Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky Bilingual Book Russian/English Page 34

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Help us, buy us a cup of coffee
Aidez-nous en nous offrant une tasse de café

Бесы. Роман Федора Достоевского

Бесы. Роман Федора ДостоевскогоDemons, by Fyodor Dostoevsky
< < <> > >
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯPART III
Глава VIChapter VI
“Чего же пока надо? Надо, чтобы на время совсем их сбить с толку и тем отвлечь. Парк? В городе нет парка, ну и дойдут своим умом, что в Скворешниках. Пока будут доходить, пройдет время, пока искать – опять время, а отыщут труп – значит, правда написана; значит, и всё правда, значит, и про Федьку правда. А что такое Федька? Федька – это пожар, это Лебядкины: значит, всё отсюда, из дому Филипповых и выходило, а они-то ничего не видали, а они-то всё проглядели, – это уж их совсем закружит! Про наших и в голову не войдет; Шатов да Кириллов, да Федька, да Лебядкин; и зачем они убили друг друга, – вот еще им вопросик. Э, чорт, да выстрела-то не слышно!..”“What’s needed for the moment? What’s wanted is to throw them all off the scent and keep them busy for a time. The park? There’s no park in the town and they’ll guess its Skvoreshniki of themselves. But while they are arriving at that, time will be passing; then the search will take time too; then when they find the body it will prove that the story is true, and it will follow that’s it all true, that it’s true about Fedka too. And Fedka explains the fire, the Lebyadkins; so that it was all being hatched here, at Filipov’s, while they overlooked it and saw nothing—that will quite turn their heads! They will never think of the quintet; Shatov and Kirillov and Fedka and Lebyadkin, and why they killed each other—that will be another question for them. Oh, damn it all, I don’t hear the shot!”
Он хоть и читал, и любовался редакцией, но каждый миг с мучительным беспокойством прислушивался и – вдруг озлился. Тревожно взглянул он на часы; было поздненько; и минут десять как тот ушел… Схватив свечку, он направился к дверям комнаты, в которой затворился Кириллов. У самых дверей ему как раз пришло в голову, что вот и свечка на исходе и минут через двадцать совсем догорит, а другой нет. Он взялся за замок и осторожно прислушался: не слышно было ни малейшего звука; он вдруг отпер дверь и приподнял свечу: что-то заревело и бросилось к нему. Изо всей силы прихлопнул он дверь и опять налег на нее, но уже всё утихло – опять мертвая тишина.Though he had been reading and admiring the wording of it, he had been listening anxiously all the time, and he suddenly flew into a rage. He looked anxiously at his watch; it was getting late and it was fully ten minutes since Kirillov had gone out.… Snatching up the candle, he went to the door of the room where Kirillov had shut himself up. He was just at the door when the thought struck him that the candle had burnt out, that it would not last another twenty minutes, and that there was no other in the room. He took hold of the handle and listened warily; he did not hear the slightest sound. He suddenly opened the door and lifted up the candle: something uttered a roar and rushed at him. He slammed the door with all his might and pressed his weight against it; but all sounds died away and again there was deathlike stillness.
Долго стоял он в нерешимости со свечей в руке. В ту секунду, как отворял, он очень мало мог разглядеть, но однако мелькнуло лицо Кириллова, стоявшего в глубине комнаты у окна, и зверская ярость, с которою тот вдруг к нему кинулся. Петр Степанович вздрогнул, быстро поставил свечку на стол, приготовил револьвер и отскочил на цыпочках в противоположный угол, так что если бы Кириллов отворил дверь и устремился с револьвером к столу, он успел бы еще прицелиться и спустить курок раньше Кириллова.He stood for a long while irresolute, with the candle in his hand. He had been able to see very little in the second he held the door open, but he had caught a glimpse of the face of Kirillov standing at the other end of the room by the window, and the savage fury with which the latter had rushed upon him. Pyotr Stepanovitch started, rapidly set the candle on the table, made ready his revolver, and retreated on tiptoe to the farthest corner of the room, so that if Kirillov opened the door and rushed up to the table with the revolver he would still have time to be the first to aim and fire.
В самоубийство Петр Степанович уже совсем теперь не верил! “Стоял среди комнаты и думал” проходило, как вихрь, в уме Петра Степановича. “К тому же темная, страшная комната… Он заревел и бросился – тут две возможности: или я помешал ему в ту самую секунду, как он спускал курок, или… или он стоял и обдумывал, как бы меня убить. Да, это так, он обдумывал… Он знает, что я не уйду не убив его, если сам он струсит, – значит, ему надо убить меня прежде, чтобы я не убил его… И опять, опять там тишина! Страшно даже: вдруг отворит дверь… Свинство в том, что он в бога верует, пуще чем поп… Низа что не застрелится!.. Этих, которые “своим умом дошли”, много теперь развелось. Сволочь! фу чорт, свечка, свечка! Догорит через четверть часа непременно… Надо кончить; во что бы ни стало надо кончить… Что ж, убить теперь можно… С этою бумагой никак не подумают, что я убил. Его можно так сложить и приладить на полу с разряженным револьвером в руке, что непременно подумают, что он сам… Ах чорт, как же убить? Я отворю, а он опять бросится и выстрелит прежде меня. Э, чорт, разумеется, промахнется!”
Akirill.com
Pyotr Stepanovitch had by now lost all faith in the suicide. “He was standing in the middle of the room, thinking,” flashed like a whirlwind through Pyotr Stepanovitch’s mind, “and the room was dark and horrible too.… He roared and rushed at me. There are two possibilities: either I interrupted him at the very second when he was pulling the trigger or … or he was standing planning how to kill me. Yes, that’s it, he was planning it.… He knows I won’t go away without killing him if he funks it himself—so that he would have to kill me first to prevent my killing him.… And again, again there is silence. I am really frightened: he may open the door all of a sudden.… The nuisance of it is that he believes in God like any priest.… He won’t shoot himself for anything! There are lots of these people nowadays ‘who’ve come to it of themselves.’ A rotten lot! Oh, damn it, the candle, the candle! It’ll go out within a quarter of an hour for certain.… I must put a stop to it; come what may, I must put a stop to it.… Now I can kill him.… With that document here no one would think of my killing him. I can put him in such an attitude on the floor with an unloaded revolver in his hand that they’d be certain he’d done it himself.… Ach, damn it! how is one to kill him? If I open the door he’ll rush out again and shoot me first. Damn it all, he’ll be sure to miss!”
Так мучился он, трепеща пред неизбежностью замысла и от своей нерешительности. Наконец взял свечу и опять подошел к дверям, приподняв и приготовив револьвер; левою же рукой, в которой держал свечу, налег на ручку замка. Но вышло неловко: ручка щелкнула, произошел звук и скрип. “Прямо выстрелит!” – мелькнуло у Петра Степановича. Изо всей силы толкнул он ногой дверь, поднял свечу и выставил револьвер; но ни выстрела, ни крика… В комнате никого не было.He was in agonies, trembling at the necessity of action and his own indecision. At last he took up the candle and again approached the door with the revolver held up in readiness; he put his left hand, in which he held the candle, on the doorhandle. But he managed awkwardly: the handle clanked, there was a rattle and a creak. “He will fire straightway,” flashed through Pyotr Stepanovitch’s mind. With his foot he flung the door open violently, raised the candle, and held out the revolver; but no shot nor cry came from within.… There was no one in the room.
Он вздрогнул. Комната была непроходная, глухая, и убежать было некуда. Он поднял еще больше свечу и вгляделся внимательно: ровно никого. В полголоса он окликнул Кириллова, потом в другой раз громче; никто не откликнулся.He started. The room led nowhere. There was no exit, no means of escape from it. He lifted the candle higher and looked about him more attentively: there was certainly no one. He called Kirillov’s name in a low voice, then again louder; no one answered.
“Неужто в окно убежал?”“Can he have got out by the window?”
В самом деле, в одном окне отворена была форточка. “Нелепость, не мог он убежать через форточку”. Петр Степанович прошел через всю комнату прямо к окну: “Никак не мог”. Вдруг он быстро обернулся, и что-то необычайное сотрясло его.The casement in one window was, in fact, open. “Absurd! He couldn’t have got away through the casement.” Pyotr Stepanovitch crossed the room and went up to the window. “He couldn’t possibly.” All at once he turned round quickly and was aghast at something extraordinary.
У противоположной окнам стены, вправо от двери, стоял шкаф. С правой стороны этого шкафа, в углу, образованном стеною и шкафом, стоял Кириллов, и стоял ужасно странно, – неподвижно, вытянувшись, протянув руки по швам, приподняв голову и плотно прижавшись затылком к стене, в самом углу, казалось, желая весь стушеваться и спрятаться. По всем признакам, он прятался, но как-то нельзя было поверить. Петр Степанович стоял несколько наискось от угла и мог наблюдать только выдающиеся части фигуры. Он всё еще не решался подвинуться влево, чтобы разглядеть всего Кириллова и понять загадку. Сердце его стало сильно биться… И вдруг им овладело совершенное бешенство: он сорвался с места, закричал и, топая ногами, яростно бросился к страшному месту.Against the wall facing the windows on the right of the door stood a cupboard. On the right side of this cupboard, in the corner formed by the cupboard and the wall, stood Kirillov, and he was standing in a very strange way; motionless, perfectly erect, with his arms held stiffly at his sides, his head raised and pressed tightly back against the wall in the very corner, he seemed to be trying to conceal and efface himself. Everything seemed to show that he was hiding, yet somehow it was not easy to believe it. Pyotr Stepanovitch was standing a little sideways to the corner, and could only see the projecting parts of the figure. He could not bring himself to move to the left to get a full view of Kirillov and solve the mystery. His heart began beating violently, and he felt a sudden rush of blind fury: he started from where he stood, and, shouting and stamping with his feet, he rushed to the horrible place.
Но дойдя вплоть, он опять остановился как вкопанный, еще более пораженный ужасом. Его, главное, поразило то, что фигура, несмотря на крик и на бешеный наскок его, даже не двинулась, не шевельнулась ни одним своим членом – точно окаменевшая или восковая. Бледность лица ее была неестественная, черные глаза совсем неподвижны и глядели в какую-то точку в пространстве. Петр Степанович провел свечой сверху вниз и опять вверх, освещая со всех точек и разглядывая это лицо. Он вдруг заметил, что Кириллов хоть и смотрит куда-то пред собой, но искоса его видит и даже может быть наблюдает. Тут пришла ему мысль поднести огонь прямо к лицу “этого мерзавца”, поджечь и посмотреть, что тот сделает. Вдруг ему почудилось, что подбородок Кириллова шевельнулся и на губах как бы скользнула насмешливая улыбка – точно тот угадал его мысль. Он задрожал и, не помня себя, крепко схватил Кириллова за плечо.But when he reached Kirillov he stopped short again, still more overcome, horror-stricken. What struck him most was that, in spite of his shout and his furious rush, the figure did not stir, did not move in a single limb—as though it were of stone or of wax. The pallor of the face was unnatural, the black eyes were quite unmoving and were staring away at a point in the distance. Pyotr Stepanovitch lowered the candle and raised it again, lighting up the figure from all points of view and scrutinising it. He suddenly noticed that, although Kirillov was looking straight before him, he could see him and was perhaps watching him out of the corner of his eye. Then the idea occurred to him to hold the candle right up to the wretch’s face, to scorch him and see what he would do. He suddenly fancied that Kirillov’s chin twitched and that something like a mocking smile passed over his lips—as though he had guessed Pyotr Stepanovitch’s thought. He shuddered and, beside himself, clutched violently at Kirillov’s shoulder.
Затем произошло нечто до того безобразное и быстрое, что Петр Степанович никак не мог потом уладить свои воспоминания в каком-нибудь порядке. Едва он дотронулся до Кириллова, как тот быстро нагнул голову и головой же выбил из рук его свечку; подсвечник полетел со звоном на пол, и свеча потухла. В то же мгновение он почувствовал ужасную боль в мизинце своей левой руки. Он закричал, и ему припомнилось только, что он вне себя три раза изо всей силы ударил револьвером по голове припавшего к нему и укусившего ему палец Кириллова. Наконец палец он вырвал и сломя голову бросился бежать из дому, отыскивая в темноте дорогу. Во след ему из комнаты летели страшные крики:Then something happened so hideous and so soon over that Pyotr Stepanovitch could never afterwards recover a coherent impression of it. He had hardly touched Kirillov when the latter bent down quickly and with his head knocked the candle out of Pyotr Stepanovitch’s hand; the candlestick fell with a clang on the ground and the candle went out. At the same moment he was conscious of a fearful pain in the little finger of his left hand. He cried out, and all that he could remember was that, beside himself, he hit out with all his might and struck three blows with the revolver on the head of Kirillov, who had bent down to him and had bitten his finger. At last he tore away his finger and rushed headlong to get out of the house, feeling his way in the dark. He was pursued by terrible shouts from the room.
– Сейчас, сейчас, сейчас, сейчас…“Directly, directly, directly, directly.”
Раз десять. Но он всё бежал, и уже выбежал было в сени, как вдруг послышался громкий выстрел. Тут он остановился в сенях в темноте и минут пять соображал; наконец вернулся опять в комнаты. Но надо было добыть свечу. Стоило отыскать направо у шкафа на полу выбитый из рук подсвечник; но чем засветить огарок? В уме его вдруг промелькнуло одно темное воспоминание: ему припомнилось, что вчера, когда он сбежал в кухню, чтобы наброситься на Федьку, то в углу, на полке, он как будто заметил мельком большую красную коробку спичек. Ощупью направился он влево, к кухонной двери, отыскал ее, прошел сенцы, и спустился по лестнице. На полке, прямо в том самом месте, которое ему сейчас припомнилось, нашарил он в темноте полную, еще непочатую коробку спичек. Не зажигая огня, поспешно воротился он вверх, и только лишь около шкафа, на том самом месте, где он бил револьвером укусившего его Кириллова, вдруг вспомнил про свой укушенный палец и в то же мгновение ощутил в нем почти невыносимую боль. Стиснув зубы, он кое-как засветил огарок, вставил его опять в подсвечник и осмотрелся кругом: у окошка с отворенною форточкой, ногами в правый угол комнаты, лежал труп Кириллова. Выстрел был сделан в правый висок, и пуля вышла вверх с левой стороны, пробив череп. Виднелись брызги крови и мозга. Револьвер оставался в опустившейся на пол руке самоубийцы. Смерть должна была произойти мгновенно. Осмотрев всё со всею аккуратностью, Петр Степанович приподнялся и вышел на цыпочках, припер дверь, свечу поставил на стол в первой комнате, подумал и решил не тушить ее, сообразив, что она не может произвести пожара. Взглянув еще раз на лежавший на столе документ, он машинально усмехнулся и затем уже, всё почему-то на цыпочках, пошел из дому. Он пролез опять через Федькин ход и опять аккуратно заделал его за собою.Ten times. But he still ran on, and was running into the porch when he suddenly heard a loud shot. Then he stopped short in the dark porch and stood deliberating for five minutes; at last he made his way back into the house. But he had to get the candle. He had only to feel on the floor on the right of the cupboard for the candlestick; but how was he to light the candle? There suddenly came into his mind a vague recollection: he recalled that when he had run into the kitchen the day before to attack Fedka he had noticed in passing a large red box of matches in a corner on a shelf. Feeling with his hands, he made his way to the door on the left leading to the kitchen, found it, crossed the passage, and went down the steps. On the shelf, on the very spot where he had just recalled seeing it, he felt in the dark a full unopened box of matches. He hurriedly went up the steps again without striking a light, and it was only when he was near the cupboard, at the spot where he had struck Kirillov with the revolver and been bitten by him, that he remembered his bitten finger, and at the same instant was conscious that it was unbearably painful. Clenching his teeth, he managed somehow to light the candle-end, set it in the candlestick again, and looked about him: near the open casement, with his feet towards the right-hand corner, lay the dead body of Kirillov. The shot had been fired at the right temple and the bullet had come out at the top on the left, shattering the skull. There were splashes of blood and brains. The revolver was still in the suicide’s hand on the floor. Death must have been instantaneous. After a careful look round, Pyotr Stepanovitch got up and went out on tiptoe, closed the door, left the candle on the table in the outer room, thought a moment, and resolved not to put it out, reflecting that it could not possibly set fire to anything. Looking once more at the document left on the table, he smiled mechanically and then went out of the house, still for some reason walking on tiptoe. He crept through Fedka’s hole again and carefully replaced the posts after him.
Akirill.com
III.III.
Ровно без десяти минут в шесть часов, в вокзале железной дороги, вдоль вытянувшегося, довольно длинного ряда вагонов, прохаживались Петр Степанович и Эркель. Петр Степанович отъезжал, а Эркель прощался с ним. Кладь была сдана, сак отнесен в вагон второго класса, на выбранное место. Первый звонок уже прозвенел, ждали второго. Петр Степанович открыто смотрел по сторонам, наблюдая входивших в вагоны пассажиров. Но близких знакомых не встретилось; всего лишь раза два пришлось ему кивнуть головой, – одному купцу, которого он знал отдаленно, и потом одному молодому деревенскому священнику, отъезжавшему за две станции, в свой приход, Эркелю видимо хотелось в последние минуты поговорить о чем-нибудь поважнее, – хотя, может быть, он и сам не знал о чем именно; но он всё не смел начать. Ему всё казалось, что Петр Степанович как будто с ним тяготится и с нетерпением ждет остальных звонков.Precisely at ten minutes to six Pyotr Stepanovitch and Erkel were walking up and down the platform at the railway-station beside a rather long train. Pyotr Stepanovitch was setting off and Erkel was saying good-bye to him. The luggage was in, and his bag was in the seat he had taken in a second-class carriage. The first bell had rung already; they were waiting for the second. Pyotr Stepanovitch looked about him, openly watching the passengers as they got into the train. But he did not meet anyone he knew well; only twice he nodded to acquaintances—a merchant whom he knew slightly, and then a young village priest who was going to his parish two stations away. Erkel evidently wanted to speak of something of importance in the last moments, though possibly he did not himself know exactly of what, but he could not bring himself to begin! He kept fancying that Pyotr Stepanovitch seemed anxious to get rid of him and was impatient for the last bell.
– Вы так открыто на всех смотрите, – с некоторою робостью заметил он, как бы желая предупредить.“You look at every one so openly,” he observed with some timidity, as though he would have warned him.
– Почему ж нет? Мне еще нельзя прятаться. Рано. Не беспокойтесь. Я вот только боюсь, чтобы не наслал чорт Липутина; пронюхает и прибежит.“Why not? It would not do for me to conceal myself at present. It’s too soon. Don’t be uneasy. All I am afraid of is that the devil might send Liputin this way; he might scent me out and race off here.”
– Петр Степанович, они ненадежны, – решительно высказал Эркель.“Pyotr Stepanovitch, they are not to be trusted,” Erkel brought out resolutely.
– Липутин?“Liputin?”
– Все, Петр Степанович.“None of them, Pyotr Stepanovitch.”
– Вздор, теперь все связаны вчерашним. Ни один не изменит. Кто пойдет на явную гибель, если не потеряет рассудка?“Nonsense! they are all bound by what happened yesterday. There isn’t one who would turn traitor. People won’t go to certain destruction unless they’ve lost their reason.”
– Петр Степанович, да ведь они потеряют рассудок. Эта мысль уже видимо заходила в голову и Петру Степановичу, и потому замечание Эркеля еще более его рассердило:“Pyotr Stepanovitch, but they will lose their reason.” Evidently that idea had already occurred to Pyotr Stepanovitch too, and so Erkel’s observation irritated him the more.
– Не трусите ли и вы, Эркель? Я на вас больше чем на всех их надеюсь. Я теперь увидел, чего каждый стоит. Передайте им всё словесно сегодня же, я вам их прямо поручаю. Обегите их с утра. Письменную мою инструкцию прочтите завтра или послезавтра, собравшись, когда они уже станут способны выслушать… но поверьте, что они завтра же будут способны, потому что ужасно струсят и станут послушны как воск… Главное, вы-то не унывайте.“You are not in a funk too, are you, Erkel? I rely on you more than on any of them. I’ve seen now what each of them is worth. Tell them to-day all I’ve told you. I leave them in your charge. Go round to each of them this morning. Read them my written instructions to-morrow, or the day after, when you are all together and they are capable of listening again … and believe me, they will be by to-morrow, for they’ll be in an awful funk, and that will make them as soft as wax.… The great thing is that you shouldn’t be downhearted.”
– Ах, Петр Степанович, лучше если б вы не уезжали!“Ach, Pyotr Stepanovitch, it would be better if you weren’t going away.”
– Да ведь я только на несколько дней; я мигом назад.“But I am only going for a few days; I shall be back in no time.”
– Петр Степанович, – осторожно, но твердо вымолвил Эркель; – хотя бы вы и в Петербург. Разве я не понимаю, что вы делаете только необходимое для общего дела.“Pyotr Stepanovitch,” Erkel brought out warily but resolutely, “what if you were going to Petersburg? Of course, I understand that you are only doing what’s necessary for the cause.”
– Я меньшего и не ждал от вас, Эркель. Если вы догадались, что я в Петербург, то могли понять, что не мог же я сказать им вчера, в тот момент, что так далеко уезжаю, чтобы не испугать. Вы видели сами, каковы они были. Но вы понимаете, что я для дела, для главного и важного дела, для общего дела, а не для того, чтоб улизнуть, как полагает какой-нибудь Липутин.“I expected as much from you, Erkel. If you have guessed that I am going to Petersburg you can realise that I couldn’t tell them yesterday, at that moment, that I was going so far for fear of frightening them. You saw for yourself what a state they were in. But you understand that I am going for the cause, for work of the first importance, for the common cause, and not to save my skin, as Liputin imagines.”
– Петр Степанович, да хотя бы и за границу, ведь я пойму-с; я пойму, что вам нужно сберечь свою личность, потому что вы всё, а мы – ничто. Я пойму, Петр Степанович.“Pyotr Stepanovitch, what if you were going abroad? I should understand … I should understand that you must be careful of yourself because you are everything and we are nothing. I shall understand, Pyotr Stepanovitch.”
У бедного мальчика задрожал даже голос.The poor boy’s voice actually quivered.
– Благодарю вас, Эркель… Ай, вы мне больной палец тронули (Эркель неловко пожал ему руку; больной палец был приглядно перевязан черною тафтой). – Но я вам положительно говорю еще раз, что в Петербург я только пронюхать и даже может быть всего только сутки и тотчас обратно сюда. Воротясь, я для виду поселюсь в деревне у Гаганова. Если они полагают в чем-нибудь опасность, то я первый во главе пойду разделить ее. Если же и замедлю в Петербурге, то в тот же миг дам вам знать… известным путем, а вы им.“Thank you, Erkel.… Aie, you’ve touched my bad finger.” (Erkel had pressed his hand awkwardly; the bad finger was discreetly bound up in black silk.) “But I tell you positively again that I am going to Petersburg only to sniff round, and perhaps shall only be there for twenty-four hours and then back here again at once. When I come back I shall stay at Gaganov’s country place for the sake of appearances. If there is any notion of danger, I should be the first to take the lead and share it. If I stay longer in Petersburg I’ll let you know at once … in the way we’ve arranged, and you’ll tell them.”
Раздался второй звонок.The second bell rang.
– А, значит, всего пять минут до отъезда. Я, знаете, не желал бы, чтобы здешняя кучка рассыпалась. Я-то не боюсь, обо мне не беспокойтесь; этих узлов общей сети у меня довольно и мне нечего особенно дорожить; но и лишний узел ничему бы не помешал. Впрочем я за вас спокоен, хотя и оставляю вас почти одного с этими уродами: не беспокойтесь, не донесут, не посмеют… А-а, и вы сегодня? – крикнул он вдруг, совсем другим, веселым голосом одному очень молодому человеку, весело подошедшему к нему поздороваться; – я не знал, что и вы тоже с экстренным. Куда, к мамаше?“Ah, then there’s only five minutes before the train starts. I don’t want the group here to break up, you know. I am not afraid; don’t be anxious about me. I have plenty of such centres, and it’s not much consequence; but there’s no harm in having as many centres as possible. But I am quite at ease about you, though I am leaving you almost alone with those idiots. Don’t be uneasy; they won’t turn traitor, they won’t have the pluck.… Ha ha, you going to-day too?” he cried suddenly in a quite different, cheerful voice to a very young man, who came up gaily to greet him. “I didn’t know you were going by the express too. Where are you off to … your mother’s?”
Мамаша молодого человека была богатейшая помещица соседней губернии, а молодой человек приходился отдаленным родственником Юлии Михайловны и прогостил в нашем городе около двух недель.The mother of the young man was a very wealthy landowner in a neighbouring province, and the young man was a distant relation of Yulia Mihailovna’s and had been staying about a fortnight in our town.
– Нет, я подальше, я в Р… Часов восемь в вагоне прожить предстоит. В Петербург? – засмеялся молодой человек.“No, I am going farther, to R——. I’ve eight hours to live through in the train. Off to Petersburg?” laughed the young man.
– Почему вы предположили, что я так-таки в Петербург? – еще открытее засмеялся и Петр Степанович.“What makes you suppose I must be going to Petersburg?” said Pyotr Stepanovitch, laughing even more openly.
Молодой человек погрозил ему гантированным пальчиком.The young man shook his gloved finger at him.
– Ну да, вы угадали, – таинственно зашептал ему Петр Степанович, – я с письмами Юлии Михайловны и должен там обегать трех-четырех, знаете, каких лиц, чорт бы их драл. откровенно говоря. Чортова должность!“Well, you’ve guessed right,” Pyotr Stepanovitch whispered to him mysteriously. “I am going with letters from Yulia Mihailovna and have to call on three or four personages, as you can imagine—bother them all, to speak candidly. It’s a beastly job!”
– Да чего, скажите, она так струсила? – зашептал и молодой человек: – она даже меня вчера к себе не пустила; по-моему, ей за мужа бояться нечего; напротив, он так приглядно упал на пожаре, так-сказать жертвуя даже жизнью.“But why is she in such a panic? Tell me,” the young man whispered too. “She wouldn’t see even me yesterday. I don’t think she has anything to fear for her husband, quite the contrary; he fell down so creditably at the fire—ready to sacrifice his life, so to speak.”
– Ну вот подите, – рассмеялся Петр Степанович; – она, видите, боится, что отсюда уже написали… то-есть некоторые господа… Одним словом, тут главное Ставрогин; то-есть князь К… Эх, тут целая история; я пожалуй вам дорогой кое-что сообщу – сколько впрочем рыцарство позволит… Это мой родственник, прапорщик Эркель, из уезда.“Well, there it is,” laughed Pyotr Stepanovitch. “You see, she is afraid that people may have written from here already … that is, some gentlemen.… The fact is, Stavrogin is at the bottom of it, or rather Prince K.… Ech, it’s a long story; I’ll tell you something about it on the journey if you like—as far as my chivalrous feelings will allow me, at least.… This is my relation, Lieutenant Erkel, who lives down here.”
Молодой человек, косивший глаза на Эркеля, притронулся к шляпе; Эркель отдал поклон.The young man, who had been stealthily glancing at Erkel, touched his hat; Erkel made a bow.
– А знаете, Верховенский, восемь часов в вагоне ужасный жребий. Тут уезжает с нами в первом классе Берестов, пресмешной один полковник, сосед по имению; женат на Гариной (née de Garine) и, знаете, он из порядочных. Даже с идеями. Пробыл здесь всего двое суток. Отчаянный охотник до ералаша; не затеять ли, а? Четвертого я уже наглядел – Припухлов, наш Т-ский купец с бородой, миллионщик, то-есть настоящий миллионщик, это я вам говорю… Я вас познакомлю, преинтересный мешок с добром, хохотать будем.“But I say, Verhovensky, eight hours in the train is an awful ordeal. Berestov, the colonel, an awfully funny fellow, is travelling with me in the first class. He is a neighbour of ours in the country, and his wife is a Garin (née de Garine), and you know he is a very decent fellow. He’s got ideas too. He’s only been here a couple of days. He’s passionately fond of whist; couldn’t we get up a game, eh? I’ve already fixed on a fourth—Pripuhlov, our merchant from T——with a beard, a millionaire—I mean it, a real millionaire; you can take my word for it.… I’ll introduce you; he is a very interesting money-bag. We shall have a laugh.”
Akirill.com
– В ералаш я с превеликим и ужасно люблю в вагоне, но я во втором классе.“I shall be delighted, and I am awfully fond of cards in the train, but I am going second class.”
– Э, полноте, ни за что! Садитесь с нами. Я сейчас велю вас перенести в первый класс. Обер-кондуктор меня слушается. Что у вас, сак? Плед?“Nonsense, that’s no matter. Get in with us. I’ll tell them directly to move you to the first class. The chief guard would do anything I tell him. What have you got?… a bag? a rug?”
– Чудесно, пойдемте!“First-rate. Come along!”
Петр Степанович захватил свой сак, плед, книгу и тотчас же с величайшею готовностью перебрался в первый класс. Эркель помогал. Ударил третий звонок.Pyotr Stepanovitch took his bag, his rug, and his book, and at once and with alacrity transferred himself to the first class. Erkel helped him. The third bell rang.
– Ну, Эркель, – торопливо и с занятым видом протянул в последний раз руку уже из окна вагона Петр Степанович, – я ведь вот сажусь с ними играть.“Well, Erkel.” Hurriedly, and with a preoccupied air, Pyotr Stepanovitch held out his hand from the window for the last time. “You see, I am sitting down to cards with them.”
– Но зачем же объяснять мне, Петр Степанович, я ведь пойму, я всё пойму, Петр Степанович!“Why explain, Pyotr Stepanovitch? I understand, I understand it all!”
– Ну так до приятнейшего, – отвернулся вдруг тот на оклик молодого человека, который позвал его знакомиться с партнерами. И Эркель уже более не видал своего Петра Степановича!“Well, au revoir,” Pyotr Stepanovitch turned away suddenly on his name being called by the young man, who wanted to introduce him to his partners. And Erkel saw nothing more of Pyotr Stepanovitch.
Он воротился домой весьма грустный. Не то чтоб он боялся того, что Петр Степанович так вдруг их покинул, но… но он так скоро от него отвернулся, когда позвал его этот молодой франт и… он ведь мог бы ему сказать что-нибудь другое, а не “до приятнейшего” или… или хоть покрепче руку пожать.He returned home very sad. Not that he was alarmed at Pyotr Stepanovitch’s leaving them so suddenly, but … he had turned away from him so quickly when that young swell had called to him and … he might have said something different to him, not “Au revoir,” or … or at least have pressed his hand more warmly.
Последнее-то и было главное. Что-то другое начинало царапать его бедненькое сердце, чего он и сам еще не понимал, что-то связанное со вчерашним вечером.That last was bitterest of all. Something else was beginning to gnaw in his poor little heart, something which he could not understand himself yet, something connected with the evening before.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ.CHAPTER VII
Последнее странствование Степана Трофимовича.STEPAN TROFIMOVITCH’S LAST WANDERING
I.I.
Я убежден, что Степан Трофимович очень боялся, чувствуя приближение срока его безумного предприятия. Я убежден, что он очень страдал от страху, особенно в ночь накануне, в ту ужасную ночь. Настасья упоминала потом, что он лег спать уже поздно, и спал. Но это ничего не доказывает; приговоренные к смерти, говорят, спят очень крепко и накануне казни. Хотя он и вышел уже при дневном свете, когда нервный человек всегда несколько ободряется (а майор, родственник Виргинского, так даже в бога переставал веровать, чуть лишь проходила ночь), но я убежден, что он никогда бы прежде без ужаса не мог вообразить себя одного на большой дороге и в таком положении. Конечно, нечто отчаянное в его мыслях вероятно смягчило для него на первый раз всю силу того страшного ощущения внезапного одиночества, в котором он вдруг очутился, едва лишь оставил Stasie, и свое двадцатилетнее нагретое место. Но всё равно: он и при самом ясном сознании всех ужасов, его ожидающих, всё-таки бы вышел на большую дорогу и пошел по ней! Тут было нечто гордое и его восхищавшее, несмотря ни на что. О, он бы мог принять роскошные условия Варвары Петровны и остаться при ее милостях “comme un простой приживальщик”! Но он не принял милости и не остался. И вот он сам оставляет ее и подымает “знамя великой идеи” и идет умереть за него на большой дороге! Именно так должен он был ощущать это; именно так должен был представляться ему его поступок.I am persuaded that Stepan Trofimovitch was terribly frightened as he felt the time fixed for his insane enterprise drawing near. I am convinced that he suffered dreadfully from terror, especially on the night before he started—that awful night. Nastasya mentioned afterwards that he had gone to bed late and fallen asleep. But that proves nothing; men sentenced to death sleep very soundly, they say, even the night before their execution. Though he set off by daylight, when a nervous man is always a little more confident (and the major, Virginsky’s relative, used to give up believing in God every morning when the night was over), yet I am convinced he could never, without horror, have imagined himself alone on the high road in such a position. No doubt a certain desperation in his feelings softened at first the terrible sensation of sudden solitude in which he at once found himself as soon as he had left Nastasya, and the corner in which he had been warm and snug for twenty years. But it made no difference; even with the clearest recognition of all the horrors awaiting him he would have gone out to the high road and walked along it! There was something proud in the undertaking which allured him in spite of everything. Oh, he might have accepted Varvara Petrovna’s luxurious provision and have remained living on her charity, “comme un humble dependent.” But he had not accepted her charity and was not remaining! And here he was leaving her of himself, and holding aloft the “standard of a great idea, and going to die for it on the open road.” That is how he must have been feeling; that’s how his action must have appeared to him.
Представлялся мне не раз и еще вопрос: почему он именно бежал, т.-е. бежал ногами, в буквальном смысле, а не просто уехал на лошадях? Я сначала объяснял это пятидесятилетнею непрактичностью и фантастическим уклонением идей, под влиянием сильного чувства. Мне казалось, что мысль о подорожной и лошадях (хотя бы и с колокольчиком) должна была представляться ему слишком простою и прозаичною; напротив, пилигримство, хотя бы и с зонтиком, гораздо более красивым и мстительно-любовным. Но ныне, когда всё уже кончилось, я полагаю, что всё это тогда совершилось гораздо проще: во-первых, он побоялся брать лошадей, потому что Варвара Петровна могла проведать и задержать его “силой, что наверно и исполнила бы, а он наверно бы подчинился и – прощай тогда великая идея навеки. Во-вторых, чтобы взять подорожную, надо было по крайней мере знать куда едешь? Но именно знать об этом и составляло самое главное страдание его в ту минуту; назвать и назначить место он ни за что не мог. Ибо решись он на какой-нибудь город, и в миг предприятие его стаде бы в собственных его глазах и нелепым, и невозможным; он это очень предчувствовал. Ну что будет он делать в таком именно городе и почему не в другом? Искать се marchand? Но какого marchand? Тут опять выскакивал этот второй и уже самый страшный вопрос. В сущности, не было для него ничего страшнее, чем се marchand, которого он так вдруг сломя голову пустился отыскивать и которого, уж разумеется, всего более боялся отыскать в самом деле. Нет, уж лучше просто большая дорога, так просто выйти на нее и пойти, и ни о чем не думать, пока только можно не думать. Большая дорога – это есть нечто длинное-длинное, чему не видно конца – точно жизнь человеческая, точно мечта человеческая. В большой дороге заключается идея; а в подорожной какая идея? В подорожной конец идеи… Vive la grande route, а там что бог даст.Another question presented itself to me more than once. Why did he run away, that is, literally run away on foot, rather than simply drive away? I put it down at first to the impracticability of fifty years and the fantastic bent of his mind under the influence of strong emotion. I imagined that the thought of posting tickets and horses (even if they had bells) would have seemed too simple and prosaic to him; a pilgrimage, on the other hand, even under an umbrella, was ever so much more picturesque and in character with love and resentment. But now that everything is over, I am inclined to think that it all came about in a much simpler way. To begin with, he was afraid to hire horses because Varvara Petrovna might have heard of it and prevented him from going by force; which she certainly would have done, and he certainly would have given in, and then farewell to the great idea forever. Besides, to take tickets for anywhere he must have known at least where he was going. But to think about that was the greatest agony to him at that moment; he was utterly unable to fix upon a place. For if he had to fix on any particular town his enterprise would at once have seemed in his own eyes absurd and impossible; he felt that very strongly. What should he do in that particular town rather than in any other? Look out for ce marchand? But what marchand? At that point his second and most terrible question cropped up. In reality there was nothing he dreaded more than ce marchand, whom he had rushed off to seek so recklessly, though, of course, he was terribly afraid of finding him. No, better simply the high road, better simply to set off for it, and walk along it and to think of nothing so long as he could put off thinking. The high road is something very very long, of which one cannot see the end—like human life, like human dreams. There is an idea in the open road, but what sort of idea is there in travelling with posting tickets? Posting tickets mean an end to ideas. Vive la grande route and then as God wills.
После внезапного и неожиданного свидания с Лизой, которое я уже описал, пустился он еще в большем самозабвении далее. Большая дорога проходила в полуверсте от Скворешников, и – странно – он даже и не приметил сначала, как вступил на нее. Основательно рассуждать или хоть отчетливо сознавать было для него в ту минуту невыносимо. Мелкий дождь то переставал, то опять начинался; но он не замечал и дождя. Не заметил тоже как закинул себе сак за плечо и как от этого стало ему легче идти. Должно быть, он прошел так версту или полторы, когда вдруг остановился и осмотрелся. Старая, черная и изрытая колеями дорога тянулась пред ним бесконечною нитью, усаженная своими ветлами; направо – голое место, давным-давно сжатые нивы; налево – кусты, а далее за ними лесок. И вдали – вдали едва приметная линия уходящей вкось железной дороги и на ней дымок какого-то поезда; но звуков уже не было слышно. Степан Трофимович немного оробел, но лишь на мгновение. Беспредметно вздохнул он, поставил свой сак подле ветлы и присел отдохнуть. Делая движение садясь, он ощутил в себе озноб и закутался в плед; заметив тут же и дождь, распустил над собою зонтик. Довольно долго сидел он так, изредка шамкая губами и крепко сжав в руке ручку зонтика. Разные образы лихорадочной вереницей неслись пред ним, быстро сменяясь его уме. “Lise, Lise, – думал он, а с нею се Maurice… Странные люди… Но что же это за странный был там пожар, и про что они говорили, и какие убитые?.. Мне кажется, Stasie еще ничего не успела узнать и еще ждет меня с кофеем… В карты? Разве я проигрывал в карты людей? Гм… у нас на Руси, во время так-называемого крепостного права… Ах боже мой, а Федька?”After the sudden and unexpected interview with Liza which I have described, he rushed on, more lost in forgetfulness than ever. The high road passed half a mile from Skvoreshniki and, strange to say, he was not at first aware that he was on it. Logical reasoning or even distinct consciousness was unbearable to him at this moment. A fine rain kept drizzling, ceasing, and drizzling again; but he did not even notice the rain. He did not even notice either how he threw his bag over his shoulder, nor how much more comfortably he walked with it so. He must have walked like that for nearly a mile or so when he suddenly stood still and looked round. The old road, black, marked with wheel-ruts and planted with willows on each side, ran before him like an endless thread; on the right hand were bare plains from which the harvest had long ago been carried; on the left there were bushes and in the distance beyond them a copse. And far, far away a scarcely perceptible line of the railway, running aslant, and on it the smoke of a train, but no sound was heard. Stepan Trofimovitch felt a little timid, but only for a moment. He heaved a vague sigh, put down his bag beside a willow, and sat down to rest. As he moved to sit down he was conscious of being chilly and wrapped himself in his rug; noticing at the same time that it was raining, he put up his umbrella. He sat like that for some time, moving his lips from time to time and firmly grasping the umbrella handle. Images of all sorts passed in feverish procession before him, rapidly succeeding one another in his mind. “Lise, Lise,” he thought, “and with her ce Maurice.… Strange people.… But what was the strange fire, and what were they talking about, and who were murdered? I fancy Nastasya has not found out yet and is still waiting for me with my coffee … cards? Did I really lose men at cards? H’m! Among us in Russia in the times of serfdom, so called.… My God, yes—Fedka!”
Он весь встрепенулся в испуге и осмотрелся кругом: “ну что, если где-нибудь тут за кустом сидит этот Федька; ведь, говорят, у него где-то тут целая шайка разбойников на большой дороге? О боже, я тогда… Я тогда скажу ему всю правду, что я виноват… и что я десять лет страдал за него, более чем он там в солдатах и… и я ему отдам портмоне. Гм, j’ai en tout quarante roubles; il prendra les roubles et il me tuera tout de même”.He started all over with terror and looked about him. “What if that Fedka is in hiding somewhere behind the bushes? They say he has a regular band of robbers here on the high road. Oh, mercy, I … I’ll tell him the whole truth then, that I was to blame … and that I’ve been miserable about him for ten years. More miserable than he was as a soldier, and … I’ll give him my purse. H’m! J’ai en tout quarante roubles; il prendra les roubles et il me tuera tout de même.”
От страху он неизвестно почему закрыл зонтики положил его подле себя. Вдали, по дороге от города, показалась какая-то телега; он с беспокойством начал всматриваться: “Grâce а Dieu это телега, и – едет шагом; это не может быть опасно. Эти здешние заморенные лошаденки… Я всегда говорил о породе… Это Петр Ильич впрочем говорил в клубе про породу, а я его тогда обремизил, et puis, но что там сзади и… кажется, баба в телеге. Баба и мужик – cela commence а être rassurant. Баба сзади, а мужик впереди – c’est très rassurant. Сзади у них к телеге привязана за рога корова, c’est rassurant au plus haut degré”.In his panic he for some reason shut up the umbrella and laid it down beside him. A cart came into sight on the high road in the distance coming from the town.
“Grace à Dieu, that’s a cart and it’s coming at a walking pace; that can’t be dangerous. The wretched little horses here … I always said that breed … It was Pyotr Ilyitch though, he talked at the club about horse-breeding and I trumped him, et puis … but what’s that behind?… I believe there’s a woman in the cart. A peasant and a woman, cela commence à être rassurant. The woman behind and the man in front— c’est très rassurant. There’s a cow behind the cart tied by the horns, c’est rassurant au plus haut degré.”
Телега поравнялась, довольно прочная и порядочная мужицкая телега. Баба сидела на туго набитом мешке, а мужик на облучке, свесив с боку ноги в сторону Степана Трофимовича. Сзади в самом деле плелась рыжая корова, привязанная за рога. Мужик и баба выпуча глаза смотрели на Степана Трофимовича, а Степан Трофимович так же точно смотрел на них, но когда уже пропустил их мимо себя шагов на двадцать, вдруг торопливо встал и пошел догонять. В соседстве телеги ему естественно показалось благонадежнее, но, догнав ее, он тотчас же опять забыл обо всем и опять погрузился в свои обрывки мыслей и представлений. Он шагал и уж конечно не подозревал, что для мужика и бабы он, в этот миг, составляет самый загадочный и любопытный предмет, какой только можно встретить на большой дороге.The cart reached him; it was a fairly solid peasant cart. The woman was sitting on a tightly stuffed sack and the man on the front of the cart with his legs hanging over towards Stepan Trofimovitch. A red cow was, in fact, shambling behind, tied by the horns to the cart. The man and the woman gazed open-eyed at Stepan Trofimovitch, and Stepan Trofimovitch gazed back at them with equal wonder, but after he had let them pass twenty paces, he got up hurriedly all of a sudden and walked after them. In the proximity of the cart it was natural that he should feel safer, but when he had overtaken it he became oblivious of everything again and sank back into his disconnected thoughts and fancies. He stepped along with no suspicion, of course, that for the two peasants he was at that instant the most mysterious and interesting object that one could meet on the high road.
– Вы то-есть, из каких будете, коли не будет неучтиво спросить? – не вытерпела наконец бабенка, когда Степан Трофимович вдруг, в рассеянности, посмотрел на нее. Бабенка была лет двадцати семи, плотная, чернобровая и румяная, с ласково улыбающимися красными губами, из-под которых сверкали белые ровные зубы.“What sort may you be, pray, if it’s not uncivil to ask?” the woman could not resist asking at last when Stepan Trofimovitch glanced absent-mindedly at her. She was a woman of about seven and twenty, sturdily built, with black eyebrows, rosy cheeks, and a friendly smile on her red lips, between which gleamed white even teeth.
– Вы… вы ко мне обращаетесь? – с прискорбным удивлением пробормотал Степан Трофимович.“You … you are addressing me?” muttered Stepan Trofimovitch with mournful wonder.
– Из купцов надо-ть быть, – самоуверенно проговорил мужик. Это был рослый мужичина лет сорока, с широким и неглупым лицом и с рыжеватою окладистою бородой.“A merchant, for sure,” the peasant observed confidently. He was a well-grown man of forty with a broad and intelligent face, framed in a reddish beard.
– Нет, я не то что купец, я… я… moi c’est autre chose, – кое-как отпарировал Степан Трофимович и на всякий случай на капельку приотстал до задка телеги, так что пошел уже рядом с коровой.“No, I am not exactly a merchant, I … I … moi c’est autre chose.” Stepan Trofimovitch parried the question somehow, and to be on the safe side he dropped back a little from the cart, so that he was walking on a level with the cow.
– Из господ надо-ть быть, – решил мужик, услышав нерусские слова, и дернул лошаденку.“Must be a gentleman,” the man decided, hearing words not Russian, and he gave a tug at the horse.
– То-то мы и смотрим на вас, точно вы на прогулку вышли? – залюбопытствовала опять бабенка.“That’s what set us wondering. You are out for a walk seemingly?” the woman asked inquisitively again.
– Это… это вы меня спрашиваете?“You … you ask me?”
– Иностранцы заезжие по чугунке иной приезжают, словно не по здешнему месту, у вас сапоги такие…“Foreigners come from other parts sometimes by the train; your boots don’t seem to be from hereabouts.…”
– Сапог военный, – самодовольно и значительно вставил мужик.“They are army boots,” the man put in complacently and significantly.
– Нет, я не то чтобы военный, я…“No, I am not precisely in the army, I …”
“Лыбопытная какая бабенка, злился про себя Степан Трофимович, и как они меня рассматривают… mais enfin… Одним словом, странно, что я точно виноват пред ними, а я ничего не виноват пред ними”.“What an inquisitive woman!” Stepan Trofimovitch mused with vexation. “And how they stare at me … mais enfin. In fact, it’s strange that I feel, as it were, conscience-stricken before them, and yet I’ve done them no harm.”
Бабенка пошепталась с мужиком.The woman was whispering to the man.
– Коли вам не обидно, мы пожалуй вас подвезем, если только приятно станет.If it’s no offence, we’d give you a lift if so be it’s agreeable.”
Степан Трофимович вдруг спохватился…Stepan Trofimovitch suddenly roused himself.
– Да, да, мои друзья, я с большим удовольствием, потому что очень устал, только как я тут влезу?“Yes, yes, my friends, I accept it with pleasure, for I’m very tired; but how am I to get in?”
“Как это удивительно, подумал он про себя, что я так долго шел рядом с этою коровой и мне не пришло в голову попроситься к ним сесть… Эта “действительная жизнь” имеет в себе нечто весьма характерное”…“How wonderful it is,” he thought to himself, “that I’ve been walking so long beside that cow and it never entered my head to ask them for a lift. This ‘real life’ has something very original about it.”
Мужик однако всё еще не останавливал лошадь.But the peasant had not, however, pulled up the horse.
– Да вам куда будет? – осведомился он с некоторою недоверчивостью.“But where are you bound for?” he asked with some mistrustfulness.
Степан Трофимович не вдруг понял.Stepan Trofimovitch did not understand him at once.
– До Хатова надо-ть быть?“To Hatovo, I suppose?”
– К Хатову? Нет не то чтобы к Хатову… И я несовсем знаком; хотя слышал.“Hatov? No, not to Hatov’s exactly … And I don’t know him though I’ve heard of him.”
– Село Хатово, село, девять верст отселева.“The village of Hatovo, the village, seven miles from here.”
– Село? C’est charmant, то-то я как будто бы слышал… – Степан Трофимович всё шел, а его всё еще не сажали. Гениальная догадка мелькнула в его голове: – Вы, может быть, думаете, что я… Со мной паспорт и я – профессор, то-есть, если хотите, учитель… но главный. Я главный учитель. Oui, c’est comme ça qu’on peut traduire. Я бы очень хотел сесть и я вам куплю… я вам за это куплю полштофа вина.“A village? C’est charmant, to be sure I’ve heard of it.…” Stepan Trofimovitch was still walking, they had not yet taken him into the cart. A guess that was a stroke of genius flashed through his mind. “You think perhaps that I am … I’ve got a passport and I am a professor, that is, if you like, a teacher … but a head teacher. I am a head teacher. Oui, c’est comme ça qu’on peut traduire. I should be very glad of a lift and I’ll buy you … I’ll buy you a quart of vodka for it.”
– Полтинник с вас, сударь, дорога тяжелая.“It’ll be half a rouble, sir; it’s a bad road.”
– А то нам уж оченно обидно будет, – вставила бабенка.“Or it wouldn’t be fair to ourselves,” put in the woman.
– Полтинник? Ну хорошо, полтинник. C’est encore mieux, j’ai en tout quarante roubles, mais…“Half a rouble? Very good then, half a rouble. C’est encore mieux; j’ai en tout quarante roubles mais …”
Мужик остановил, и Степана Трофимовича общими усилиями встащили и усадили в телегу, рядом с бабой, на мешок. Вихрь мыслей не покидал его. Порой он сам ощущал про себя, что как-то ужасно рассеян и думает совсем не о том, о чем надо, и дивился тому. Это сознание в болезненной слабости ума мгновениями становилось ему очень тяжело и даже обидно.The peasant stopped the horse and by their united efforts Stepan Trofimovitch was dragged into the cart, and seated on the sack by the woman. He was still pursued by the same whirl of ideas. Sometimes he was aware himself that he was terribly absent-minded, and that he was not thinking of what he ought to be thinking of and wondered at it. This consciousness of abnormal weakness of mind became at moments very painful and even humiliating to him.
– Это… это как же сзади корова? – спросил он вдруг сам бабенку.“How … how is this you’ve got a cow behind?” he suddenly asked the woman.
– Что-й-то вы, господин, точно не видывали, – рассмеялась баба.“What do you mean, sir, as though you’d never seen one,” laughed the woman.
– В городе купили, – ввязался мужик; – своя скотина, поди ты, еще с весны передохла; мор. У нас кругом все попадали, все, половины не осталось, хошь взвой.“We bought it in the town,” the peasant put in. “Our cattle died last spring … the plague. All the beasts have died round us, all of them. There aren’t half of them left, it’s heartbreaking.”
И он опять стегнул завязшую в колее лошаденку.And again he lashed the horse, which had got stuck in a rut.
– Да, это бывает у нас на Руси… и вообще мы русские… ну да, бывает, – не докончил Степан Трофимович.“Yes, that does happen among you in Russia … in general we Russians … Well, yes, it happens,” Stepan Trofimovitch broke off.
– Вы коль учителем, то вам что же в Хатове? Али дальше куда?“If you are a teacher, what are you going to Hatovo for? Maybe you are going on farther.”
– Я… то-есть я не то чтобы дальше куда… С’est-а-dire, я к одному купцу.“I … I’m not going farther precisely.… C’est-à-dire, I’m going to a merchant’s.”
– В Спасов надо-ть быть?“To Spasov, I suppose?”
– Да, да, именно в Спасов. Это впрочем всё равно.“Yes, yes, to Spasov. But that’s no matter.”
– Вы коли в Спасов, да пешком, так в ваших сапожках недельку бы шли, – засмеялась бабенка.“If you are going to Spasov and on foot, it will take you a week in your boots,” laughed the woman.
– Так, так, и это всё равно, mes amis, всё равно, – нетерпеливо оборвал Степан Трофимович.“I dare say, I dare say, no matter, mes amis, no matter.” Stepan Trofimovitch cut her short impatiently.
“Ужасно любопытный народ; бабенка впрочем лучше его говорит, и я замечаю, что с девятнадцатого февраля у них слог несколько переменился и… и какое дело, в Спасов я или не в Спасов? Впрочем я им заплачу, так чего же они пристают?”“Awfully inquisitive people; but the woman speaks better than he does, and I notice that since February 19,* their language has altered a little, and … and what business is it of mine whether I’m going to Spasov or not? Besides, I’ll pay them, so why do they pester me.”
*February 19, 1861, the day of the Emancipation of the Serfs, is
meant.—Translator’s note.
– Коли в Спасов, так на праходе, – не отставал мужик.“If you are going to Spasov, you must take the steamer,” the peasant persisted.
– Это как есть так, – ввернула бабенка с одушевлением, – потому, коли на лошадях по берегу – верст тридцать крюку будет.“That’s true indeed,” the woman put in with animation, “for if you drive along the bank it’s twenty-five miles out of the way.”
– Сорок будет.“Thirty-five.”
– К завтраму к двум часам как раз в Устьеве праход застанете, -скрепила бабенка. Но Степан Трофимович упорно замолчал. Замолчали и вопрошатели. Мужик подергивал лошаденку; баба изредка и коротко перекидывалась с ним замечаниями. Степан Трофимович задремал. Он ужасно удивился, когда баба смеясь растолкала его, и он увидел себя в довольно большой деревне у подъезда одной избы в три окна.“You’ll just catch the steamer at Ustyevo at two o’clock tomorrow,” the woman decided finally. But Stepan Trofimovitch was obstinately silent. His questioners, too, sank into silence. The peasant tugged at his horse at rare intervals; the peasant woman exchanged brief remarks with him. Stepan Trofimovitch fell into a doze. He was tremendously surprised when the woman, laughing, gave him a poke and he found himself in a rather large village at the door of a cottage with three windows.
– Задремали, господин?“You’ve had a nap, sir?”
– Что это? Где это я? Ах, ну! Ну… всё равно, – вздохнул Степан Трофимович и слез с телеги.“What is it? Where am I? Ah, yes! Well … never mind,” sighed Stepan Trofimovitch, and he got out of the cart.
Он грустно осмотрелся; странным и ужасно чем-то чуждым показался ему деревенский вид.He looked about him mournfully; the village scene seemed strange to him and somehow terribly remote.
– А полтинник-то, я и забыл! – обратился он к мужику с каким-то не в меру торопливым жестом; он видимо уже боялся расстаться с ними.“And the half-rouble, I was forgetting it!” he said to the peasant, turning to him with an excessively hurried gesture; he was evidently by now afraid to part from them.
– В комнате рассчитаетесь, пожалуйте, – приглашал мужик.“We’ll settle indoors, walk in,” the peasant invited him.
– Тут хорошо, – ободряла бабенка. Степан Трофимович ступил на шаткое крылечко. “Да как же это возможно”, прошептал он в глубоком и пугливом недоумении, однако вошел в избу. “Elle l’a voulue”, вонзилось что-то в его сердце, и он опять вдруг забыл обо всем, даже о том, что вошел в избу.“It’s comfortable inside,” the woman said reassuringly. Stepan Trofimovitch mounted the shaky steps. “How can it be?” he murmured in profound and apprehensive perplexity. He went into the cottage, however. “Elle l’a voulu” he felt a stab at his heart and again he became oblivious of everything, even of the fact that he had gone into the cottage.
Это была светлая, довольно чистая крестьянская изба в три окна и в две комнаты; и не то что постоялый двор, а так приезжая изба, в которой по старой привычке останавливались знакомые проезжие. Степан Трофимович не конфузясь прошел в передний угол, забыл поздороваться, уселся и задумался. Между тем чрезвычайно приятное ощущение тепла после трехчасовой сырости на дороге вдруг разлилось по его телу. Даже самый озноб, коротко и отрывисто забегавший по спине его, как это всегда бывает в лихорадке с особенно нервными людьми, при внезапном переходе с холода в тепло, стал ему вдруг как-то странно приятен. Он поднял, голову, и сладостный запах горячих блинов, над которыми старалась у печки хозяйка, защекотал его обоняние. Улыбаясь ребячьею улыбкой, он потянулся к хозяйке и вдруг залепетал:It was a light and fairly clean peasant’s cottage, with three windows and two rooms; not exactly an inn, but a cottage at which people who knew the place were accustomed to stop on their way through the village. Stepan Trofimovitch, quite unembarrassed, went to the foremost corner; forgot to greet anyone, sat down and sank into thought. Meanwhile a sensation of warmth, extremely agreeable after three hours of travelling in the damp, was suddenly diffused throughout his person. Even the slight shivers that spasmodically ran down his spine—such as always occur in particularly nervous people when they are feverish and have suddenly come into a warm room from the cold—became all at once strangely agreeable. He raised his head and the delicious fragrance of the hot pancakes with which the woman of the house was busy at the stove tickled his nostrils. With a childlike smile he leaned towards the woman and suddenly said:
– Это что ж? Это блины? Mais… c’est charmant.“What’s that? Are they pancakes? Mais … c’est charmant.”
– Не пожелаете ли, господин, – тотчас же и вежливо предложила хозяйка.“Would you like some, sir?” the woman politely offered him at once.
– Пожелаю, именно пожелаю, и… я бы вас попросил еще чаю, – оживился Степан Трофимович.“I should like some, I certainly should, and … may I ask you for some tea too,” said Stepan Trofimovitch, reviving.
– Самоварчик поставить? Это с большим нашим удовольствием.“Get the samovar? With the greatest pleasure.”
На большой тарелке с крупными синими узорами явились блины – известные крестьянские, тонкие, полупшеничные, облитые горячим свежим маслом, вкуснейшие блины. Степан Трофимович с наслаждением попробовал.On a large plate with a big blue pattern on it were served the pancakes—regular peasant pancakes, thin, made half of wheat, covered with fresh hot butter, most delicious pancakes. Stepan Trofimovitch tasted them with relish.
– Как жирно и как это вкусно! И если бы только возможно un doigt d’eau de vie.“How rich they are and how good! And if one could only have un doigt d’eau de vie.”
– Уж не водочки ли господин пожелали?“It’s a drop of vodka you would like, sir, isn’t it?”
– Именно, именно, немножко, un tout petit rien.“Just so, just so, a little, un tout petit rien.”
– На пять копеек, значит?“Five farthings’ worth, I suppose?”
– На пять – на пять – на пять – на пять, un tout petit rien, – с блаженною улыбочкой поддакивал Степан Трофимович.“Five, yes, five, five, five, un tout petit rien,” Stepan Trofimovitch assented with a blissful smile.
Попросите простолюдина что-нибудь для вас сделать, и он вам, если может и хочет, услужит старательно и радушно; но попросите его сходить за водочкой – и обыкновенное спокойное радушие переходит вдруг в какую-то торопливую, радостную услужливость, почти в родственную о вас заботливость. Идущий за водкой, – хотя будете пить только вы, а не он, и он знает это заранее, – всё равно ощущает как бы некоторую часть вашего будущего удовлетворения… Не больше как через три-четыре минуты (кабак был в двух шагах) очутилась пред Степаном Трофимовичем на столе косушка и большая зеленоватая рюмка.Ask a peasant to do anything for you, and if he can, and will, he will serve you with care and friendliness; but ask him to fetch you vodka—and his habitual serenity and friendliness will pass at once into a sort of joyful haste and alacrity; he will be as keen in your interest as though you were one of his family. The peasant who fetches vodka—even though you are going to drink it and not he and he knows that beforehand—seems, as it were, to be enjoying part of your future gratification. Within three minutes (the tavern was only two paces away), a bottle and a large greenish wineglass were set on the table before Stepan Trofimovitch.
– И это всё мне! – удивился он чрезвычайно. – У меня всегда была водка, но я никогда не знал, что так много на пять копеек.“Is that all for me!” He was extremely surprised. “I’ve always had vodka but I never knew you could get so much for five farthings.”
Он налил рюмку, встал и с некоторою торжественностью перешел через комнату в другой угол, где поместилась его спутница на мешке, чернобровая бабенка, так надоедавшая ему дорогой расспросами. Бабенка законфузилась и стала было отнекиваться, но, высказав всё предписанное приличием, подконец встала, выпила учтиво, в три хлебка, как пьют женщины, и, изобразив чрезвычайное страдание в лице, отдала рюмку и поклонилась Степану Трофимовичу. Он с важностию отдал поклон и воротился за стол даже с гордым видом.He filled the wineglass, got up and with a certain solemnity crossed the room to the other corner where his fellow-traveller, the black-browed peasant woman, who had shared the sack with him and bothered him with her questions, had ensconced herself. The woman was taken aback, and began to decline, but after having said all that was prescribed by politeness, she stood up and drank it decorously in three sips, as women do, and, with an expression of intense suffering on her face, gave back the wineglass and bowed to Stepan Trofimovitch. He returned the bow with dignity and returned to the table with an expression of positive pride on his countenance.
Всё это совершалось в нем по какому-то вдохновению: он и сам еще, за секунду, не знал, что пойдет потчевать бабенку.All this was done on the inspiration of the moment: a second before he had no idea that he would go and treat the peasant woman.
“Я в совершенстве, в совершенстве умею обращаться с народом, и я это им всегда говорил”, самодовольно подумал он, наливая себе оставшееся вино из косушки; хотя вышло менее рюмки, но вино живительно согрело его и немного даже бросилось в голову.I know how to get on with peasants to perfection, to perfection, and I’ve always told them so,” he thought complacently, pouring out the rest of the vodka; though there was less than a glass left, it warmed and revived him, and even went a little to his head.
“Je suis malade tout а fait, mais се n’est pas trop mauvais d’être malade”.“Je suis malade tout à fait, mais ce n’est pas trop mauvais d’être malade.”
– He пожелаете ли приобрести? – раздался подле него тихий женский голос.“Would you care to purchase?” a gentle feminine voice asked close by him.
Он поднял глаза и к удивлению увидел пред собою одну даму – une dame et elle en avait l’air – лет уже за тридцать, очень скромную на вид, одетую по-городскому, в темненькое платье и с большим серым платком на плечах. В лице ее было нечто очень приветливое, немедленно понравившееся Степану Трофимовичу. Она только что сейчас воротилась в избу, в которой оставались ее вещи на лавке, подле самого того места, которое занял Степан Трофимович, – между прочим портфель, на который, он помнил это, войдя посмотрел с любопытством, и не очень большой клеенчатый мешок. Из этого-то мешка она вынула две красиво переплетенные книжки с вытесненными крестами на переплетах и поднесла их к Степану Трофимовичу.He raised his eyes and to his surprise saw a lady—une dame et elle en avait l’air, somewhat over thirty, very modest in appearance, dressed not like a peasant, in a dark gown with a grey shawl on her shoulders. There was something very kindly in her face which attracted Stepan Trofimovitch immediately. She had only just come back to the cottage, where her things had been left on a bench close by the place where Stepan Trofimovitch had seated himself. Among them was a portfolio, at which he remembered he had looked with curiosity on going in, and a pack, not very large, of American leather. From this pack she took out two nicely bound books with a cross engraved on the cover, and offered them to Stepan Trofimovitch.
– Eh… mais je crois que c’est l’Evangile; с величайшим удовольствием… А, я теперь понимаю… Vous êtes ce qu’on appelle книгоноша; я читал неоднократно… Полтинник?“Et … mais je crois que c’est l’Evangile … with the greatest pleasure.… Ah, now I understand.… Vous êtes ce qu’on appelle a gospel-woman; I’ve read more than once.… Half a rouble?”
– По тридцати пяти копеек, – ответила книгоноша.“Thirty-five kopecks,” answered the gospel-woman.
– С величайшим удовольствием. Je n’ai rien contre l’Evangile, et… Я давно уже хотел перечитать…“With the greatest pleasure. Je n’ai rien contre l’Evangile, and I’ve been wanting to re-read it for a long time.…”
У него мелькнуло в ту минуту, что он не читал Евангелия по крайней мере лет тридцать и только разве лет семь назад припомнил из него капельку лишь по Ренановой книге Vie de Jesus. Так как у него мелочи не было, то он и вытащил свои четыре десятирублевые билета – всё что у него было. Хозяйка взялась разменять, и тут только он заметил, всмотревшись, что в избу набралось довольно народу и что все давно уже наблюдают его и, кажется, о нем говорят. Толковали тоже и о городском пожаре, более всех хозяин телеги с коровой, так как он только что вернулся из города. Говорили про поджог, про Шпигулинских.The idea occurred to him at the moment that he had not read the gospel for thirty years at least, and at most had recalled some passages of it, seven years before, when reading Renan’s “Vie de Jésus.” As he had no small change he pulled out his four ten-rouble notes—all that he had. The woman of the house undertook to get change, and only then he noticed, looking round, that a good many people had come into the cottage, and that they had all been watching him for some time past, and seemed to be talking about him. They were talking too of the fire in the town, especially the owner of the cart who had only just returned from the town with the cow. They talked of arson, of the Shpigulin men.
“Ведь вот ничего он не говорил со мной про пожар, когда вез меня, а обо всем говорил”, подумалось что-то Степану Трофимовичу.“He said nothing to me about the fire when he brought me along, although he talked of everything,” struck Stepan Trofimovitch for some reason.
– Батюшка, Степан Трофимович, вас ли я, сударь, вижу? Вот уж и не чаял совсем!.. Али не признали? – воскликнул один пожилой малый, с виду в роде старинного дворового, с бритою бородой и одетый в шинель с длинным откидным воротником.“Master, Stepan Trofimovitch, sir, is it you I see? Well, I never should have thought it!… Don’t you know me?” exclaimed a middle-aged man who looked like an old-fashioned house-serf, wearing no beard and dressed in an overcoat with a wide turn-down collar. Stepan Trofimovitch was alarmed at hearing his own name.
Степан Трофимович испугался, услыхав свое имя.“Excuse me,” he muttered, “I don’t quite remember you.”
– Извините, – пробормотал он, – я вас не совсем припоминаю…“You don’t remember me.
– Запамятовали! Да ведь я Анисим, Анисим Иванов. Я у покойного господина Гаганова на службе состоял, и вас, сударь, сколько раз с Варварой Петровной у покойницы Авдотьи Сергеевны видывал. Я к вам от нее с книжками хаживал и конфеты вам петербургские от нее два раза приносил…I am Anisim, Anisim Ivanov. I used to be in the service of the late Mr. Gaganov, and many’s the time I’ve seen you, sir, with Varvara Petrovna at the late Avdotya Sergyevna’s. I used to go to you with books from her, and twice I brought you Petersburg sweets from her.…”
– Ах, да, помню тебя, Анисим, – улыбнулся Степан Трофимович. – Ты здесь и живешь?“Why, yes, I remember you, Anisim,” said Stepan Trofimovitch, smiling. “Do you live here?”
– А подле Спасова-с, в В-м монастыре, в посаде у Марфы Сергевны, сестрицы Авдотьи Сергевны, может, изволите помнить, ногу сломали, из коляски выскочили, на бал ехали. Теперь около монастыря проживают, а я при них-с; а теперь вот, изволите видеть, в губернию собрался, своих попроведать…“I live near Spasov, close to the V—— Monastery, in the service of Marta Sergyevna, Avdotya Sergyevna’s sister. Perhaps your honour remembers her; she broke her leg falling out of her carriage on her way to a ball. Now her honour lives near the monastery, and I am in her service. And now as your honour sees, I am on my way to the town to see my kinsfolk.”
– Ну да, ну да.“Quite so, quite so.”
– Вас увидав обрадовался, милостивы до меня бывали-с, – восторженно улыбался Анисим. – Да куда ж вы, сударь, так это собрались, кажись, как бы одни-одинешеньки… Никогда, кажись, не выезжали одни-с?“I felt so pleased when I saw you, you used to be so kind to me,” Anisim smiled delightedly. “But where are you travelling to, sir, all by yourself as it seems.… You’ve never been a journey alone, I fancy?”
Степан Трофимович пугливо посмотрел на него.Stepan Trofimovitch looked at him in alarm.
– Уж не к нам ли в Спасов-с?“You are going, maybe, to our parts, to Spasov?”
– Да, я в Спасов. Il me semble que tout le monde va а Spassof…“Yes, I am going to Spasov. Il me semble que tout le monde va à Spassof.”
– Да уж не к Федору ли Матвеевичу? То-то вам обрадуются. Ведь уж как в старину уважали вас; теперь даже вспоминают неоднократно…“You don’t say it’s to Fyodor Matveyevitch’s? They will be pleased to see you. He had such a respect for you in old days; he often speaks of you now.”
– Да, да, и к Федору Матвеевичу.“Yes, yes, to Fyodor Matveyevitch’s.”
< < <> > >
Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение
https://www.Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.
Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles