириллов. | “I’ve nothing to say to you,” muttered Kirillov. |
| – Я помню, что тут что-то о боге… ведь вы раз мне объясняли; даже два раза. Если вы застрелитесь, то вы станете богом, кажется так? | “I remember that something about God comes into it … you explained it to me once—twice, in fact. If you stopped yourself, you become God; that’s it, isn’t it?” |
| – Да, я стану богом. | “Yes, I become God.” |
| Петр Степанович даже не улыбнулся; он ждал; Кириллов тонко посмотрел на него. | Pyotr Stepanovitch did not even smile; he waited. Kirillov looked at him subtly. |
| – Вы политический обманщик и интриган, вы хотите свести меня на философию и на восторг, и произвести примирение, чтобы разогнать гнев, и, когда помирюсь, упросить записку, что я убил Шатова. | “You are a political impostor and intriguer. You want to lead me on into philosophy and enthusiasm and to bring about a reconciliation so as to disperse my anger, and then, when I am reconciled with you, beg from me a note to say I killed Shatov.” |
| Петр Степанович ответил почти с натуральным простодушием: | Pyotr Stepanovitch answered with almost natural frankness. |
| – Ну, пусть я такой подлец, только в последние минуты не всё ли вам это равно, Кириллов? Ну, за что мы ссоримся, скажите пожалуста: вы такой человек, а я такой человек, что ж из этого? И оба вдобавок… | “Well, supposing I am such a scoundrel. But at the last moments does that matter to you, Kirillov? What are we quarrelling about? Tell me, please. You are one sort of man and I am another—what of it? And what’s more, we are both of us …” |
| – Подлецы. | “Scoundrels.” |
| – Да, пожалуй и подлецы. Ведь вы знаете, что это только слова. | “Yes, scoundrels if you like. But you know that that’s only words.” |
| – Я всю жизнь не хотел, чтоб это только слова. Я потому и жил, что всё не хотел. Я и теперь каждый день хочу, чтобы не слова. | “All my life I wanted it not to be only words. I lived because I did not want it to be. Even now every day I want it to be not words.” |
| – Что ж, каждый ищет где лучше. Рыба… то-есть каждый ищет своего рода комфорта; вот и всё. Чрезвычайно давно известно. | “Well, every one seeks to be where he is best off. The fish … that is, every one seeks his own comfort, that’s all. That’s been a commonplace for ages and ages.” |
| – Комфорта, говоришь ты? | “Comfort, do you say?” |
| – Ну, стоит из-за слов спорить. | “Oh, it’s not worth while quarrelling over words.” |
| – Нет, ты хорошо сказал; пусть комфорта. Бог необходим, а потому должен быть. | “No, you were right in what you said; let it be comfort. God is necessary and so must exist.” |
| – Ну, и прекрасно. | “Well, that’s all right, then.” |
| – Но я знаю, что его нет и не может быть. | “But I know He doesn’t and can’t.” |
| – Это вернее. | “That’s more likely.” |
| – Неужели ты не понимаешь, что человеку с такими двумя мыслями нельзя оставаться в живых? | “Surely you must understand that a man with two such ideas can’t go on living?” |
| – Застрелиться что ли? | “Must shoot himself, you mean?” |
| – Неужели ты не понимаешь, что из-за этого только одного можно застрелить себя? Ты не понимаешь, что может быть такой человек, один человек из тысячи ваших миллионов, один, который не захочет и не перенесет. | “Surely you must understand that one might shoot oneself for that alone? You don’t understand that there may be a man, one man out of your thousands of millions, one man who won’t bear it and does not want to.” |
| – Я понимаю только, что вы, кажется, колеблетесь… Это очень скверно. | “All I understand is that you seem to be hesitating.… That’s very bad.” |
| – Ставрогина тоже съела идея, – не заметил замечания Кириллов, угрюмо шагая по комнате. | “Stavrogin, too, is consumed by an idea,” Kirillov said gloomily, pacing up and down the room. He had not noticed the previous remark. |
| – Как? – навострил уши Петр Степанович, – какая идея? Он вам сам что-нибудь говорил? | “What?” Pyotr Stepanovitch pricked up his ears. “What idea? Did he tell you something himself?” |
| – Нет, я сам угадал: Ставрогин если верует, то не верует, что он верует. Если же не верует, то не верует, что он не верует. | “No, I guessed it myself: if Stavrogin has faith, he does not believe that he has faith. If he hasn’t faith, he does not believe that he hasn’t.” |
| – Ну, у Ставрогина есть и другое, поумнее этого… – сварливо пробормотал Петр Степанович, с беспокойством следя за оборотом разговора и за бледным Кирилловым. | “Well, Stavrogin has got something else worse than that in his head,” Pyotr Stepanovitch muttered peevishly, uneasily watching the turn the conversation had taken and the pallor of Kirillov. |
| “Чорт возьми, не застрелится”, думал он, “всегда предчувствовал; мозговой выверт и больше ничего; экая шваль народ!” | “Damn it all, he won’t shoot himself!” he was thinking. “I always suspected it; it’s a maggot in the brain and nothing more; what a rotten lot of people!” |
| – Ты последний, который со мной: я бы не хотел с тобой расстаться дурно, – подарил вдруг Кириллов. | “You are the last to be with me; I shouldn’t like to part on bad terms with you,” Kirillov vouchsafed suddenly. |
| Петр Степанович не сейчас ответил. “Чорт возьми, это что же опять?” подумал он снова. | Pyotr Stepanovitch did not answer at once. “Damn it all, what is it now?” he thought again. |
| – Поверьте, Кириллов, что я ничего не имею против вас, как человека лично, и всегда… | “I assure you, Kirillov, I have nothing against you personally as a man, and always …” |
| – Ты подлец и ты ложный ум. Но я такой же, как и ты, и застрелю себя, а ты останешься жив. | “You are a scoundrel and a false intellect. But I am just the same as you are, and I will shoot myself while you will remain living.” |
| – То-есть вы хотите сказать, что я так низок, что захочу остаться в живых. | “You mean to say, I am so abject that I want to go on living.” |
| Он еще не мог разрешить, выгодно или невыгодно продолжать в такую минуту такой разговор, и решился “предаться обстоятельствам”. Но тон превосходства и нескрываемого всегдашнего к нему презрения Кириллова всегда и прежде раздражал его, а теперь почему-то еще больше прежнего. Потому, может быть, что Кириллов, которому через час какой-нибудь предстояло умереть (всё-таки Петр Степанович это имел в виду), казался ему чем-то в роде уже получеловека, чем-то таким, что ему уже никак нельзя было позволить высокомерия. | He could not make up his mind whether it was judicious to keep up such a conversation at such a moment or not, and resolved “to be guided by circumstances.” But the tone of superiority and of contempt for him, which Kirillov had never disguised, had always irritated him, and now for some reason it irritated him more than ever—possibly because Kirillov, who was to die within an hour or so (Pyotr Stepanovitch still reckoned upon this), seemed to him, as it were, already only half a man, some creature whom he could not allow to be haughty. |
| – Вы, кажется, хвастаетесь предо мной, что застрелитесь? | “You seem to be boasting to me of your shooting yourself.” |
| – Я всегда был удивлен, что все остаются в живых, – не слыхал его замечания Кириллов. | “I’ve always been surprised at every one’s going on living,” said Kirillov, not hearing his remark. |
| – Гм, положим, это идея, но… | “H’m! Admitting that’s an idea, but …” |
| – Обезьяна, ты поддакиваешь, чтобы меня покорить. Молчи, ты не поймешь ничего. Если нет бога, то я бог. | “You ape, you assent to get the better of me. Hold your tongue; you won’t understand anything. If there is no God, then I am God.” |
| – Вот я никогда не мог понять у вас этого пункта: почему вы-то бог? | “There, I could never understand that point of yours: why are you God?” |
| – Если бог есть, то вся воля его, и из воли его я не могу. Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие. | “If God exists, all is His will and from His will I cannot escape. If not, it’s all my will and I am bound to show self-will.” |
| – Своеволие? А почему обязаны? | “Self-will? But why are you bound?” |
| – Потому что вся воля стала моя. Неужели никто на всей планете, кончив бога и уверовав в своеволие, не осмелится заявить своеволие, в самом полном пункте? Это так как бедный получил наследство и испугался, и не смеет подойти к мешку, почитая себя малосильным владеть. Я хочу заявить своеволие. Пусть один, но сделаю. | “Because all will has become mine. Can it be that no one in the whole planet, after making an end of God and believing in his own will, will dare to express his self-will on the most vital point? It’s like a beggar inheriting a fortune and being afraid of it and not daring to approach the bag of gold, thinking himself too weak to own it. I want to manifest my self-will. I may be the only one, but I’ll do it.” |
| – И делайте. | “Do it by all means.” |
| – Я обязан себя застрелить, потому что самый полный пункт моего своеволия – это убить себя самому. | “I am bound to shoot myself because the highest point of my self-will is to kill myself with my own hands.” |
| – Да ведь не один же вы себя убиваете; много самоубийц. | “But you won’t be the only one to kill yourself; there are lots of suicides.” |
| – С причиною. Но безо всякой причины, а только для своеволия – один я. | “With good cause. But to do it without any cause at all, simply for self-will, I am the only one.” |
| “Не застрелится”, мелькнуло опять у Петра Степановича. | “He won’t shoot himself,” flashed across Pyotr Stepanovitch’s mind again. |
| – Знаете что, – заметил он раздражительно, – я бы на вашем месте, чтобы показать своеволие, убил кого-нибудь другого, а не себя. Полезным могли бы стать. Я укажу кого, если не испугаетесь. Тогда пожалуй и не стреляйтесь сегодня. Можно сговориться. | “Do you know,” he observed irritably, “if I were in your place I should kill someone else to show my self-will, not myself. You might be of use. I’ll tell you whom, if you are not afraid. Then you needn’t shoot yourself to-day, perhaps. We may come to terms.” |
| – Убить другого будет самым низким пунктом моего своеволия, и в этом весь ты. Я не ты: я хочу высший пункт и себя убью. | “To kill someone would be the lowest point of self-will, and you show your whole soul in that. I am not you: I want the highest point and I’ll kill myself.” |
| “Своим умом дошел”, злобно проворчал Петр Степанович. | “He’s come to it of himself,” Pyotr Stepanovitch muttered malignantly. |
| – Я обязан неверие заявить, – шагал по комнате Кириллов. – Для меня нет выше идеи, что бога нет. За меня человеческая история. Человек только и делал, что выдумывал бога, чтобы жить не убивая себя; в этом вся всемирная история до сих пор. Я один во всемирной истории не захотел первый раз выдумывать бога. Пусть узнают раз навсегда. | “I am bound to show my unbelief,” said Kirillov, walking about the room. “I have no higher idea than disbelief in God. I have all the history of mankind on my side. Man has done nothing but invent God so as to go on living, and not kill himself; that’s the whole of universal history up till now. I am the first one in the whole history of mankind who would not invent God. Let them know it once for all.” |
| “Не застрелится”, тревожился Петр Степанович. | “He won’t shoot himself,” Pyotr Stepanovitch thought anxiously. |
| – Кому узнавать-то? – поджигал он. – Тут я да вы; Липутину что ли? | “Let whom know it?” he said, egging him on. “It’s only you and me here; you mean Liputin?” |
| – Всем узнавать; все узнают. Ничего нет тайного, что бы не сделалось явным. Вот он сказал. | “Let every one know; all will know. There is nothing secret that will not be made known. He said so.” |
| И он с лихорадочным восторгом указал на образ Спасителя, пред которым горела лампада. Петр Степанович совсем озлился. | And he pointed with feverish enthusiasm to the image of the Saviour, before which a lamp was burning. Pyotr Stepanovitch lost his temper completely. |
| – В него-то, стало быть, всё еще веруете и лампадку зажгли; уж не на “всякий ли случай”? | “So you still believe in Him, and you’ve lighted the lamp; ‘to be on the safe side,’ I suppose?” |
| Тот промолчал. | The other did not speak. |
| – Знаете что, по-моему, вы веруете пожалуй еще больше попа. | “Do you know, to my thinking, you believe perhaps more thoroughly than any priest.” |
| – В кого? В Него? Слушай, – остановился Кириллов, неподвижным, исступленным взглядом смотря пред собой. – Слушай большую идею: был на земле один день, и в средине земли стояли три креста. Один на кресте до того веровал, что сказал другому: “будешь сегодня со мною в раю”. Кончился день, оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскресения. Не оправдывалось сказанное. Слушай: этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всем, что на ней, без этого человека – одно сумасшествие. Не было ни прежде, ни после ему такого же, и никогда, даже до чуда. В том и чудо, что не было и не будет такого же никогда. А если так, если законы природы не пожалели и этого, даже чудо свое же не пожалели, а заставили и его жить среди лжи и умереть за ложь, то, стало быть, вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке. Стало быть, самые законы планеты ложь и диаволов водевиль. Для чего же жить, отвечай, если ты человек? | “Believe in whom? In Him? Listen.” Kirillov stood still, gazing before him with fixed and ecstatic look. “Listen to a great idea: there was a day on earth, and in the midst of the earth there stood three crosses. One on the Cross had such faith that he said to another, ‘To-day thou shalt be with me in Paradise.’ The day ended; both died and passed away and found neither Paradise nor resurrection. His words did not come true. Listen: that Man was the loftiest of all on earth, He was that which gave meaning to life. The whole planet, with everything on it, is mere madness without that Man. There has never been any like Him before or since, never, up to a miracle. For that is the miracle, that there never was or never will be another like Him. And if that is so, if the laws of nature did not spare even Him, have not spared even their miracle and made even Him live in a lie and die for a lie, then all the planet is a lie and rests on a lie and on mockery. So then, the very laws of the planet are a lie and the vaudeville of devils. What is there to live for? Answer, if you are a man.” |
| – Это другой оборот дела. Мне кажется, у вас тут две разные причины смешались; а это очень неблагонадежно. Но позвольте, ну, а если вы бог? Если кончилась ложь, и вы догадались, что вся ложь оттого, что был прежний бог. | “That’s a different matter. It seems to me you’ve mixed up two different causes, and that’s a very unsafe thing to do. But excuse me, if you are God? If the lie were ended and if you realised that all the falsity comes from the belief in that former God?” |
| – Наконец-то ты понял! – вскричал Кириллов восторженно.- Стало быть, можно же понять, если даже такой как ты понял! Понимаешь теперь, что всё спасение для всех – всем доказать эту мысль. Кто докажет? Я! Я не понимаю, как мог до сих пор атеист знать, что нет бога и не убить себя тотчас же? Сознать, что нет бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал – есть нелепость, иначе непременно убьешь себя сам. Если сознаешь – ты царь и уже не убьешь себя сам, а будешь жить в самой главной славе. Но один, тот, кто первый, должен убить себя сам непременно, иначе кто же начнет и докажет? Это я убью себя сам непременно, чтобы начать и доказать. Я еще только бог поневоле и я несчастен, ибо обязан заявить своеволие. Все несчастны, потому что все боятся заявлять своеволие. Человек потому и был до сих пор так несчастен и беден, что боялся заявить самый главный пункт своеволия, и своевольничал с краю, как школьник. Я ужасно несчастен, ибо ужасно боюсь. Страх есть проклятие человека… Но я заявлю своеволие, я обязан уверовать, что не верую. Я начну, и кончу, и дверь отворю. И спасу. Только это одно спасет всех людей и в следующем же поколении переродит физически; ибо в теперешнем физическом виде, сколько я думал, нельзя быть человеку без прежнего бога никак. Я три года искал аттрибут божества моего и нашел: аттрибут божества моего – Своеволие! Это всё, чем я могу в главном пункте показать непокорность и новую страшную свободу мою. Ибо она очень страшна. Я убиваю себя, чтобы показать непокорность и новую страшную свободу мою. | “So at last you understand!” cried Kirillov rapturously. “So it can be understood if even a fellow like you understands. Do you understand now that the salvation for all consists in proving this idea to every one? Who will prove it? I! I can’t understand how an atheist could know that there is no God and not kill himself on the spot. To recognise that there is no God and not to recognise at the same instant that one is God oneself is an absurdity, else one would certainly kill oneself. If you recognise it you are sovereign, and then you won’t kill yourself but will live in the greatest glory. But one, the first, must kill himself, for else who will begin and prove it? So I must certainly kill myself, to begin and prove it. Now I am only a god against my will and I am unhappy, because I am bound to assert my will. All are unhappy because all are afraid to express their will. Man has hitherto been so unhappy and so poor because he has been afraid to assert his will in the highest point and has shown his self-will only in little things, like a schoolboy. I am awfully unhappy, for I’m awfully afraid. Terror is the curse of man.… But I will assert my will, I am bound to believe that I don’t believe. I will begin and will make an end of it and open the door, and will save. That’s the only thing that will save mankind and will re-create the next generation physically; for with his present physical nature man can’t get on without his former God, I believe. For three years I’ve been seeking for the attribute of my godhead and I’ve found it; the attribute of my godhead is self-will! That’s all I can do to prove in the highest point my independence and my new terrible freedom. For it is very terrible. I am killing myself to prove my independence and my new terrible freedom.” |
| Лицо его было неестественно бледно, взгляд нестерпимо тяжелый. Он был как в горячке. Петр Степанович подумал было, что он сейчас упадет. | His face was unnaturally pale, and there was a terribly heavy look in his eyes. He was like a man in delirium. Pyotr Stepanovitch thought he would drop on to the floor. |
| – Давай перо! – вдруг совсем неожиданно крикнул Кириллов в решительном вдохновении; – диктуй, всё подпишу. И что Шатова убил подпишу. Диктуй, пока мне смешно. Не боюсь мыслей высокомерных рабов! Сам увидишь, что всё тайное станет явным! А ты будешь раздавлен… Верую! Верую! | “Give me the pen!” Kirillov cried suddenly, quite unexpectedly, in a positive frenzy. “Dictate; I’ll sign anything. I’ll sign that I killed Shatov even. Dictate while it amuses me. I am not afraid of what the haughty slaves will think! You will see for yourself that all that is secret shall be made manifest! And you will be crushed.… I believe, I believe!” |
| Петр Степанович схватился с места и мигом подал чернильницу, бумагу и стал диктовать, ловя минуту и трепеща за успех. | Pyotr Stepanovitch jumped up from his seat and instantly handed him an inkstand and paper, and began dictating, seizing the moment, quivering with anxiety. |
| “Я, Алексей Кириллов, объявляю…” | “I, Alexey Kirillov, declare …” |
| – Стой! Не хочу! Кому объявляю? | “Stay; I won’t! To whom am I declaring it?” |
| Кириллов трясся как в лихорадке. Это объявление и какая-то особенная внезапная мысль о нем, казалось, вдруг поглотила его всего, как будто какой-то исход, куда стремительно ударился, хоть на минутку, измученный дух его: | Kirillov was shaking as though he were in a fever. This declaration and the sudden strange idea of it seemed to absorb him entirely, as though it were a means of escape by which his tortured spirit strove for a moment’s relief. |
| – Кому объявляю? Хочу знать кому? | “To whom am I declaring it? I want to know to whom?” |
| – Никому, всем, первому, который прочтет. К чему определенность? Всему миру! | “To no one, every one, the first person who reads it. Why define it? The whole world!” |
| – Всему миру? Браво! И чтобы не надо раскаяния. Не хочу чтобы раскаиваться; и не хочу к начальству! | “The whole world! Bravo! And I won’t have any repentance. I don’t want penitence and I don’t want it for the police!” |
| – Да нет же, не надо, к чорту начальство! да пишите же, если вы серьезно!.. – истерически прикрикнул Петр Степанович. | “No, of course, there’s no need of it, damn the police! Write, if you are in earnest!” Pyotr Stepanovitch cried hysterically. |
| – Стой! я хочу сверху рожу с высунутым языком. | “Stay! I want to put at the top a face with the tongue out.” |
| – Э, вздор! – озлился Петр Степанович, – и без рисунка можно всё это выразить одним тоном. | “Ech, what nonsense,” cried Pyotr Stepanovitch crossly, “you can express all that without the drawing, by—the tone.” |
| – Тоном? Это хорошо. Да, тоном, тоном! Диктуй тоном. | “By the tone? That’s true. Yes, by the tone, by the tone of it. Dictate, the tone.” |
| “Я, Алексей Кириллов, – твердо и повелительно диктовал Петр Степанович, нагнувшись над плечом Кириллова и следя за каждою буквой, которую тот выводил трепетавшею от волнения рукой, – я, Кириллов, объявляю, что сегодня – октября, ввечеру, в восьмом часу, убил студента Шатова, за предательство, в парке, и за донос о прокламациях и о Федьке, который у нас обоих, в доме Филиппова, также квартировал и ночевал десять дней. Убиваю же сам себя сегодня из револьвера не потому, что раскаиваюсь и вас боюсь, а потому что имел за границей намерение прекратить свою жизнь”. | “I, Alexey Kirillov,” Pyotr Stepanovitch dictated firmly and peremptorily, bending over Kirillov’s shoulder and following every letter which the latter formed with a hand trembling with excitement, “I, Kirillov, declare that to-day, the —th October, at about eight o’clock in the evening, I killed the student Shatov in the park for turning traitor and giving information of the manifestoes and of Fedka, who has been lodging with us for ten days in Filipov’s house. I am shooting myself to-day with my revolver, not because I repent and am afraid of you, but because when I was abroad I made up my mind to put an end to my life.” |
| – Только? – с удивлением и с негодованием воскликнул Кириллов. | “Is that all?” cried Kirillov with surprise and indignation. |
| – Ни слова больше! – махнул рукой Петр Степанович, норовя вырвать у него документ. | “Not another word,” cried Pyotr Stepanovitch, waving his hand, attempting to snatch the document from him. |
| – Стой! – крепко наложил на бумагу свою руку Кириллов, – стой, вздор! Я хочу с кем убил. Зачем Федька? А пожар? Я всё хочу и еще изругать хочу, тоном, тоном! | “Stay.” Kirillov put his hand firmly on the paper. “Stay, it’s nonsense! I want to say with whom I killed him. Why Fedka? And what about the fire? I want it all and I want to be abusive in tone, too, in tone!” |
| – Довольно, Кириллов, уверяю вас, что довольно! – почти умолял Петр Степанович, трепеща чтоб он не разодрал бумагу: – чтобы поверили, надо как можно темнее, именно так, именно одними намеками. Надо правды только уголок показать, ровно на столько, чтоб их раздразнить. Всегда сами себе налгут больше нашего и уж себе-то конечно поверят больше, чем нам, а ведь это всего лучше, всего лучше! Давайте; великолепно и так; давайте, давайте! | “Enough, Kirillov, I assure you it’s enough,” cried Pyotr Stepanovitch almost imploringly, trembling lest he should tear up the paper; “that they may believe you, you must say it as obscurely as possible, just like that, simply in hints. You must only give them a peep of the truth, just enough to tantalise them. They’ll tell a story better than ours, and of course they’ll believe themselves more than they would us; and you know, it’s better than anything—better than anything! Let me have it, it’s splendid as it is; give it to me, give it to me!” Akirill.com |
| И он всё старался вырвать бумагу. Кириллов, выпуча глаза, слушал и как бы старался сообразить, но, кажется, он переставал понимать. | And he kept trying to snatch the paper. Kirillov listened open-eyed and appeared to be trying to reflect, but he seemed beyond understanding now. |
| – Э, чорт! – озлился вдруг Петр Степанович, – да он еще и не подписал! что ж вы глаза-то выпучили, подписывайте! | “Damn it all,” Pyotr Stepanovitch cried all at once, ill-humouredly, “he hasn’t signed it! Why are you staring like that? Sign!” |
| – Я хочу изругать… – пробормотал Кириллов, однако взял перо и подписался. – Я хочу изругать… | “I want to abuse them,” muttered Kirillov. He took the pen, however, and signed. “I want to abuse them.” |
| – Подпишите: Vive la république, и довольно. | “Write ‘Vive la république,’ and that will be enough.” |
| – Браво! – почти заревел от восторга Кириллов. – Vive la république démocratique, sociale et universelle ou la mort!.. Нет, нет, не так. – Liberté, égalité, fraternité ou la mort! – Вот это лучше, это лучше, – написал он с наслаждением под подписью своего имени. | “Bravo!” Kirillov almost bellowed with delight. “‘Vive la république démocratique sociale et universelle ou la mort!’ No, no, that’s not it. ‘Liberté, égalité, fraternité ou la mort.’ There, that’s better, that’s better.” He wrote it gleefully under his signature. |
| – Довольно, довольно, – всё повторял Петр Степанович. | “Enough, enough,” repeated Pyotr Stepanovitch. |
| – Стой, еще немножко… Я, знаешь, подпишу еще раз по-французски: “de Kiriloff, gentilhomme russe et citoyen du monde”. – Xa-xa-xa! – залился он хохотом. – Нет, нет, нет, стой, нашел всего лучше, эврика: gentilhomme-séminariste russe et citoyen du monde civilisé! вот что лучше всяких… – вскочил он с дивана и вдруг быстрым жестом схватил с окна револьвер, выбежал с ним в другую комнату и плотно притворил за собою дверь. Петр Степанович постоял с минуту в раздумьи, глядя на дверь. | “Stay, a little more. I’ll sign it again in French, you know. ‘De Kirillov, gentilhomme russe et citoyen du monde.’ Ha ha!” He went off in a peal of laughter. “No, no, no; stay. I’ve found something better than all. Eureka! ‘Gentilhomme, séminariste russe et citoyen du monde civilisé!’ That’s better than any.…” He jumped up from the sofa and suddenly, with a rapid gesture, snatched up the revolver from the window, ran with it into the next room, and closed the door behind him. Pyotr Stepanovitch stood for a moment, pondering and gazing at the door. |
| “Если сейчас, так пожалуй и выстрелит, а начнет думать – ничего не будет”. | “If he does it at once, perhaps he’ll do it, but if he begins thinking, nothing will come of it.” |
| Он взял пока бумажку, присел и переглядел ее снова. Редакция объявления опять ему понравилась: | Meanwhile he took up the paper, sat down, and looked at it again. The wording of the document pleased him again. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
Demons, by Fyodor Dostoevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 