Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky Bilingual Book Russian/English Page 35

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Help us, buy us a cup of coffee
Aidez-nous en nous offrant une tasse de café

Бесы. Роман Федора Достоевского

Бесы. Роман Федора ДостоевскогоDemons, by Fyodor Dostoevsky
< < <> > >
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯPART III
Глава VIIChapter VII
– Надо быть-с, надо быть-с. То-то мужики здесь дивятся, словно, сударь, вас на большой дороге будто бы пешком повстречали. Глупый они народ-с.“To be sure, to be sure. The peasants here are wondering; they make out they met you, sir, walking on the high road. They are a foolish lot.”
– Я… Я это… Я, знаешь, Анисим, я об заклад побился, как у англичан, что я дойду пешком, и я…“I … I … Yes, you know, Anisim, I made a wager, you know, like an Englishman, that I would go on foot and I …”
Пот пробивался у него на лбу и на висках.The perspiration came out on his forehead.
– Надо быть-с, надо быть-с… – вслушивался с безжалостным любопытством Анисим. Но Степан Трофимович не мог дольше вынести. Он так сконфузился, что хотел было встать и уйти из избы. Но подали самовар, и в ту же минуту воротилась выходившая куда-то книгоноша. С жестом спасающего себя человека, обратился он к ней и предложил чаю. Анисим уступил и отошел.“To be sure, to be sure.” Anisim listened with merciless curiosity. But Stepan Trofimovitch could bear it no longer. He was so disconcerted that he was on the point of getting up and going out of the cottage. But the samovar was brought in, and at the same moment the gospel-woman, who had been out of the room, returned. With the air of a man clutching at a straw he turned to her and offered her tea. Anisim submitted and walked away.
Действительно между мужиками поднималось недоумение: “Что за человек? Нашли пешком на дороге, говорит, что учитель, одет как бы иностранец, а умом словно малый ребенок, отвечает несуразно, точно бы убежал от кого, и деньги имеет!” Начиналась было мысль возвестить по начальству – “так как при всем том в городе не совсем спокойно”. Но Анисим всё это уладил в ту же минуту. Выйдя в сени, он сообщил всем, кто хотел слушать, что Степан Трофимович не то чтоб учитель, а “сами большие ученые и большими науками занимаются, а сами здешние помещики были и живут уже двадцать два года у полной генеральши Ставрогиной, заместо самого главного человека в доме, а почет имеют от всех по городу чрезвычайный. В клубе Дворянском по серенькой и по радужной в один вечер оставляли, а чином советник, всё равно, что военный подполковник, одним только чином ниже полного полковника будут. А что деньги имеют, так деньгам у них через полную генеральшу Ставрогину счету нет” и пр. и пр.The peasants certainly had begun to feel perplexed: “What sort of person is he? He was found walking on the high road, he says he is a teacher, he is dressed like a foreigner, and has no more sense than a little child; he answers queerly as though he had run away from someone, and he’s got money!” An idea was beginning to gain ground that information must be given to the authorities, “especially as things weren’t quite right in the town.” But Anisim set all that right in a minute. Going into the passage he explained to every one who cared to listen that Stepan Trofimovitch was not exactly a teacher but “a very learned man and busy with very learned studies, and was a landowner of the district himself, and had been living for twenty-two years with her excellency, the general’s widow, the stout Madame Stavrogin, and was by way of being the most important person in her house, and was held in the greatest respect by every one in the town. He used to lose by fifties and hundreds in an evening at the club of the nobility, and in rank he was a councillor, which was equal to a lieutenant-colonel in the army, which was next door to being a colonel. As for his having money, he had so much from the stout Madame Stavrogin that there was no reckoning it”—and so on and so on.
“Mais c’est une dame et très comme il faut”, отдыхал от Анисимова нападения Степан Трофимович, с приятным любопытством наблюдая свою соседку книгоношу, пившую впрочем чай с блюдечка и в прикуску. “Се petit morceau de sucre ce n’est rien… В ней есть нечто благородное и независимое и в то же время – тихое. Le comme il faut tout pur, но только несколько в другом роде”.“Mais c’est une dame et très comme il faut,” thought Stepan Trofimovitch, as he recovered from Anisim’s attack, gazing with agreeable curiosity at his neighbour, the gospel pedlar, who was, however, drinking the tea from a saucer and nibbling at a piece of sugar. “Ce petit morceau de sucre, ce n’est rien.… There is something noble and independent about her, and at the same time—gentle. Le comme il faut tout pur, but rather in a different style.”
Он скоро узнал от нее, что она Софья Матвеевна Улитина и проживает собственно в К., имеет там сестру вдовую, из мещан; сама также вдова, а муж ее, подпоручик за выслугу из фельдфебелей, был убит в Севастополе.He soon learned from her that her name was Sofya Matveyevna Ulitin and she lived at K——, that she had a sister there, a widow; that she was a widow too, and that her husband, who was a sub-lieutenant risen from the ranks, had been killed at Sevastopol.
– Но вы еще так молоды, vous n’avez pas trente ans.“But you are still so young, vous n’avez pas trente ans.”
– Тридцать четыре-с, – улыбнулась Софья Матвеевна.“Thirty-four,” said Sofya Matveyevna, smiling.
– Как, вы и по-французски понимаете?“What, you understand French?”
– Немножко-с; я в благородном доме одном прожила после того четыре года и там от детей понаучилась.“A little. I lived for four years after that in a gentleman’s family, and there I picked it up from the children.”
Она рассказала, что после мужа оставшись всего восемнадцати лет, находилась некоторое время в Севастополе “в сестрах”, а потом жила по разным местам-с, а теперь вот ходит и Евангелие продает.She told him that being left a widow at eighteen she was for some time in Sevastopol as a nurse, and had afterwards lived in various places, and now she travelled about selling the gospel.
– Mais mon Dieu, это не с вами ли у нас была в городе одна странная, очень даже странная история?“Mais, mon Dieu, wasn’t it you who had a strange adventure in our town, a very strange adventure?”
Она покраснела; оказалось, что с нею.She flushed; it turned out that it had been she.
– Ces vauriens, ces malheureux!.. – начал было он задрожавшим от негодования голосом; болезненное и ненавистное воспоминание отозвалось в его сердце мучительно. На минуту он как бы забылся.“Ces vauriens, ces malheureux,” he began in a voice quivering with indignation; miserable and hateful recollections stirred painfully in his heart. For a minute he seemed to sink into oblivion.
“Ба, да она опять ушла”, спохватился он, заметив, что ее уже опять нет подле. – “Она часто выходит и чем-то занята; я замечаю, что даже встревожена… Bah, je deviens égoïste”.“Bah, but she’s gone away again,” he thought, with a start, noticing that she was not by his side. “She keeps going out and is busy about something; I notice that she seems upset too.… Bah, je deviens egoiste!”
Он поднял глаза и опять увидал Анисима, но на этот раз уже в самой угрожающей обстановке. Вся изба была полна мужиками и всех их притащил с собой очевидно Анисим. Тут был и хозяин избы, и мужик с коровой, какие-то еще два мужика (оказались извозчики), какой-то еще маленький, полупьяный человек, одетый по-мужицки, а между тем бритый, похожий на пропившегося мещанина, и более всех говоривший. И все-то они толковали о нем, о Степане Трофимовиче. Мужик с коровой стоял на своем, уверяя, что по берегу верст сорок крюку будет и что непременно надобно на праходе. Полупьяный мещанин и хозяин с жаром возражали:He raised his eyes and saw Anisim again, but this time in the most menacing surroundings. The whole cottage was full of peasants, and it was evidently Anisim who had brought them all in. Among them were the master of the house, and the peasant with the cow, two other peasants (they turned out to be cab-drivers), another little man, half drunk, dressed like a peasant but clean-shaven, who seemed like a townsman ruined by drink and talked more than any of them. And they were all discussing him, Stepan Trofimovitch. The peasant with the cow insisted on his point that to go round by the lake would be thirty-five miles out of the way, and that he certainly must go by steamer. The half-drunken man and the man of the house warmly retorted:
– Потому, если, братец ты мой, их высокоблагородию, конечно на праходе через озеро ближе будет; это как есть; да праход-то, по теперешнему, пожалуй и не подойдет.“Seeing that, though of course it will be nearer for his honour on the steamer over the lake; that’s true enough, but maybe according to present arrangements the steamer doesn’t go there, brother.”
– Доходит, доходит, еще неделю будет ходить, – более всех горячился Анисим.“It does go, it does, it will go for another week,” cried Anisim, more excited than any of them.
– Так-то оно так! да неаккуратно приходит, потому время позднее, иной раз в Устьеве по три дня поджидают.“That’s true enough, but it doesn’t arrive punctually, seeing it’s late in the season, and sometimes it’ll stay three days together at Ustyevo.”
– Завтра будет, завтра к двум часам аккуратно придет. В Спасов еще до вечера аккуратно, сударь, прибудете, – лез из себя Анисим.“It’ll be there to-morrow at two o’clock punctually. You’ll be at Spasov punctually by the evening,” cried Anisim, eager to do his best for Stepan Trofimovitch.
– Mais qu’est ce qu’il a cet homme, – трепетал Степан Трофимович, со страхом ожидая своей участи.“Mais qu’est-ce qu’il a cet homme,” thought Stepan Trofimovitch, trembling and waiting in terror for what was in store for him.
Akirill.com
Выступили вперед и извозчики, стали рядиться; брали до Устьева три рубля. Остальные кричали, что не обидно будет, что это как есть цена, и что отселева до Устьева всё лето за эту цену возили.The cab-drivers, too, came forward and began bargaining with him; they asked three roubles to Ustyevo. The others shouted that that was not too much, that that was the fare, and that they had been driving from here to Ustyevo all the summer for that fare.
– Но… здесь тоже хорошо… И я не хочу, – прошамкал было Степан Трофимович.“But … it’s nice here too.… And I don’t want …” Stepan Trofimovitch mumbled in protest.
– Хорошо, сударь, это вы справедливо, в Спасове у нас теперь куды хорошо, и Федор Матвеевич так вами будут обрадованы.“Nice it is, sir, you are right there, it’s wonderfully nice at Spasov now and Fyodor Matveyevitch will be so pleased to see you.”
– Mon Dieu, mes amis, всё это так для меня неожиданно. Наконец-то воротилась Софья Матвеевна. Но она села на лавку такая убитая и печальная.“Mon Dieu, mes amis, all this is such a surprise to me.”
At last Sofya Matveyevna came back. But she sat down on the bench looking dejected and mournful.
– Не быть мне в Спасове! – проговорила она хозяйке.“I can’t get to Spasov!” she said to the woman of the cottage
– Как, так и вы в Спасов? – встрепенулся Степан Трофимович.“Why, you are bound to Spasov, too, then?” cried Stepan Trofimovitch, starting.
Оказалось, что одна помещица, Надежда Егоровна Светлицына, велела ей еще вчера поджидать себя в Хатове и обещалась довезти до Спасова, да вот и не приехала.It appeared that a lady had the day before told her to wait at Hatovo and had promised to take her to Spasov, and now this lady had not turned up after all.
– Что я буду теперь делать? – повторяла Софья Матвеевна.What am I to do now?” repeated Sofya Matveyevna.
– Mais, ma chère et nouvelle amie, ведь и я вас тоже могу довезти, как и помещица, в это как его, в эту деревню, куда я нанял, а завтра, – ну, а завтра мы вместе в Спасов.“Mais, ma chère et nouvelle amie, I can take you just as well as the lady to that village, whatever it is, to which I’ve hired horses, and to-morrow—well, to-morrow, we’ll go on together to Spasov.”
– Да разве вы тоже в Спасов?“Why, are you going to Spasov too?”
– Mais que faire, et je suis enchanté! Я вас с чрезвычайною радостью довезу; вон они хотят, я уже нанял… Я кого же из вас нанял, – ужасно захотел вдруг в Спасов Степан Трофимович.“Mais que faire, et je suis enchanté! I shall take you with the greatest pleasure; you see they want to take me, I’ve engaged them already. Which of you did I engage?” Stepan Trofimovitch suddenly felt an intense desire to go to Spasov.
Через четверть часа уже усаживались в крытую бричку, он очень оживленный и совершенно довольный; она с своим мешком и с благодарною улыбкой подле него. Подсаживал Анисим.Within a quarter of an hour they were getting into a covered trap, he very lively and quite satisfied, she with her pack beside him, with a grateful smile on her face. Anisim helped them in.
– Доброго пути, сударь, – хлопотал он изо всех сил около брички; – вот уж как были вами обрадованы!“A good journey to you, sir,” said he, bustling officiously round the trap, “it has been a treat to see you.”
– Прощай, прощай, друг мой? прощай.“Good-bye, good-bye, my friend, good-bye.”
– Федора Матвеича, сударь, увидите…“You’ll see Fyodor Matveyevitch, sir …”
– Да, мой друг, да… Федора Петровича… только прощай.“Yes, my friend, yes … Fyodor Petrovitch … only good-bye.”
II.II
– Видите, друг мой, вы позволите мне называть себя вашим другом, n’est-ce pas? – торопливо начал Степан Трофимович, только что тронулась бричка. – Видите, я… J’aime le peuple, c’est indispensable, mais il me semble que je ne l’avais jamais vu de près. Stasie… celavasans dire qu’elle est aussi du peuple… mais le vrai peuple, то-есть настоящий, который на большой дороге, мне кажется, ему только и дела, куда я собственно еду… Но, оставим обиды. Я немного как будто заговариваюсь, но это, кажется, от торопливости.“You see, my friend … you’ll allow me to call myself your friend, n’est-ce pas?” Stepan Trofimovitch began hurriedly as soon as the trap started. “You see I … J’aime le peuple, c’est indispensable, mais il me semble que je ne m’avais jamais vu de près. Stasie … cela va sans dire qu’elle est aussi du peuple, mais le vrai peuple, that is, the real ones, who are on the high road, it seems to me they care for nothing, but where exactly I am going … But let bygones be bygones. I fancy I am talking at random, but I believe it’s from being flustered.”
– Кажется, вы нездоровы-с, – зорко, но почтительно присматривалась к нему Софья Матвеевна.“You don’t seem quite well.” Sofya Matveyevna watched him keenly though respectfully.
– Нет, нет, стоит только закутаться, и вообще свежий какой-то ветер, даже уж очень свежий, но, мы забудет это, Я главное, не то бы хотел сказать. Chère et imcomparable amie, мне кажется, что я почти счастлив, и виною того – вы. Мне счастье невыгодно, потому что я немедленно лезу прощать всех врагов моих…“No, no, I must only wrap myself up, besides there’s a fresh wind, very fresh in fact, but … let us forget that. That’s not what I really meant to say. Chère et incomparable amie, I feel that I am almost happy, and it’s your doing. Happiness is not good for me for it makes me rush to forgive all my enemies at once.…”
– Что ж, ведь это очень хорошо-с.“Why, that’s a very good thing, sir.”
– Не всегда, chère innocente. L’Evangile… Voyez-vous, désormais nous le prêcherons ensemble, и я буду с охотой продавать ваши красивые книжки. Да, я чувствую, что это пожалуй идея, quelque chose de très nouveau dans ce genre. Народ религиозен, c’est admis, но он еще не знает Евангелия. Я ему изложу его… В изложении устном можно исправить ошибки этой замечательной книги, к которой я, разумеется, готов отнестись с чрезвычайным уважением. Я буду полезен и на большой дороге. Я всегда был полезен, я всегда говорил им это et а cette chère ingrate… О, простим, простим, прежде всего простим всем и всегда… Будем надеяться, что и нам простят. Да, потому что все и каждый один пред другим виноваты. Все виноваты!..“Not always, chère innocente. L’Evangile … voyez-vous, désormais nous prêcherons ensemble and I will gladly sell your beautiful little books. Yes, I feel that that perhaps is an idea, quelque chose de très nouveau dans ce genre. The peasants are religious, c’est admis, but they don’t yet know the gospel. I will expound it to them.… By verbal explanation one might correct the mistakes in that remarkable book, which I am of course prepared to treat with the utmost respect. I will be of service even on the high road. I’ve always been of use, I always told them so et à cette chère ingrate.… Oh, we will forgive, we will forgive, first of all we will forgive all and always.… We will hope that we too shall be forgiven. Yes, for all, every one of us, have wronged one another, all are guilty!”
– Вот это, кажется, вы очень хорошо изволили сказать-с.“That’s a very good saying, I think, sir.”
– Да, да… Я чувствую, что я очень хорошо говорю. Я буду говорить им очень хорошо, но, но что же я хотел-было главного сказать? Я всё сбиваюсь и не помню… Позволите ли вы мне не расставаться с вами? Я чувствую, что ваш взгляд и… я удивляюсь даже вашей манере: вы простодушны, вы говорите слово-ерс и опрокидываете чашку на блюдечко… с этим безобразным кусочком; но в вас есть нечто прелестное, и я вижу по вашим чертам… О не краснейте и не бойтесь меня как мужчину. Ch&egarve;re et imcomparable, pour moi une femme c’est tout. Я не могу не жить подле женщины, но только подле… Я ужасно, ужасно сбился… Я никак не могу вспомнить, что я хотел сказать. О, блажен тот, кому бог посылает всегда женщину и… и я думаю даже, что я в некотором восторге. И на большой дороге есть высшая мысль! вот – вот что я хотел сказать про мысль, вот теперь и вспомнил, а то я всё не попадал. И зачем они повезли нас дальше? Там было тоже хорошо, а тут – cela devient trop froid. A propos, j’ai en tout quarante roubles et voilа cet argent, возьмите, возьмите, я не умею, я потеряю и у меня возьмут, и… Мне кажется, что мне хочется спать; у меня что-то в голове вертится. Так, вертится, вертится, вертится. О, как вы добры, чем это вы меня накрываете?“Yes, yes.… I feel that I am speaking well. I shall speak to them very well, but what was the chief thing I meant to say? I keep losing the thread and forgetting.… Will you allow me to remain with you? I feel that the look in your eyes and … I am surprised in fact at your manners. You are simple-hearted, you call me ‘sir,’ and turn your cup upside down on your saucer … and that horrid lump of sugar; but there’s something charming about you, and I see from your features.… Oh, don’t blush and don’t be afraid of me as a man. Chère et incomparable, pour moi une femme c’est tout. I can’t live without a woman, but only at her side, only at her side … I am awfully muddled, awfully. I can’t remember what I meant to say. Oh, blessed is he to whom God always sends a woman and … and I fancy, indeed, that I am in a sort of ecstasy. There’s a lofty idea in the open road too! That’s what I meant to say, that’s it—about the idea. Now I’ve remembered it, but I kept losing it before. And why have they taken us farther. It was nice there too, but here—cela devien trop froid. A propos, j’ai en tout quarante roubles et voilà cet argent, take it, take it, I can’t take care of it, I shall lose it or it will be taken away from me.… I seem to be sleepy, I’ve a giddiness in my head. Yes, I am giddy, I am giddy, I am giddy. Oh, how kind you are, what’s that you are wrapping me up in?”
– У вас верно совершенная лихорадка-с, и я вас одеялом моим накрыла, а только про деньги-с я бы…“You are certainly in a regular fever and I’ve covered you with my rug; only about the money, I’d rather.”
– О, ради бога, n’en parlons plus, parce que cela me fait mal, о, как вы добры!Oh, for God’s sake, n’en parlons plus parce que cela me fait mal. Oh, how kind you are!”
Он как-то быстро прервал говорить и чрезвычайно скоро заснул лихорадочным, знобящим сном. Проселок, по которому ехали эти семнадцать верст, был не из гладких, и экипаж жестоко подталкивало. Степан Трофимович часто просыпался, быстро поднимался с маленькой подушки, которую просунула ему под голову Софья Матвеевна, схватывал ее за руку и осведомлялся: “Вы здесь?” точно опасался, чтоб она не ушла от него. Он уверял ее тоже, что видит во сне какую-то раскрытую челюсть с зубами, и что ему это очень противно. Софья Матвеевна была в большом за него беспокойстве.He ceased speaking, and with strange suddenness dropped into a feverish shivery sleep. The road by which they drove the twelve miles was not a smooth one, and their carriage jolted cruelly. Stepan Trofimovitch woke up frequently, quickly raised his head from the little pillow which Sofya Matveyevna had slipped under it, clutched her by the hand and asked “Are you here?” as though he were afraid she had left him. He told her, too, that he had dreamed of gaping jaws full of teeth, and that he had very much disliked it. Sofya Matveyevna was in great anxiety about him.
Извозчики подвезли их прямо к большой избе в четыре окна и с жилыми пристройками на дворе. Проснувшийся Степан Трофимович поспешил войти и прямо прошел во вторую, самую просторную и лучшую комнату дома. Заспанное лицо его приняло самое хлопотливое выражение. Он тотчас же объяснил хозяйке, высокой и плотной бабе, лет сорока, очень черноволосой и чуть не с усами, что требует для себя всю комнату, “и чтобы комнату затворить и никого более сюда не впускать, parce que nous avons а parler”.They were driven straight up to a large cottage with a frontage of four windows and other rooms in the yard. Stepan Trofimovitch waked up, hurriedly went in and walked straight into the second room, which was the largest and best in the house. An expression of fussiness came into his sleepy face. He spoke at once to the landlady, a tall, thick-set woman of forty with very dark hair and a slight moustache, and explained that he required the whole room for himself, and that the door was to be shut and no one else was to be admitted, “parce que nous avons à parler.
– Oui, j’ai beaucoup а vous dire, chére amie. Я вам заплачу, заплачу!” замахал он хозяйке.Oui, j’ai beaucoup à vous dire, chère amie. I’ll pay you, I’ll pay you,” he said with a wave of dismissal to the landlady.
Он хоть и торопился, но как-то туго шевелил языком. Хозяйка выслушала неприветливо, но промолчала в знак согласия, в котором впрочем предчувствовалось как бы нечто угрожающее. Он ничего этого не приметил и торопливо (он ужасно торопился) потребовал, чтоб она ушла и подала сейчас же как можно скорее обедать, “ни мало не медля”. Тут баба с усами не вытерпела.Though he was in a hurry, he seemed to articulate with difficulty. The landlady listened grimly, and was silent in token of consent, but there was a feeling of something menacing about her silence. He did not notice this, and hurriedly (he was in a terrible hurry) insisted on her going away and bringing them their dinner as quickly as possible, without a moment’s delay. At that point the moustached woman could contain herself no longer.
– Здесь вам не постоялый двор, господин, мы обеда для проезжих не содержим. Раков сварить, аль самовар поставить, а больше нет у нас ничего. Рыба свежая завтра лишь будет.“This is not an inn, sir; we don’t provide dinners for travellers. We can boil you some crayfish or set the samovar, but we’ve nothing more. There won’t be fresh fish till to-morrow.”
Но Степан Трофимович замахал руками, с гневным нетерпением повторяя: “заплачу, только скорее, скорее”. Порешили на ухе и на жареной курице; хозяйка объявила, что во всей деревне нельзя достать курицу; впрочем согласилась пойти поискать, но с таким видом, как будто делала необычайное одолжение.But Stepan Trofimovitch waved his hands, repeating with wrathful impatience: “I’ll pay, only make haste, make haste.” They settled on fish, soup, and roast fowl; the landlady declared that fowl was not to be procured in the whole village; she agreed, however, to go in search of one, but with the air of doing him an immense favour.
Только что она вышла, Степан Трофимович мигом уселся на диване и посадил подле себя Софью Матвеевну. В комнате были и диван и кресла, но ужасного вида. Вообще вся комната довольно обширная (с отделением за перегородкой, где стояла кровать), с желтыми, старыми, порвавшимися обоями, с мифологическими ужасными литографиями на стенах, с длинным рядом икон и медных складней в переднем углу, с своею странною сборною мебелью, представляла собою неприглядную смесь чего-то городского и искони-крестьянского. Но он даже не взглянул на всё это, даже не поглядел в окошко на огромное озеро, начинавшееся в десяти саженях от избы.As soon as she had gone Stepan Trofimovitch instantly sat down on the sofa and made Sofya Matveyevna sit down beside him. There were several arm-chairs as well as a sofa in the room, but they were of a most uninviting appearance. The room was rather a large one, with a corner, in which there was a bed, partitioned off. It was covered with old and tattered yellow paper, and had horrible lithographs of mythological subjects on the walls; in the corner facing the door there was a long row of painted ikons and several sets of brass ones. The whole room with its strangely ill-assorted furniture was an unattractive mixture of the town element and of peasant traditions. But he did not even glance at it all, nor look out of the window at the vast lake, the edge of which was only seventy feet from the cottage.
– Наконец мы отдельно, и мы никого не пустим! Я хочу вам всё, всё рассказать с самого начала.“At last we are by ourselves and we will admit no one! I want to tell you everything, everything from the very beginning.”
Софья Матвеевна с сильным даже беспокойством остановила его:Sofya Matveyevna checked him with great uneasiness.
– Вам известно ли, Степан Трофимович…“Are you aware, Stepan Trofimovitch?…”
– Comment, vous savez déjа mon nom? – улыбнулся он радостно.“Comment, vous savez déjà mon nom?” He smiled with delight.
– Я давеча от Анисима Ивановича слышала, как вы с ним разговаривали. А я вот в чем осмелюсь вам с своей стороны…“I heard it this morning from Anisim Ivanovitch when you were talking to him. But I venture to tell you for my part …”
И она быстро зашептала ему, оглядываясь на запертую дверь, чтобы кто не подслушал, – что здесь в этой деревне, беда-с. Что все здешние мужики, хотя и рыболовы, а что тем собственно и промышляют, что каждым летом с постояльцев берут плату, какую только им вздумается. Деревня эта не проезжая, а глухая, и что потому только и приезжают сюда, что здесь пароход останавливается, и что когда пароход не приходит, потому чуть-чуть непогода, так он ни за что не придет, то наберется народу за несколько дней, и уж тут все избы по деревне заняты, а хозяева только того и ждут; потому за каждый предмет в три цены берут, и хозяин здешний гордый и надменный, потому что уж очень по здешнему месту богат; у него невод один тысячу рублей стоит.And she whispered hurriedly to him, looking nervously at the closed door for fear anyone should overhear—that here in this village, it was dreadful. That though all the peasants were fishermen, they made their living chiefly by charging travellers every summer whatever they thought fit. The village was not on the high road but an out-of-the-way one, and people only called there because the steamers stopped there, and that when the steamer did not call—and if the weather was in the least unfavourable, it would not—then numbers of travellers would be waiting there for several days, and all the cottages in the village would be occupied, and that was just the villagers’ opportunity, for they charged three times its value for everything—and their landlord here was proud and stuck up because he was, for these parts, very rich; he had a net which had cost a thousand roubles.
Степан Трофимович глядел в чрезвычайно одушевившееся лицо Софьи Матвеевны чуть не с укором и несколько раз делал жест, чтоб остановить ее. Но она стала на своем и досказала: по ее словам, она уже была здесь летом с одною “очень благородною госпожей-с” из города и тоже заночевали, пока пароход не приходил, целых даже два дня-с, и что такого горя натерпелись, что вспомнить страшно. “Вот вы, Степан Трофимович, изволили спросить эту комнату для одного себя-с… Я только потому, чтобы предупредить-с… Там в той комнате уже есть приезжие, один пожилой человек и один молодой человек, да какая-то госпожа с детьми, а к завтраму полная изба наберется до двух часов, потому что пароход, так как два дня не приходил, так уж наверно завтра придет. Так за особую комнату и за то, что вы вот спросили у них обедать-с и за обиду всем проезжим они столько с вас потребуют, что и в столицах не слыхано-с”…Stepan Trofimovitch looked almost reproachfully at Sofya Matveyevna’s extremely excited face, and several times he made a motion to stop her. But she persisted and said all she had to say: she said she had been there before already in the summer “with a very genteel lady from the town,” and stayed there too for two whole days till the steamer came, and what they had to put up with did not bear thinking of. “Here, Stepan Trofimovitch, you’ve been pleased to ask for this room for yourself alone.… I only speak to warn you.… In the other room there are travellers already. An elderly man and a young man and a lady with children, and by to-morrow before two o’clock the whole house will be filled up, for since the steamer hasn’t been here for two days it will be sure to come to-morrow. So for a room apart and for ordering dinner, and for putting out the other travellers, they’ll charge you a price unheard of even in the capital.…”
Но он страдал, страдал истинно:But he was in distress, in real distress.
– Assez, mon enfant, я вас умоляю; nous avons notre argent, et après – et après le bon Dieu. И я даже удивляюсь, что вы, с возвышенностию ваших понятий… Assez, assez, vous me tourmentez, – произнес он истерически: – пред нами вся наша будущность, а вы… вы меня пугаете за будущее…“Assez, mon enfant, I beseech you, nous avons notre argent—et après, le bon Dieu. And I am surprised that, with the loftiness of your ideas, you … Assez, assez, vous me tourmentez,” he articulated hysterically, “we have all our future before us, and you … you fill me with alarm for the future.”
Он тотчас же стал излагать всю историю, до того торопясь, что сначала даже и понять было трудно. Продолжалась она очень долго. Подавали уху, подавали курицу, подали наконец самовар, а он всё говорил… Несколько странно и болезненно у него выходило, да ведь и был же он болен. Это было внезапное напряжение умственных сил, которое, конечно, – и это с тоской предвидела Софья Матвеевна во всё время его рассказа, – должно было отозваться тотчас же потом чрезвычайным упадком сил в его уже расстроенном организме. Начал он чуть не с детства, когда “с свежею грудью бежал по полям”; через час только добрался до своих двух женитьб и берлинской жизни. Я впрочем не посмею смеяться. Тут было для него действительно нечто высшее и, говоря новейшим языком, почти борьба за существование. Он видел пред собою ту, которую он уже предызбрал себе в будущий путь, и спешил, так сказать посвятить ее. Его гениальность не должна была более оставаться для нее тайною… Может быть он сильно насчет Софьи Матвеевны преувеличивал, но он уже избрал ее. Он не мог быть без женщины. Он сам по лицу ее ясно видел, что она совсем почти его не понимает, и даже самого капитального.He proceeded at once to unfold his whole story with such haste that at first it was difficult to understand him. It went on for a long time. The soup was served, the fowl was brought in, followed at last by the samovar, and still he talked on. He told it somewhat strangely and hysterically, and indeed he was ill. It was a sudden, extreme effort of his intellectual faculties, which was bound in his overstrained condition, of course—Sofya Matveyevna foresaw it with distress all the time he was talking—to result immediately afterwards in extreme exhaustion. He began his story almost with his childhood, when, “with fresh heart, he ran about the meadows; it was an hour before he reached his two marriages and his life in Berlin. I dare not laugh, however. It really was for him a matter of the utmost importance, and to adopt the modern jargon, almost a question of struggling for existence.” He saw before him the woman whom he had already elected to share his new life, and was in haste to consecrate her, so to speak. His genius must not be hidden from her.… Perhaps he had formed a very exaggerated estimate of Sofya Matveyevna, but he had already chosen her. He could not exist without a woman. He saw clearly from her face that she hardly understood him, and could not grasp even the most essential part.
“Се n’est rien, nous attendrons, а пока она может понять предчувствием”…“Ce n’est rien, nous attendrons, and meanwhile she can feel it intuitively.…
– Друг мой, мне всего только и надо одно ваше сердце! – восклицал он ей, прерывая рассказ, – и вот этот теперешний, милый, обаятельный взгляд, каким вы на меня смотрите. О, не краснейте! Я уже вам сказал…My friend, I need nothing but your heart!” he exclaimed, interrupting his narrative, “and that sweet enchanting look with which you are gazing at me now. Oh, don’t blush! I’ve told you already …”
Особенно много было туманного для бедной попавшейся Софьи Матвеевны, когда история перешла чуть не в целую диссертацию о том, как никто и никогда не мог понять Степана Трофимовича, и как “гибнут у нас в России таланты”. Уж очень было “такое всё умное-с”, передавала она потом с унынием. Она слушала с видимым страданием, немного вытаращив глаза. Когда же Степан Трофимович бросился в юмор и в остроумнейшие колкости насчет наших “передовых и господствующих”, то она с горя попробовала даже раза два усмехнуться в ответ на его смех, но вышло у ней хуже слез, так что Степан Трофимович даже наконец сам сконфузился и тем с большим азартом и злобой ударил на нигилистов и “новых людей”. Тут уж он ее просто испугал, и отдохнула она лишь несколько, самым обманчивым впрочем отдыхом, когда собственно начался роман. Женщина всегда женщина, будь хоть монахиня. Она улыбалась, качала головой и тут же очень краснела и потупляла глаза, тем приводя Степана Трофимовича в совершенное восхищение и вдохновение, так что он даже много и прилгнул. Варвара Петровна вышла у него прелестнейшею брюнеткой (“восхищавшею Петербург и весьма многие столицы Европы”), а муж ее умер, “сраженный в Севастополе пулей”, единственно лишь потому, что чувствовал себя недостойным любви ее и уступая сопернику, то-есть всё тому же Степану Трофимовичу… “Не смущайтесь, моя тихая, моя христианка! – воскликнул он Софье Матвеевне, почти сам веря всему тому, что рассказывал, – это было нечто высшее, нечто до того тонкое, что мы оба ни разу даже и не объяснились во всю нашу жизнь”. Причиною такого положения вещей являлась в дальнейшем рассказе уже блондинка (если не Дарья Павловна, – то я уж и не знаю кого тут подразумевал Степан Трофимович). Эта блондинка была всем обязана брюнетке и в качестве дальней родственницы выросла в ее доме. Брюнетка, заметив наконец любовь блондинки к Степану Трофимовичу, заключилась сама в себя. Блондинка, с своей стороны, заметив любовь брюнетки к Степану Трофимовичу, тоже заключилась сама в себя. И все трое, изнемогая от взаимного великодушия, промолчали таким образом двадцать лет, заключившись сами в себя. “О, что это была за страсть, что это была за страсть!” восклицал он, всхлипывая в самом искреннем восторге. Я видел полный расцвет красоты ее (брюнетки), видел “с нарывом в сердце” ежедневно, как она проходила мимо меня, как бы стыдясь красоты своей. (Раз он сказал: “стыдясь своей полноты”.) Наконец он убежал, бросив весь этот горячешный двадцатилетний сон. – Vingt ans! И вот теперь на большой дороге…The poor woman who had fallen into his hands found much that was obscure, especially when his autobiography almost passed into a complete dissertation on the fact that no one had been ever able to understand Stepan Trofimovitch, and that “men of genius are wasted in Russia.” It was all “so very intellectual,” she reported afterwards dejectedly. She listened in evident misery, rather round-eyed. When Stepan Trofimovitch fell into a humorous vein and threw off witty sarcasms at the expense of our advanced and governing classes, she twice made grievous efforts to laugh in response to his laughter, but the result was worse than tears, so that Stepan Trofimovitch was at last embarrassed by it himself and attacked “the nihilists and modern people” with all the greater wrath and zest. At this point he simply alarmed her, and it was not until he began upon the romance of his life that she felt some slight relief, though that too was deceptive. A woman is always a woman even if she is a nun. She smiled, shook her head and then blushed crimson and dropped her eyes, which roused Stepan Trofimovitch to absolute ecstasy and inspiration so much that he began fibbing freely. Varvara Petrovna appeared in his story as an enchanting brunette (who had been the rage of Petersburg and many European capitals) and her husband “had been struck down on the field of Sevastopol” simply because he had felt unworthy of her love, and had yielded her to his rival, that is, Stepan Trofimovitch.… “Don’t be shocked, my gentle one, my Christian,” he exclaimed to Sofya Matveyevna, almost believing himself in all that he was telling, “it was something so lofty, so subtle, that we never spoke of it to one another all our lives.” As the story went on, the cause of this position of affairs appeared to be a blonde lady (if not Darya Pavlovna I don’t know of whom Stepan Trofimovitch could have been thinking), this blonde owed everything to the brunette, and had grown up in her house, being a distant relation. The brunette observing at last the love of the blonde girl to Stepan Trofimovitch, kept her feelings locked up in her heart. The blonde girl, noticing on her part the love of the brunette to Stepan Trofimovitch, also locked her feelings in her own heart. And all three, pining with mutual magnanimity, kept silent in this way for twenty years, locking their feelings in their hearts. “Oh, what a passion that was, what a passion that was!” he exclaimed with a stifled sob of genuine ecstasy. “I saw the full blooming of her beauty” (of the brunette’s, that is), “I saw daily with an ache in my heart how she passed by me as though ashamed she was so fair” (once he said “ashamed she was so fat”). At last he had run away, casting off all this feverish dream of twenty years—vingt ans—and now here he was on the high road.…
Затем, в каком-то воспалительном состоянии мозга, принялся он объяснять Софье Матвевне, что должна означать сегодняшняя “столь нечаянная и столь роковая встреча их навеки веков”. Софья Матвевна в ужасном смущении встала наконец с дивана; он даже сделал попытку опуститься пред нею на колени, так что она заплакала. Сумерки сгущались; оба пробыли в запертой комнате уже несколько часов…
Akirill.com
Then in a sort of delirium be began explaining to Sofya Matveyevna the significance of their meeting that day, “so chance an encounter and so fateful for all eternity.” Sofya Matveyevna got up from the sofa in terrible confusion at last. He had positively made an attempt to drop on his knees before her, which made her cry. It was beginning to get dark. They had been for some hours shut up in the room.…
– Нет, уж лучше вы меня отпустите в ту комнату-с, – лепетала она, – а то пожалуй ведь что люди подумают-с.“No, you’d better let me go into the other room,” she faltered, “or else there’s no knowing what people may think.…”
Она вырвалась наконец; он ее отпустил, дав ей слово сейчас же лечь спать. Прощаясь пожаловался, что у него очень болит голова. Софья Матвеевна, еще как входила, оставила свой сак и вещи в первой комнате, намереваясь ночевать с хозяевами: но ей не удалось отдохнуть.She tore herself away at last; he let her go, promising her to go to bed at once. As they parted he complained that he had a bad headache. Sofya Matveyevna had on entering the cottage left her bag and things in the first room, meaning to spend the night with the people of the house; but she got no rest.
В ночи со Степаном Трофимовичем приключился столь известный мне и всем друзьям его припадок холерины – обыкновенный исход всех нервных напряжений и нравственных его потрясений. Бедная Софья Матвевна на спала всю ночь. Так как ей, ухаживая за больным, приходилось довольно часто входить и выходить из избы через хозяйскую комнату, то спавшие тут проезжие и хозяйка ворчали и даже начали под конец браниться, когда она вздумала под утро поставить самовар. Степан Трофимович всё время припадка был в полузабытьи; иногда как бы мерещилось ему, что ставят самовар, что его чем-то поят (малиной), греют ему чем-то живот, грудь. Но он чувствовал почти каждую минуту, что она была тут подле него; что это она приходила и уходила, снимала его с кровати и опять укладывала на нее. Часам к трем пополуночи ему стало легче; он привстал, спустил ноги с постели и, не думая ни о чем, свалился пред нею на пол. Это было уже не давешнее коленопреклонение; он просто упал ей в ноги и целовал полы ее платья…In the night Stepan Trofimovitch was attacked by the malady with which I and all his friends were so familiar—the summer cholera, which was always the outcome of any nervous strain or moral shock with him. Poor Sofya Matveyevna did not sleep all night. As in waiting on the invalid she was obliged pretty often to go in and out of the cottage through the landlady’s room, the latter, as well as the travellers who were sleeping there, grumbled and even began swearing when towards morning she set about preparing the samovar. Stepan Trofimovitch was half unconscious all through the attack; at times he had a vision of the samovar being set, of someone giving him something to drink (raspberry tea), and putting something warm to his stomach and his chest. But he felt almost every instant that she was here, beside him; that it was she going out and coming in, lifting him off the bed and settling him in it again. Towards three o’clock in the morning he began to be easier; he sat up, put his legs out of bed and thinking of nothing he fell on the floor at her feet. This was a very different matter from the kneeling of the evening; he simply bowed down at her feet and kissed the hem of her dress.
– Полноте-с, я совсем не стою-с, – лепетала она, стараясь поднять его на кровать.“Don’t, sir, I am not worth it,” she faltered, trying to get him back on to the bed.
– Спасительница моя, – благоговейно сложил он пред нею руки: – Vous &ecurc;tes noble comme une marquise! я – я негодяй! О, я всю жизнь был бесчестен…“My saviour,” he cried, clasping his hands reverently before her. “Vous êtes noble comme une marquise! I—I am a wretch. Oh, I’ve been dishonest all my life.…”
– Успокойтесь, – упрашивала Софья Матвеевна.“Calm yourself!” Sofya Matveyevna implored him.
– Я вам давеча всё налгал, – для славы, для роскоши, из праздности, – всё, всё до последнего слова, о, негодяй, негодяй!“It was all lies that I told you this evening—to glorify myself, to make it splendid, from pure wantonness—all, all, every word, oh, I am a wretch, I am a wretch!”
Холерина перешла таким образом в другой припадок, истерического самоосуждения. Я уже упоминал об этих припадках, говоря о письмах его к Варваре Петровне. Он вспомнил вдруг о Lise, о вчерашней встрече утром: “Это было так ужасно и – тут наверно было несчастье, а я не спросил, не узнал! Я думал только о себе! О, что с нею, не знаете ли вы что с нею?” умолял он Софью Матвеевну.The first attack was succeeded in this way by a second—an attack of hysterical remorse. I have mentioned these attacks already when I described his letters to Varvara Petrovna. He suddenly recalled Lise and their meeting the previous morning. “It was so awful, and there must have been some disaster and I didn’t ask, didn’t find out! I thought only of myself. Oh, what’s the matter with her? Do you know what’s the matter with her?” he besought Sofya Matveyevna.
Потом он клялся, что “не изменит”, что он к ней воротится (то-есть к Варваре Петровне). “Мы будем подходить к ее крыльцу (то-есть всё с Софьей Матвеевной) каждый день, когда она садится в карету для утренней прогулки, и будем тихонько смотреть… О, я хочу, чтоб она ударила меня в другую щеку; с наслаждением хочу! Я подставлю ей мою другую щеку comme dans votre livre! Я теперь, теперь только понял, что значит подставить другую… “ланиту”, Я никогда не понимал прежде!”Then he swore that “he would never change,” that he would go back to her (that is, Varvara Petrovna). “We” (that is, he and Sofya Matveyevna) “will go to her steps every day when she is getting into her carriage for her morning drive, and we will watch her in secret.… Oh, I wish her to smite me on the other cheek; it’s a joy to wish it! I shall turn her my other cheek comme dans votre livre! Only now for the first time I understand what is meant by … turning the other cheek. I never understood before!”
Для Софьи Матвеевны наступили два страшные дня ее жизни; она и теперь припоминает о них с содроганием. Степан Трофимович заболел так серьезно, что он не мог отправиться на пароходе, который на этот раз явился аккуратно в два часа пополудни; она же не в силах была оставить его одного и тоже не поехала в Спасов. По ее рассказу, он очень даже обрадовался, что пароход ушел:The two days that followed were among the most terrible in Sofya Matveyevna’s life; she remembers them with a shudder to this day. Stepan Trofimovitch became so seriously ill that he could not go on board the steamer, which on this occasion arrived punctually at two o’clock in the afternoon. She could not bring herself to leave him alone, so she did not leave for Spasov either. From her account he was positively delighted at the steamer’s going without him.
– Ну и славно, ну и прекрасно, – пробормотал он с постели; – а то я всё боялся, что мы уедем. Здесь так хорошо, здесь лучше всего… Вы меня не оставите? О, вы меня не оставили!“Well, that’s a good thing, that’s capital!” he muttered in his bed. “I’ve been afraid all the time that we should go. Here it’s so nice, better than anywhere.… You won’t leave me? Oh, you have not left me!”
“Здесь”, однако, было вовсе не так хорошо. Он ничего не хотел знать из ее затруднений; голова его была полна одними фантазиями. Свою же болезнь он считал чем-то мимолетным, пустяками, и не думал о ней вовсе, а думал только о том, как они пойдут и станут продавать “эти книжки”. Он просил ее почитать ему Евангелие.It was by no means so nice “here”, however. He did not care to hear of her difficulties; his head was full of fancies and nothing else. He looked upon his illness as something transitory, a trifling ailment, and did not think about it at all; he thought of nothing but how they would go and sell “these books.” He asked her to read him the gospel.
– Я давно уже не читал… в оригинале. А то кто-нибудь спросит, и я ошибусь; надо тоже всё-таки приготовиться.“I haven’t read it for a long time … in the original. Some one may ask me about it and I shall make a mistake; I ought to prepare myself after all.”
Она уселась подле него и развернула книжку.She sat down beside him and opened the book.
– Вы прекрасно читаете, – прервал он ее с первой же строки. – Я вижу, вижу, что я не ошибся! – прибавил он неясно, но восторженно. И вообще он был в беспрерывном восторженном состоянии. Она прочитала нагорную проповедь.“You read beautifully,” he interrupted her after the first line. “I see, I see I was not mistaken,” he added obscurely but ecstatically. He was, in fact, in a continual state of enthusiasm. She read the Sermon on the Mount.
– Assez, assez, mon enfant, довольно… Неужто вы думаете, что этого не довольно!“Assez, assez, mon enfant, enough.… Don’t you think that that is enough?”
И он в бессилии закрыл глаза. Он был очень слаб, но еще не терял сознания. Софья Матвеевна поднялась-было, полагая, что он хочет заснуть. Но он остановил:And he closed his eyes helplessly. He was very weak, but had not yet lost consciousness. Sofya Matveyevna was getting up, thinking that he wanted to sleep. But he stopped her.
– Друг мой, я всю жизнь мою лгал. Даже когда говорил правду. Я никогда не говорил для истины, а только для себя, я это и прежде знал, но теперь только вижу… О, где те друзья, которых я оскорблял моею дружбой всю мою жизнь? И все, и все! Savez-vous, я, может, лгу и теперь; наверно лгу и теперь. Главное в том, что я сам себе верю, когда лгу. Всего труднее, в жизни жить и не лгать… и… и собственной лжи не верить, да, да, вот это именно! Но подождите, это всё потом… Мы вместе, вместе! – прибавил он с энтузиазмом.“My friend, I’ve been telling lies all my life. Even when I told the truth I never spoke for the sake of the truth, but always for my own sake. I knew it before, but I only see it now.… Oh, where are those friends whom I have insulted with my friendship all my life? And all, all! Savez-vous … perhaps I am telling lies now; no doubt I am telling lies now. The worst of it is that I believe myself when I am lying. The hardest thing in life is to live without telling lies … and without believing in one’s lies. Yes, yes, that’s just it.… But wait a bit, that can all come afterwards.… We’ll be together, together,” he added enthusiastically.
– Степан Трофимович, – робко попросила Софья Матвеевна, – не послать ли в “губернию” за доктором?“Stepan Trofimovitch,” Sofya Matveyevna asked timidly, “hadn’t I better send to the town for the doctor?”
Он ужасно был поражен.He was tremendously taken aback.
– Зачем? Est-ce que je suis si malade? Mais rien de sérieux. И зачем нам посторонние люди? Еще узнают и – что тогда будет? Нет, нет, никто из посторонних, мы вместе, вместе!“What for? Est-ce que je suis si malade? Mais rien de sérieux. What need have we of outsiders? They may find, besides—and what will happen then? No, no, no outsiders and we’ll be together.”
– Знаете, – сказал он помолчав, – прочтите мне еще что-нибудь, так, на выбор, что-нибудь, куда глаз попадет.“Do you know,” he said after a pause, “read me something more, just the first thing you come across.”
Софья Матвевна развернула и стала читать.Sofya Matveyevna opened the Testament and began reading.
– Где развернется, где развернется нечаянно, – повторил он.“Wherever it opens, wherever it happens to open,” he repeated.
– “И Ангелу Лаодикийской церкви напиши”…“‘And unto the angel of the church of the Laodiceans …’”
– Это что? что? Это откуда?“What’s that? What is it? Where is that from?”
– Это из Апокалипсиса.“It’s from the Revelation.”
– О, je m’en souviens, oui, l’Apocalypse. Lisez, lisez, я загадал по книге о нашей будущности, я хочу знать, что вышло; читайте с ангела, с ангела…“Oh, je m’en souviens, oui, l’Apocalypse. Lisez, lisez, I am trying our future fortunes by the book. I want to know what has turned up. Read on from there.…”
– “И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания божия: Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч, о, если б ты был холоден или горяч! Но поелику ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст моих. Ибо ты говоришь: я богат, разбогател, и ни в чем не имею нужды, а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг”.“‘And unto the angel of the church of the Laodiceans write: These things saith the Amen, the faithful and true witness, the beginning of the creation of God; “‘I know thy works, that thou art neither cold nor hot; I would thou wert cold or hot.
“‘So then because thou art lukewarm, and neither cold nor hot, I will spue thee out of my mouth.
“‘Because thou sayest, I am rich and increased with goods, and have need of nothing: and thou knowest not that thou art wretched, and miserable, and poor, and blind, and naked.’”
– Это… и это в вашей книге! – воскликнул он, сверкая глазами и приподнимаясь с изголовья; – я никогда не знал этого великого места! Слышите: скорее холодного, холодного, чем теплого, чем только теплого. О, я докажу. Только не оставляйте, не оставляйте меня одного! Мы докажем, мы докажем!“That too … and that’s in your book too!” he exclaimed, with flashing eyes and raising his head from the pillow. “I never knew that grand passage! You hear, better be cold, better be cold than lukewarm, than only lukewarm. Oh, I’ll prove it! Only don’t leave me, don’t leave me alone! We’ll prove it, we’ll prove it!”
– Да не оставлю же я вас, Степан Трофимович, никогда не оставлю-с! – схватила она его руки и сжала в своих, поднося их к сердцу, со слезами на глазах смотря на него. (Жалко уж очень мне их стало в ту минуту, передавала она.) Губы его задергались как бы судорожно.“I won’t leave you, Stepan Trofimovitch. I’ll never leave you!” She took his hand, pressed it in both of hers, and laid it against her heart, looking at him with tears in her eyes. (“I felt very sorry for him at that moment,” she said, describing it afterwards.)
His lips twitched convulsively.
– Однако, Степан Трофимович, как же нам всё-таки быть-с? Не дать ли знать кому из ваших знакомых али может родных?“But, Stepan Trofimovitch, what are we to do though? Oughtn’t we to let some of your friends know, or perhaps your relations?”
Но тут уж он до того испугался, что она и не рада была, что еще раз помянула. Трепеща и дрожа умолял он не звать никого, не предпринимать ничего; брал с нее слово, уговаривал: “Никого, никого! Мы одни, только одни, nous partirons ensemble”.But at that he was so dismayed that she was very sorry that she had spoken of it again. Trembling and shaking, he besought her to fetch no one, not to do anything. He kept insisting, “No one, no one! We’ll be alone, by ourselves, alone, nous partirons ensemble.”
Очень худо было и то, что хозяева тоже стали беспокоиться, ворчали и приставали к Софье Матвеевне. Она им уплатила и постаралась показать деньги; это смягчило на время; но хозяин потребовал “вид” Степана Трофимовича. Больной с высокомерною улыбкой указал на свой маленький сак; в нем Софья Матвеевна отыскала его указ об отставке или что-то в этом роде, по которому он всю жизнь проживал. Хозяин не унялся и говорил, что “надо их куда ни на есть принять, потому у нас не больница, а помрет, так еще пожалуй что выйдет; натерпимся”. Софья Матвеевна заговорила было и с ним о докторе, но выходило, что если послать в “губернию”, то до того могло дорого обойтись, что уж конечно надо было оставить о докторе всякую мысль. Она с тоской воротилась к своему больному. Степан Трофимович слабел все более и более.Another difficulty was that the people of the house too began to be uneasy; they grumbled, and kept pestering Sofya Matveyevna. She paid them and managed to let them see her money. This softened them for the time, but the man insisted on seeing Stepan Trofimovitch’s “papers.” The invalid pointed with a supercilious smile to his little bag. Sofya Matveyevna found in it the certificate of his having resigned his post at the university, or something of the kind, which had served him as a passport all his life. The man persisted, and said that “he must be taken somewhere, because their house wasn’t a hospital, and if he were to die there might be a bother. We should have no end of trouble.” Sofya Matveyevna tried to speak to him of the doctor, but it appeared that sending to the town would cost so much that she had to give up all idea of the doctor. She returned in distress to her invalid. Stepan Trofimovitch was getting weaker and weaker.
– Теперь прочитайте мне еще одно место… о свиньях, – произнес он вдруг.“Now read me another passage.… About the pigs,” he said suddenly.
– Чего-с? – испугалась ужасно Софья Матвеевна.“What?” asked Sofya Matveyevna, very much alarmed.
– О свиньях… это тут же… ces cochons… я помню, бесы вошли в свиней и все потонули. Прочтите мне это непременно; я вам после скажу для чего. Я припомнить хочу буквально. Мне надо буквально.“About the pigs … that’s there too … ces cochons. I remember the devils entered into swine and they all were drowned. You must read me that; I’ll tell you why afterwards. I want to remember it word for word. I want it word for word.”
Софья Матвеевна знала Евангелие хорошо и тотчас отыскала от Луки то самое место, которое я и выставил эпиграфом к моей хронике. Приведу его здесь опять:Sofya Matveyevna knew the gospel well and at once found the passage in St. Luke which I have chosen as the motto of my record. I quote it here again:
Akirill.com
“Тут же на горе паслось большое стадо свиней, и бесы просили его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы вышедши из человека вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло. Пастухи, увидя происшедшее, побежали и рассказали в городе и в селениях. И вышли видеть происшедшее, и пришедши к Иисусу нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом уме, и ужаснулись. Видевшие же рассказали им как исцелился бесновавшийся”.“‘And there was there one herd of many swine feeding on the mountain; and they besought him that he would suffer them to enter into them. And he suffered them. “‘Then went the devils out of the man and entered into the swine; and the herd ran violently down a steep place into the lake, and were choked.
“‘When they that fed them saw what was done, they fled, and went and told it in the city and in the country.
“‘Then they went out to see what was done; and came to Jesus and found the man, out of whom the devils were departed, sitting at the feet of Jesus, clothed, and in his right mind; and they were afraid.’”
– Друг мой, – произнес Степан Трофимович в большом волнении, – savez-vous, это чудесное и… необыкновенное место было мне всю жизнь камнем преткновения… dans ce livre… так что я это место еще с детства упомнил. Теперь же мне пришла одна мысль; une comparaison. Мне ужасно много приходит теперь мыслей: видите, это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней – это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! Oui, cette Russie, que j’aimais toujours. Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности… и сами будут проситься войти в свиней. Да и вошли уже может быть! Это мы, мы и те, и Петруша… et les autres avec lui, и я может быть первый, во главе, и мы бросимся, безумные и взбесившиеся, со скалы в море и все потонем, и туда нам дорога, потому что нас только на это ведь и хватит. Но больной исцелится и “сядет у ног Иисусовых”… и будут все глядеть с изумлением… Милая, vous comprendrez après, а теперь это очень волнует меня… Vous comprendrez après… Nous comprendrons ensemble.“My friend,” said Stepan Trofimovitch in great excitement “savez-vous, that wonderful and … extraordinary passage has been a stumbling-block to me all my life … dans ce livre.… so much so that I remembered those verses from childhood. Now an idea has occurred to me; une comparaison. A great number of ideas keep coming into my mind now. You see, that’s exactly like our Russia, those devils that come out of the sick man and enter into the swine. They are all the sores, all the foul contagions, all the impurities, all the devils great and small that have multiplied in that great invalid, our beloved Russia, in the course of ages and ages. Oui, cette Russie que j’aimais toujours. But a great idea and a great Will will encompass it from on high, as with that lunatic possessed of devils … and all those devils will come forth, all the impurity, all the rottenness that was putrefying on the surface … and they will beg of themselves to enter into swine; and indeed maybe they have entered into them already! They are we, we and those … and Petrusha and les autres avec lui … and I perhaps at the head of them, and we shall cast ourselves down, possessed and raving, from the rocks into the sea, and we shall all be drowned—and a good thing too, for that is all we are fit for. But the sick man will be healed and ‘will sit at the feet of Jesus,’ and all will look upon him with astonishment.… My dear, vous comprendrez après, but now it excites me very much.… Vous comprendrez après. Nous comprendrons ensemble.”
С ним сделался бред, и он наконец потерял сознание. Так продолжалось и весь следующий день. Софья Матвеевна сидела подле него и плакала, не спала почти совсем уже третью ночь и избегала показываться на глаза хозяевам, которые, она предчувствовала, что-то уже начинали предпринимать. Избавление последовало лишь на третий день. На утро Степан Трофимович очнулся, узнал ее и протянул ей руку. Она перекрестилась с надеждою. Ему хотелось посмотреть в окно: “Tiens, un lac, – проговорил он; – ax боже мой, я еще и не видал его…” В эту минуту у подъезда избы прогремел чей-то экипаж и в доме поднялась чрезвычайная суматоха.He sank into delirium and at last lost consciousness. So it went on all the following day. Sofya Matveyevna sat beside him, crying. She scarcely slept at all for three nights, and avoided seeing the people of the house, who were, she felt, beginning to take some steps. Deliverance only came on the third day. In the morning Stepan Trofimovitch returned to consciousness, recognised her, and held out his hand to her. She crossed herself hopefully. He wanted to look out of the window. “Tiens, un lac!” he said. “Good heavens, I had not seen it before!…” At that moment there was the rumble of a carriage at the cottage door and a great hubbub in the house followed.
III.III.
То была сама Варвара Петровна, прибывшая в четырехместной карете, четверней, с двумя лакеями и с Дарьей Павловной. Чудо совершилось просто: умиравший от любопытства Анисим, прибыв в город, зашел-таки на другой день в дом Варвары Петровны и разболтал прислуге, что встретил Степана Трофимовича одного в деревне, что видели его мужики на большой дороге одного, пешком, а что отправился он в Спасов, на Устьево, уже вдвоем с Софьей Матвеевной. Так как Варвара Петровна, с своей стороны, уже страшно тревожилась и разъискивала как могла своего беглого друга, то об Анисиме ей тотчас же доложили. Выслушав его и главное о подробностях отъезда в Устьево вместе с какою-то Софьей Матвеевной в одной бричке, она мигом собралась и по горячему следу прикатила сама в Устьево. О болезни его она еще не имела понятия.It was Varvara Petrovna herself. She had arrived, with Darya Pavlovna, in a closed carriage drawn by four horses, with two footmen. The marvel had happened in the simplest way: Anisim, dying of curiosity, went to Varvara Petrovna’s the day after he reached the town and gossiped to the servants, telling them he had met Stepan Trofimovitch alone in a village, that the latter had been seen by peasants walking by himself on the high road, and that he had set off for Spasov by way of Ustyevo accompanied by Sofya Matveyevna. As Varvara Petrovna was, for her part, in terrible anxiety and had done everything she could to find her fugitive friend, she was at once told about Anisim. When she had heard his story, especially the details of the departure for Ustyevo in a cart in the company of some Sofya Matveyevna, she instantly got ready and set off post-haste for Ustyevo herself.
Раздался суровый и повелительный ее голос; даже хозяева струсили. Она остановилась лишь осведомиться и расспросить, уверенная, что Степан Трофимович давно уже в Спасове; узнав же, что он тут и болен, в волнении вступила в избу.Her stern and peremptory voice resounded through the cottage; even the landlord and his wife were intimidated. She had only stopped to question them and make inquiries, being persuaded that Stepan Trofimovitch must have reached Spasov long before. Learning that he was still here and ill, she entered the cottage in great agitation.
– Ну, где тут он? А, это ты! – крикнула она, увидав Софью Матвеевну, как раз в ту самую минуту показавшуюся на пороге из второй комнаты; – я по твоему бесстыжему лицу догадалась, что это ты. Прочь, негодяйка! Чтобы сейчас духа ее не было в доме! Выгнать ее, не то, мать моя, я тебя в острог навек упрячу. Стеречь ее пока в другом доме. Она уже в городе сидела раз в остроге, еще посидит. И прошу тебя, хозяин, не сметь никого впускать, пока я тут. Я генеральша Ставрогина и занимаю весь дом. А ты, голубушка, мне во всем дашь отчет.“Well, where is he? Ah, that’s you!” she cried, seeing Sofya Matveyevna, who appeared at that very instant in the doorway of the next room. “I can guess from your shameless face that it’s you. Go away, you vile hussy! Don’t let me find a trace of her in the house! Turn her out, or else, my girl, I’ll get you locked up for good. Keep her safe for a time in another house. She’s been in prison once already in the town; she can go back there again. And you, my good man, don’t dare to let anyone in while I am here, I beg of you. I am Madame Stavrogin, and I’ll take the whole house. As for you, my dear, you’ll have to give me a full account of it all.”
Знакомые звуки потрясли Степана Трофимовича. Он затрепетал. Но она уже вступила за перегородку. Сверкая глазами, подтолкнула она ногой стул и, откинувшись на спинку, прокричала Даше:The familiar sounds overwhelmed Stepan Trofimovitch. He began to tremble. But she had already stepped behind the screen. With flashing eyes she drew up a chair with her foot, and, sinking back in it, she shouted to Dasha:
– Выйди пока вон, побудь у хозяев. Что за любопытство? Да двери-то покрепче затвори за собой.“Go away for a time! Stay in the other room. Why are you so inquisitive? And shut the door properly after you.”
Несколько времени она молча и каким-то хищным взглядом всматривалась в испуганное его лицо.For some time she gazed in silence with a sort of predatory look into his frightened face.
– Ну, как поживаете, Степан Трофимович? Каково погуляли?-вырвалось вдруг у нее с яростною иронией.“Well, how are you getting on, Stepan Trofimovitch? So you’ve been enjoying yourself?” broke from her with ferocious irony.
– Chère, – залепетал не помня себя Степан Трофимович, – я узнал русскую действительную жизнь… Et je prècherai l’Evangile…“Chère,” Stepan Trofimovitch faltered, not knowing what he was saying, “I’ve learnt to know real life in Russia … et je prêcherai l’Evangile.”
– О бесстыдный, неблагородный человек! – возопила она вдруг, сплеснув руками. – Мало вам было осрамить меня, вы связались… О, старый, бесстыжий развратник!“Oh, shameless, ungrateful man!” she wailed suddenly, clasping her hands. “As though you had not disgraced me enough, you’ve taken up with … oh, you shameless old reprobate!”
– Chère…“Chère …”
У него пресекся голос, и он ничего не мог вымолвить, а только смотрел, вытаращив глаза от ужаса.His voice failed him and he could not articulate a syllable but simply gazed with eyes wide with horror.
– Кто она такая?“Who is she?”
– C’est un angе… C’êtait plus qu’un ange pour moi, она всю ночь… О, не кричите, не пугайте ее, chère, chère…“C’est un ange; c’était plus qu’un ange pour moi. She’s been all night … Oh, don’t shout, don’t frighten her, chère, chère …”
Варвара Петровна вдруг гремя вскочила со стула; раздался ее испуганный крик: “воды, воды!” Он хоть и очнулся, но он всё еще дрожала от страху и бледная смотрела на исказившееся его лицо: тут только в первый раз догадалась она о размерах его болезни.With a loud noise, Varvara Petrovna pushed back her chair, uttering a loud cry of alarm. “Water, water!”
Though he returned to consciousness, she was still shaking with terror, and, with pale cheeks, looked at his distorted face. It was only then, for the first time, that she guessed the seriousness of his illness.
– Дарья, – зашептала она вдруг Дарье Павловне, – немедленно за доктором, за Зальцфишем; пусть едет сейчас Егорыч; пусть наймет здесь лошадей, а из города возьмет другую карету. Чтобы к ночи быть тут.“Darya,” she whispered suddenly to Darya Pavlovna, “send at once for the doctor, for Salzfish; let Yegorytch go at once. Let him hire horses here and get another carriage from the town. He must be here by night.”
Даша бросилась исполнять приказание. Степан Трофимович смотрел всё тем же вытаращенным, испуганным взглядом; побелевшие губы его дрожали.Dasha flew to do her bidding. Stepan Trofimovitch still gazed at her with the same wide-open, frightened eyes; his blanched lips quivered.
– Подожди, Степан Трофимович, подожди, голубчик! – уговаривала она его как ребенка; – ну подожди же, подожди, вот Дарья воротится и… Ах, боже мой, хозяйка, хозяйка, да приди хоть ты, матушка!“Wait a bit, Stepan Trofimovitch, wait a bit, my dear!” she said, coaxing him like a child. “There, there, wait a bit! Darya will come back and … My goodness, the landlady, the landlady, you come, anyway, my good woman!”
В нетерпении она побежала сама к хозяйке.In her impatience she ran herself to the landlady.
– Сейчас, сию минуту эту опять назад. Воротить ее, воротить!“Fetch that woman back at once, this minute. Bring her back, bring her back!”
К счастию, Софья Матвеевна не успела еще выбраться из дому и только выходила из ворот с своим мешком и узелком. Ее вернули. Она так была испугана, что даже ноги и руки ее тряслись. Варвара Петровна схватила ее за руку, как коршун цыпленка, и стремительно потащила к Степану Трофимовичу.Fortunately Sofya Matveyevna had not yet had time to get away and was only just going out of the gate with her pack and her bag. She was brought back. She was so panic-stricken that she was trembling in every limb. Varvara Petrovna pounced on her like a hawk on a chicken, seized her by the hand and dragged her impulsively to Stepan Trofimovitch.
– Ну, вот она вам. Не съела же я ее. Вы думали, что я ее так и съела.“Here, here she is, then. I’ve not eaten her. You thought I’d eaten her.”
Степан Трофимович схватил Варвару Петровну за руку, поднес ее к своим глазам и залился слезами, навзрыд, болезненно, припадочно.Stepan Trofimovitch clutched Varvara Petrovna’s hand, raised it to his eyes, and burst into tears, sobbing violently and convulsively.
– Ну успокойся, успокойся, ну голубчик мой, ну батюшка! Ах боже мой, да ус-по-кой-тесь же! – крикнула она неистово. – О, мучитель, мучитель, вечный мучитель мой!“There, calm yourself, there, there, my dear, there, poor dear man! Ach, mercy on us! Calm yourself, will you?” she shouted frantically. “Oh, you bane of my life!”
– Милая, – пролепетал наконец Степан Трофимович, обращаясь к Софье Матвеевне, – побудьте, милая, там, я что-то хочу здесь сказать…“My dear,” Stepan Trofimovitch murmured at last, addressing Sofya Matveyevna, “stay out there, my dear, I want to say something here.…”
Софья Матвеевна тотчас же поспешила выйти.Sofya Matveyevna hurried out at once.
– Cherie… cherie… – задыхался он.“Chérie … chérie …” he gasped.
– Подождите говорить, Степан Трофимович, подождите немного, пока отдохнете. Вот вода. Да по-дож-ди-те же!“Don’t talk for a bit, Stepan Trofimovitch, wait a little till you’ve rested. Here’s some water. Do wait, will you!”
Она села опять на стул. Степан Трофимович крепко держал ее за руку. Долго она не позволяла ему говорить. Он поднес руку ее к губам и стал целовать. Она стиснула зубы, смотря куда-то в угол.She sat down on the chair again. Stepan Trofimovitch held her hand tight. For a long while she would not allow him to speak. He raised her hand to his lips and fell to kissing it. She set her teeth and looked away into the corner of the room.
– Je vous aimais! – вырвалось у него наконец. Никогда не слыхала она от него такого слова, так выговоренного.“Je vous aimais,” broke from him at last. She had never heard such words from him, uttered in such a voice.
– Гм, – промычала она в ответ.“H’m!” she growled in response.
– Je vous aimais toute ma vie… vingt ans!“Je vous aimais toute ma vie … vingt ans!”
Она всё молчала – минуты две, три.She remained silent for two or three minutes.
– А как к Даше готовился, духами опрыскался… – проговорила она вдруг страшным шопотом. Степан Трофимович так и обомлел.“And when you were getting yourself up for Dasha you sprinkled yourself with scent,” she said suddenly, in a terrible whisper. Stepan Trofimovitch was dumbfounded.
– Новый галстук надел…“You put on a new tie …”
< < <> > >
Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение
https://www.Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.
Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles