Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Бесы. Роман Федора Достоевского
| Бесы. Роман Федора Достоевского | Demons, by Fyodor Dostoevsky |
| < < < | |
| ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ | PART III |
| Глава VII | Chapter VII |
| Опять молчание минуты на две. | Again silence for two minutes. |
| – Сигарку помните? | “Do you remember the cigar?” |
| – Друг мой, – прошамкал было он в ужасе. | “My friend,” he faltered, overcome with horror. |
| – Сигарку, вечером, у окна… месяц светил… после беседки… в Скворешниках? Помнишь ли, помнишь ли, – вскочила она с места, схватив за оба угла его подушку и потрясая ее вместе с его головой. – Помнишь ли, пустой, пустой, бесславный, малодушный, вечно, вечно пустой человек! – шипела она своим яростным шопотом, удерживаясь от крику. Наконец бросила его и упала на стул, закрыв руками лицо. – Довольно! – отрезала она выпрямившись. – Двадцать лет прошло, не воротишь; дура и я. | “That cigar at the window in the evening … the moon was shining … after the arbour … at Skvoreshniki? Do you remember, do you remember?” She jumped up from her place, seized his pillow by the corners and shook it with his head on it. “Do you remember, you worthless, worthless, ignoble, cowardly, worthless man, always worthless!” she hissed in her furious whisper, restraining herself from speaking loudly. At last she left him and sank on the chair, covering her face with her hands. “Enough!” she snapped out, drawing herself up. “Twenty years have passed, there’s no calling them back. I am a fool too.” Akirill.com |
| – Je vous aimais, – сложил он опять руки. | “Je vous aimais.” He clasped his hands again. |
| – Да что ты мне всё aimais да aimais! Довольно! – вскочила она опять. – И если вы теперь сейчас не заснете, то я… Вам нужен покой; спать, сейчас спать, закройте глаза. Ах, боже мой, он может быть завтракать хочет! Что вы едите? Что он ест? Ах, боже мой, где та? Где она? | “Why do you keep on with your aimais and aimais? Enough!” she cried, leaping up again. “And if you don’t go to sleep at once I’ll … You need rest; go to sleep, go to sleep at once, shut your eyes. Ach, mercy on us, perhaps he wants some lunch! What do you eat? What does he eat? Ach, mercy on us! Where is that woman? Where is she?” |
| Началась было суматоха. Но Степан Трофимович слабым голосом пролепетал, что он действительно бы заснул une heure, а там – un bouillon, un thé… enfin il est si heureux. | There was a general bustle again. But Stepan Trofimovitch faltered in a weak voice that he really would like to go to sleep une heure, and then un bouillon, un thé.… enfin il est si heureux. |
| Он лег и, действительно, как будто заснул (вероятно, притворился). Варвара Петровна подождала и на цыпочках вышла из-за перегородки. | He lay back and really did seem to go to sleep (he probably pretended to). Varvara Petrovna waited a little, and stole out on tiptoe from behind the partition. |
| Она уселась в хозяйской комнате, хозяев выгнала и приказала Даше привести к себе ту. Начался серьезный допрос. | She settled herself in the landlady’s room, turned out the landlady and her husband, and told Dasha to bring her that woman. There followed an examination in earnest. |
| – Расскажи теперь, матушка, все подробности; садись подле, так. Ну? | “Tell me all about it, my good girl. Sit down beside me; that’s right. Well?” |
| – Я Степана Трофимовича встретила… | “I met Stepan Trofimovitch …” |
| – Стой, молчи. Предупреждаю тебя, что если ты что соврешь или утаишь, то я из-под земли тебя выкопаю. Ну? | “Stay, hold your tongue! I warn you that if you tell lies or conceal anything, I’ll ferret it out. Well?” |
| – Я со Степаном Трофимовичем… как только я пришла в Хатово-с… – почти задыхалась Софья Матвеевна… | “Stepan Trofimovitch and I … as soon as I came to Hatovo …” Sofya Matveyevna began almost breathlessly. |
| – Стой, молчи, подожди; чего забарабанила? Во-первых, сама ты что за птица? | “Stay, hold your tongue, wait a bit! Why do you gabble like that? To begin with, what sort of creature are you?” |
| Та рассказала ей кое-как, впрочем в самых коротких словах, о себе, начиная с Севастополя. Варвара Петровна выслушала молча, выпрямившись на стуле, строго и упорно смотря прямо в глаза рассказчице. | Sofya Matveyevna told her after a fashion, giving a very brief account of herself, however, beginning with Sevastopol. Varvara Petrovna listened in silence, sitting up erect in her chair, looking sternly straight into the speaker’s eyes. |
| – Чего ты такая запуганная? Чего ты в землю смотришь? – Я люблю таких, которые смотрят прямо и со мною спорят. Продолжай. | “Why are you so frightened? Why do you look at the ground? I like people who look me straight in the face and hold their own with me. Go on.” |
| Она досказала о встрече, о книжках, о том, как Степан Трофимович потчевал бабу водкой… | She told of their meeting, of her books, of how Stepan Trofimovitch had regaled the peasant woman with vodka … |
| – Так, так, не забывай ни малейшей подробности, – ободрила Варвара Петровна. Наконец, о том, как поехали и как Степан Трофимович всё говорил “уже совсем больные-с”, а здесь всю жизнь, с самого первоначалу, несколько даже часов рассказывали. | “That’s right, that’s right, don’t leave out the slightest detail,” Varvara Petrovna encouraged her. At last she described how they had set off, and how Stepan Trofimovitch had gone on talking, “really ill by that time,” and here had given an account of his life from the very beginning, talking for some hours. |
| – Расскажи про жизнь. | “Tell me about his life.” |
| Софья Матвеевна вдруг запнулась и совсем стала в тупик. | Sofya Matveyevna suddenly stopped and was completely nonplussed. |
| – Ничего я тут не умею сказать-с, – промолвила она чуть не плача, – да и не поняла я почти ничего-с. | “I can’t tell you anything about that, madam,” she brought out, almost crying; “besides, I could hardly understand a word of it.” |
| – Врешь; – не могла совсем ничего не понять. | “Nonsense! You must have understood something.” |
| – Про одну черноволосую знатную даму долго рассказывали-с, – покраснела ужасно Софья Матвеевна, заметив впрочем белокурые волосы Варвары Петровны и совершенное несходство ее с “брюнеткой”. | “He told a long time about a distinguished lady with black hair.” Sofya Matveyevna flushed terribly though she noticed Varvara Petrovna’s fair hair and her complete dissimilarity with the “brunette” of the story. |
| – Черноволосую? – Что же именно? Ну говори! | “Black-haired? What exactly? Come, speak!” |
| – О том, как эта знатная дама уж очень были в них влюблены-с, во всю жизнь, двадцать целых лет; но всё не смели открыться и стыдились пред ними, потому что уж очень были полны-с… | “How this grand lady was deeply in love with his honour all her life long and for twenty years, but never dared to speak, and was shamefaced before him because she was a very stout lady.…” |
| – Дурак! – задумчиво, но решительно отрезала Варвара Петровна. | “The fool!” Varvara Petrovna rapped out thoughtfully but resolutely. |
| Софья Матвеевна совсем уже плакала. | Sofya Matveyevna was in tears by now. |
| – Ничего я тут не умею хорошо рассказать, потому сама в большом страхе за них была и понять не могла, так как они такие умные люди… | “I don’t know how to tell any of it properly, madam, because I was in a great fright over his honour; and I couldn’t understand, as he is such an intellectual gentleman.” |
| – Об уме его не такой вороне как ты судить. Руку предлагал? | “It’s not for a goose like you to judge of his intellect. Did he offer you his hand?” |
| Рассказчица затрепетала. | The speaker trembled. |
| – Влюбился в тебя? – Говори! Предлагал тебе руку? – прикрикнула Варвара Петровна. | “Did he fall in love with you? Speak! Did he offer you his hand?” Varvara Petrovna shouted peremptorily. |
| – Почти что так оно было-с, – всплакнула она. – Только я всё это за ничто приняла, по их болезни, – прибавила она твердо, подымая глаза. | “That was pretty much how it was,” she murmured tearfully. “But I took it all to mean nothing, because of his illness,” she added firmly, raising her eyes. |
| – Как тебя зовут: имя-отчество? | “What is your name?” |
| – Софья Матвеевна-с. | “Sofya Matveyevna, madam.” |
| – Ну так знай ты, Софья Матвеевна, что это самый дрянной, самый пустой человечишко… Господи, господи! За негодяйку меня почитаешь? | “Well, then, let me tell you, Sofya Matveyevna, that he is a wretched and worthless little man.… Good Lord! Do you look upon me as a wicked woman?” Akirill.com |
| Та выпучила глаза. | Sofya Matveyevna gazed open-eyed. |
| – За негодяйку, за тиранку? – Его жизнь сгубившую? | “A wicked woman, a tyrant? Who has ruined his life?” |
| – Как же это можно-с, когда вы сами плачете-с? | “How can that be when you are crying yourself, madam?” |
| У Варвары Петровны действительно стояли слезы в глазах. | Varvara Petrovna actually had tears in her eyes. |
| – Ну садись, садись, не пугайся. – Посмотри мне еще раз в глаза, прямо; чего закраснелась? Даша, поди сюда, смотри на нее: как ты думаешь, у ней сердце чистое… | “Well, sit down, sit down, don’t be frightened. Look me straight in the face again. Why are you blushing? Dasha, come here. Look at her. What do you think of her? Her heart is pure.…” |
| И к удивлению, а может еще к большему страху Софьи Матвеевны, она вдруг потрепала ее по щеке. | And to the amazement and perhaps still greater alarm of Sofya Matveyevna, she suddenly patted her on the cheek. |
| – Жаль только, что дура. Не по летам дура. Хорошо, милая, я тобою займусь. Вижу, что всё это вздор. Живи пока подле, квартиру тебе наймут, а от меня тебе стол и всё… пока спрошу. | “It’s only a pity she is a fool. Too great a fool for her age. That’s all right, my dear, I’ll look after you. I see that it’s all nonsense. Stay near here for the time. A room shall be taken for you and you shall have food and everything else from me … till I ask for you.” |
| Софья Матвеевна заикнулась-было в испуге, что ей надо спешить. | Sofya Matveyevna stammered in alarm that she must hurry on. |
| – Некуда тебе спешить. – Книги твои все покупаю, а ты сиди здесь. Молчи, без отговорок. Ведь если б я не приехала, ты бы всё равно его не оставила? | “You’ve no need to hurry. I’ll buy all your books, and meantime you stay here. Hold your tongue; don’t make excuses. If I hadn’t come you would have stayed with him all the same, wouldn’t you?” |
| – Ни за что бы их я не оставила-с, – тихо и твердо промолвила Софья Матвеевна, утирая глаза. | “I wouldn’t have left him on any account,” Sofya Matveyevna brought out softly and firmly, wiping her tears. |
| Доктора Зальцфиша привезли уже поздно ночью. Это был весьма почтенный старичок и довольно опытный практик, недавно потерявший у нас, вследствие какой-то амбициозной ссоры с своим начальством, свое служебное место. Варвара Петровна в тот же миг изо всех сил начала ему “протежировать”. Он осмотрел больного внимательно, расспросил, и осторожно объявил Варваре Петровне, что состояние “страждущего” весьма сомнительно, вследствие происшедшего осложнения болезни, и что надо ожидать “всего даже худшего”. Варвара Петровна, в двадцать лет отвыкшая даже от мысли о чем-нибудь серьезном и решительном во всем, что исходило лично от Степана Трофимовича, была глубоко потрясена, даже побледнела: | It was late at night when Doctor Salzfish was brought. He was a very respectable old man and a practitioner of fairly wide experience who had recently lost his post in the service in consequence of some quarrel on a point of honour with his superiors. Varvara Petrovna instantly and actively took him under her protection. He examined the patient attentively, questioned him, and cautiously pronounced to Varvara Petrovna that “the sufferer’s” condition was highly dubious in consequence of complications, and that they must be prepared “even for the worst.” Varvara Petrovna, who had during twenty years got accustomed to expecting nothing serious or decisive to come from Stepan Trofimovitch, was deeply moved and even turned pale. |
| – Неужто никакой надежды? | “Is there really no hope?” |
| – Возможно ли, чтобы не было отнюдь и совершенно никакой надежды, но… | “Can there ever be said to be absolutely no hope? But …” |
| Она не ложилась спать всю ночь и едва дождалась утра. Лишь только больной открыл глаза и пришел в память (он всё пока был в памяти, хотя с каждым часом ослабевал), приступила к нему с самым решительным видом: | She did not go to bed all night, and felt that the morning would never come. As soon as the patient opened his eyes and returned to consciousness (he was conscious all the time, however, though he was growing weaker every hour), she went up to him with a very resolute air. |
| – Степан Трофимович, надо всё предвидеть. – Я послала за священником. Вы обязаны исполнять долг… | “Stepan Trofimovitch, one must be prepared for anything. I’ve sent for a priest. You must do what is right.…” |
| Зная его убеждения, она чрезвычайно боялась отказа. Он посмотрел с удивлением. | Knowing his convictions, she was terribly afraid of his refusing. He looked at her with surprise. |
| – Вздор, вздор! – возопила она, думая, что он уже отказывается: – теперь не до шалостей. Довольно дурачились | “Nonsense, nonsense!” she vociferated, thinking he was already refusing. “This is no time for whims. You have played the fool enough.” |
| – Но… разве я так уже болен? | “But … am I really so ill, then?” |
| Он задумчиво согласился. И вообще я с большим удивлением узнал потом от Варвары Петровны, что нисколько не испугался смерти. Может быть просто не поверил и продолжал считать свою болезнь пустяками. | He agreed thoughtfully. And indeed I was much surprised to learn from Varvara Petrovna afterwards that he showed no fear of death at all. Possibly it was that he simply did not believe it, and still looked upon his illness as a trifling one. |
| Он исповедывался и причастился весьма охотно. Все, и Софья Матвеевна, и даже слуги, пришли поздравить его с приобщением святых таин. Все до единого сдержанно плакали, смотря на его осунувшееся и изнеможенное лицо и побелевшие, вздрагивавшие губы. | He confessed and took the sacrament very readily. Every one, Sofya Matveyevna, and even the servants, came to congratulate him on taking the sacrament. They were all moved to tears looking at his sunken and exhausted face and his blanched and quivering lips. |
| – Oui, mes amis, и я удивляюсь только, что вы так… хлопочете. Завтра я вероятно встану, и мы… отправимся… Toute cette cérémonie… которой я, разумеется, отдаю всё должное… была… | “Oui, mes amis, and I only wonder that you … take so much trouble. I shall most likely get up to-morrow, and we will … set off.… Toute cette cérémonie … for which, of course, I feel every proper respect … was …” |
| – Прошу вас, батюшка, непременно остаться с больным, – быстро остановила Варвара Петровна разоблачившегося уже священника. – Как только обнесут чай, прошу вас немедленно заговорить про божественное, чтобы поддержать в нем веру. | “I beg you, father, to remain with the invalid,” said Varvara Petrovna hurriedly, stopping the priest, who had already taken off his vestments. “As soon as tea has been handed, I beg you to begin to speak of religion, to support his faith.” |
| Священник заговорил; все сидели или стояли около постели больного. | The priest spoke; every one was standing or sitting round the sick-bed. |
| – В наше греховное время, – плавно начал священник, с чашкой чая в руках, – вера во всевышнего есть единственное прибежище рода человеческого во всех скорбях и испытаниях жизни, равно как в уповании вечного блаженства, обетованного праведникам. | “In our sinful days,” the priest began smoothly, with a cup of tea in his hand, “faith in the Most High is the sole refuge of the race of man in all the trials and tribulations of life, as well as its hope for that eternal bliss promised to the righteous.” |
| Степан Трофимович как будто весь оживился; тонкая усмешка скользнула на губах его. | Stepan Trofimovitch seemed to revive, a subtle smile strayed on his lips. |
| – Mon pére, je vous remercie, et vous êtes bien bon, mais… | “Mon père, je vous remercie et vous êtes bien bon, mais …” |
| – Совсем не mais, вовсе не mais! – воскликнула Варвара Петровна, срываясь со стула. – Батюшка, – обратилась она к священнику, – это, это такой человек, это такой человек… его через час опять переисповедать надо будет! Вот какой это человек! | “No mais about it, no mais at all!” exclaimed Varvara Petrovna, bounding up from her chair. “Father,” she said, addressing the priest, “he is a man who … he is a man who … You will have to confess him again in another hour! That’s the sort of man he is.” |
| Степан Трофимович сдержанно улыбнулся: | Stepan Trofimovitch smiled faintly. |
| – Друзья мои, – проговорил он, – бог уже потому мне необходим, что это единственное существо, которое можно вечно любить… | “My friends,” he said, “God is necessary to me, if only because He is the only being whom one can love eternally.” |
| В самом ли деле он уверовал, или величественная церемония совершенного таинства потрясла его и возбудила художественную восприимчивость его натуры, но он твердо и, говорят, с большим чувством произнес несколько слов прямо в разрез многому из его прежних убеждений. | Whether he was really converted, or whether the stately ceremony of the administration of the sacrament had impressed him and stirred the artistic responsiveness of his temperament or not, he firmly and, I am told, with great feeling uttered some words which were in flat contradiction with many of his former convictions. |
| – Мое бессмертие уже потому необходимо, что бог не захочет сделать неправды и погасить совсем огонь раз возгоревшейся к нему любви в моем сердце. И что дороже любви? Любовь выше бытия, любовь венец бытия, и как же возможно, чтобы бытие было ей неподклонно? Если я полюбил его и обрадовался любви моей – возможно ли, чтоб он погасил и меня и радость мою и обратил нас в нуль? Если есть бог, то и я бессмертен! Voilа ma profession de foi | “My immortality is necessary if only because God will not be guilty of injustice and extinguish altogether the flame of love for Him once kindled in my heart. And what is more precious than love? Love is higher than existence, love is the crown of existence; and how is it possible that existence should not be under its dominance? If I have once loved Him and rejoiced in my love, is it possible that He should extinguish me and my joy and bring me to nothingness again? If there is a God, then I am immortal. Voilà ma profession de foi.” |
| – Бог есть, Степан Трофимович, уверяю вас, что есть, – умоляла Варвара Петровна, – отрекитесь, бросьте все ваши глупости хоть раз в жизни! (она, кажется, не совсем поняла его profession de foi). | “There is a God, Stepan Trofimovitch, I assure you there is,” Varvara Petrovna implored him. “Give it up, drop all your foolishness for once in your life!” (I think she had not quite understood his profession de foi.) |
| – Друг мой, – одушевлялся он более и более, хотя голос его часто прерывался, – друг мой, когда я понял… эту подставленную ланиту, я… я тут же и еще кой-что понял… J’ai menti toute ma vie, всю, всю жизнь! я бы хотел… впрочем завтра… Завтра мы все отправимся. | “My friend,” he said, growing more and more animated, though his voice broke frequently, “as soon as I understood … that turning of the cheek, I … understood something else as well. J’ai menti toute ma vie, all my life, all! I should like … but that will do to-morrow.… To-morrow we will all set out.” |
| Варвара Петровна заплакала. Он искал кого-то глазами. | Varvara Petrovna burst into tears. He was looking about for someone. |
| – Вот она, она здесь! – схватила она и подвела к нему за руку Софью Матвеевну. Он умиленно улыбнулся. | “Here she is, she is here!” She seized Sofya Matveyevna by the hand and led her to him. He smiled tenderly. |
| – О, я бы очень желал опять жить! – воскликнул он с чрезвычайным приливом энергии. – Каждая минута, каждое мгновение жизни должны быть блаженством человеку… должны, непременно должны! Это обязанность самого человека так устроить; это его закон – скрытый, но существующий непременно… О, я бы желал видеть Петрушу… и их всех… и Шатова! | “Oh, I should dearly like to live again!” he exclaimed with an extraordinary rush of energy. “Every minute, every instant of life ought to be a blessing to man … they ought to be, they certainly ought to be! It’s the duty of man to make it so; that’s the law of his nature, which always exists even if hidden.… Oh, I wish I could see Petrusha … and all of them … Shatov …” |
| Замечу, что о Шатове еще ничего не знали, ни Дарья Павловна, ни Варвара Петровна, ни даже Зальцфиш, последним прибывший из города. | I may remark that as yet no one had heard of Shatov’s fate—not Varvara Petrovna nor Darya Pavlovna, nor even Salzfish, who was the last to come from the town. |
| Степан Трофимович волновался более и более, болезненно, не по силам. | Stepan Trofimovitch became more and more excited, feverishly so, beyond his strength. |
| – Одна уже всегдашняя мысль о том, что существует нечто безмерно справедливейшее и счастливейшее чем я, уже наполняет и меня всего безмерным умилением и – славой, – о, кто бы я ни был, что бы ни сделал! Человеку гораздо необходимее собственного счастья знать и каждое мгновение веровать в то, что есть где-то уже совершенное и спокойное счастье, для всех и для всего… Весь закон бытия человеческого лишь в том, чтобы человек всегда мог преклониться пред безмерно великим. Если лишить людей безмерно великого, то не станут они жить, и умрут в отчаянии. Безмерное и бесконечное так же необходимо человеку, как и та малая планета, на которой он обитает… Друзья мои, все, все: да здравствует Великая Мысль! Вечная, безмерная Мысль! Всякому человеку, кто бы он ни был, необходимо преклониться пред тем, что есть Великая Мысль. Даже самому глупому человеку необходимо хотя бы нечто великое. Петруша… О, как я хочу увидеть их всех опять! Они не знают, не знают, что и в них заключена всё та же вечная великая Мысль | “The mere fact of the ever present idea that there exists something infinitely more just and more happy than I am fills me through and through with tender ecstasy—and glorifies me—oh, whoever I may be, whatever I have done! What is far more essential for man than personal happiness is to know and to believe at every instant that there is somewhere a perfect and serene happiness for all men and for everything.… The one essential condition of human existence is that man should always be able to bow down before something infinitely great. If men are deprived of the infinitely great they will not go on living and will die of despair. The Infinite and the Eternal are as essential for man as the little planet on which he dwells. My friends, all, all: hail to the Great Idea! The Eternal, Infinite Idea! It is essential to every man, whoever he may be, to bow down before what is the Great Idea. Even the stupidest man needs something great. Petrusha … oh, how I want to see them all again! They don’t know, they don’t know that that same Eternal, Grand Idea lies in them all!” |
| Доктор Зальцфиш не был при церемонии. Войдя внезапно, он пришел в ужас и разогнал собрание, настаивая, чтобы больного не волновали. | Doctor Salzfish was not present at the ceremony. Coming in suddenly, he was horrified, and cleared the room, insisting that the patient must not be excited. |
| Степан Трофимович скончался три дня спустя, но уже в совершенном беспамятстве. Он как-то тихо угас, точно догоревшая свеча. Варвара Петровна, совершив на месте отпевание, перевезла тело своего бедного друга в Скворешники. Могила его в церковной ограде и уже покрыта мраморною плитой, Надпись и решетка оставлены до весны. | Stepan Trofimovitch died three days later, but by that time he was completely unconscious. He quietly went out like a candle that is burnt down. After having the funeral service performed, Varvara Petrovna took the body of her poor friend to Skvoreshniki. His grave is in the precincts of the church and is already covered with a marble slab. The inscription and the railing will be added in the spring. |
| Всё отсутствие Варвары Петровны из города продолжалось дней восемь. Вместе с нею, рядом, в ее карете, прибыла и Софья Матвеевна, кажется, навеки у нее поселившаяся. Замечу, что едва лишь Степан Трофимович потерял сознание (в то же утро), как Варвара Петровна немедленно опять устранила Софью Матвеевну, совсем вон из избы, и ухаживала за больным сама, одна до конца; а только лишь он испустил дух, немедленно позвала ее. Никаких возражений ее, ужасно испуганной предложением (вернее приказанием) поселиться навеки в Скворешниках, она не хотела слушать. | Varvara Petrovna’s absence from town had lasted eight days. Sofya Matveyevna arrived in the carriage with her and seems to have settled with her for good. I may mention that as soon as Stepan Trofimovitch lost consciousness (the morning that he received the sacrament) Varvara Petrovna promptly asked Sofya Matveyevna to leave the cottage again, and waited on the invalid herself unassisted to the end, but she sent for her at once when he had breathed his last. Sofya Matveyevna was terribly alarmed by Varvara Petrovna’s proposition, or rather command, that she should settle for good at Skvoreshniki, but the latter refused to listen to her protests. |
| – Всё вздор! я сама буду с тобой ходить продавать Евангелие. Нет у меня теперь никого на свете! | “That’s all nonsense! I will go with you to sell the gospel. I have no one in the world now.” |
| – У вас, однако, есть сын, – заметил было Зальцфиш. | “You have a son, however,” Salzfish observed. |
| – Нет у меня сына! – отрезала Варвара Петровна и – словно напророчила. | “I have no son!” Varvara Petrovna snapped out—and it was like a prophecy. |
| ГЛАВА ВОСЬМАЯ. | CHAPTER VIII |
| Заключение. | CONCLUSION |
| I. | I. |
| Все совершившиеся бесчинства и преступления обнаружились с чрезвычайною быстротой, гораздо быстрее, чем предполагал Петр Степанович. Началось с того, что несчастная Марья Игнатьевна, в ночь убийства мужа, проснулась пред рассветом, хватилась его и пришла в неописанное волнение, не видя его подле себя. С ней ночевала нанятая тогда Ариной Прохоровной прислужница. Та никак не могла ее успокоить и, чуть лишь стало светать, побежала за самой Ариной Прохоровной, уверив больную, что та знает, где ее муж и когда он воротится. Между тем и Арина Прохоровна находилась тоже в некоторой заботе: она уже узнала от своего мужа о ночном подвиге в Скворешниках. Он воротился домой часу уже в одиннадцатом ночи, в ужасном состоянии и виде; ломая руки, бросился ничком на кровать и всё повторял, сотрясаясь от конвульсивных рыданий: “Это не то, не то; это совсем не то!” Разумеется, кончил тем, что признался приступившей к нему Арине Прохоровне во всем – впрочем только ей одной во всем доме. Та оставила его в постели, строго внушив, что “если хочет хныкать, то ревел бы в подушку, чтоб не слыхали, и что дурак он будет, если завтра покажет какой-нибудь вид”. Она таки призадумалась и тотчас же начала прибираться на всякий случай: лишние бумаги, книги, даже может быть прокламации, успела припрятать или истребить до тла. За всем тем рассудила, что собственно ей, ее сестре, тетке, студентке, а может быть и вислоухому братцу бояться очень-то нечего. Когда к утру прибежала за ней сиделка, она пошла к Марье Игнатьевне не задумавшись. Ей, впрочем, ужасно хотелось поскорее проведать, верно ли то, что вчера испуганным и безумным шопотом, похожим на бред, сообщил ей супруг о расчетах Петра Степановича, в видах общей пользы, на Кириллова. | ALL THE CRIMES AND VILLAINIES THAT had been perpetrated were discovered with extraordinary rapidity, much more quickly than Pyotr Stepanovitch had expected. To begin with, the luckless Marya Ignatyevna waked up before daybreak on the night of her husband’s murder, missed him and flew into indescribable agitation, not seeing him beside her. The woman who had been hired by Anna Prohorovna, and was there for the night, could not succeed in calming her, and as soon as it was daylight ran to fetch Arina Prohorovna herself, assuring the invalid that the latter knew where her husband was, and when he would be back. Meantime Arina Prohorovna was in some anxiety too; she had already heard from her husband of the deed perpetrated that night at Skvoreshniki. He had returned home about eleven o’clock in a terrible state of mind and body; wringing his hands, he flung himself face downwards on his bed and shaking with convulsive sobs kept repeating, “It’s not right, it’s not right, it’s not right at all!” He ended, of course, by confessing it all to Arina Prohorovna—but to no one else in the house. She left him on his bed, sternly impressing upon him that “if he must blubber he must do it in his pillow so as not to be overheard, and that he would be a fool if he showed any traces of it next day.” She felt somewhat anxious, however, and began at once to clear things up in case of emergency; she succeeded in hiding or completely destroying all suspicious papers, books, manifestoes perhaps. At the same time she reflected that she, her sister, her aunt, her sister-in-law the student, and perhaps even her long-eared brother had really nothing much to be afraid of. When the nurse ran to her in the morning she went without a second thought to Marya Ignatyevna’s. She was desperately anxious, moreover, to find out whether what her husband had told her that night in a terrified and frantic whisper, that was almost like delirium, was true—that is, whether Pyotr Stepanovitch had been right in his reckoning that Kirillov would sacrifice himself for the general benefit. |
| Но пришла она к Марье Игнатьевне уже поздно, отправив служанку и оставшись одна, та не вытерпела, встала с постели и, накинув на себя что попало под руку из одежи, кажется, очень что-то легкое и к сезону не подходящее, отправилась сама во флигель к Кириллову, соображая, что может быть он ей вернее всех сообщит о муже. Можно представить, как подействовало на родильницу то, что она там увидела. Замечательно, что она не прочла предсмертной записки Кириллова, лежавшей на столе, на виду, конечно в испуге проглядев ее вовсе. Она вбежала в свою светелку, схватила младенца и пошла с ним из дома по улице. Утро было сырое, стоял туман. Прохожих в такой глухой улице не встретилось. Она всё бежала, задыхаясь, по холодной и топкой грязи, и наконец начала стучаться в дома; в одном доме не отперли, в другом долго не отпирали; она бросила в нетерпении и начала стучаться в третий дом. Это был дом нашего купца Титова. Здесь она наделала большой суматохи, вопила и бессвязно уверяла, что “ее мужа убили”. Шатова и отчасти его историю у Титовых несколько знали: поражены были ужасом, что она, по ее словам, всего только сутки родивши, бегает в такой одеже и в такой холод по улицам, с едва прикрытым младенцем в руках. Подумали было сначала, что только в бреду, тем более, что никак не могли выяснить, кто убит: Кириллов или ее муж? Она, смекнув, что ей не верят, бросилась было бежать дальше, но ее остановили силой и, говорят, она страшно кричала и билась. Отправились в дом Филиппова, и через два часа самоубийство Кириллова и его предсмертная записка стали известны всему городу. Полиция приступила к родильнице, бывшей еще в памяти; тут-то и оказалось, что она записки Кириллова не читала, а почему именно заключила, что и муж ее убит – от нее не могли добиться. Она только кричала, что “коли тот убит, так и муж убит; они вместе были!” К полудню она впала в беспамятство, из которого уж и не выходила, и скончалась дня через три. Простуженный ребенок помер еще раньше ее. Арина Прохоровна, не найдя на месте Марьи Игнатьевны и младенца, и смекнув, что худо, хотела было бежать домой, но остановилась у ворот и послала сиделку “спросить во флигеле, у господина, не у них ли Марья Игнатьевна и не знает ли он чего о ней?” Посланница воротилась, неистово крича на всю улицу. Убедив ее не кричать и никому не объявлять, знаменитым аргументом: “засудят”, она улизнула со двора. | But she arrived at Marya Ignatyevna’s too late: when the latter had sent off the woman and was left alone, she was unable to bear the suspense; she got out of bed, and throwing round her the first garment she could find, something very light and unsuitable for the weather, I believe, she ran down to Kirillov’s lodge herself, thinking that he perhaps would be better able than anyone to tell her something about her husband. The terrible effect on her of what she saw there may well be imagined. It is remarkable that she did not read Kirillov’s last letter, which lay conspicuously on the table, overlooking it, of course, in her fright. She ran back to her room, snatched up her baby, and went with it out of the house into the street. It was a damp morning, there was a fog. She met no passers-by in such an out-of-the-way street. She ran on breathless through the wet, cold mud, and at last began knocking at the doors of the houses. In the first house no one came to the door, in the second they were so long in coming that she gave it up impatiently and began knocking at a third door. This was the house of a merchant called Titov. Here she wailed and kept declaring incoherently that her husband was murdered, causing a great flutter in the house. Something was known about Shatov and his story in the Titov household; they were horror-stricken that she should be running about the streets in such attire and in such cold with the baby scarcely covered in her arms, when, according to her story, she had only been confined the day before. They thought at first that she was delirious, especially as they could not make out whether it was Kirillov who was murdered or her husband. Seeing that they did not believe her she would have run on farther, but they kept her by force, and I am told she screamed and struggled terribly. They went to Filipov’s, and within two hours Kirillov’s suicide and the letter he had left were known to the whole town. The police came to question Marya Ignatyevna, who was still conscious, and it appeared at once that she had not read Kirillov’s letter, and they could not find out from her what had led her to conclude that her husband had been murdered. She only screamed that if Kirillov was murdered, then her husband was murdered, they were together. Towards midday she sank into a state of unconsciousness from which she never recovered, and she died three days later. The baby had caught cold and died before her. Arina Prohorovna not finding Marya Ignatyevna and the baby, and guessing something was wrong, was about to run home, but she checked herself at the gate and sent the nurse to inquire of the gentleman at the lodge whether Marya Ignatyevna was not there and whether he knew anything about her. The woman came back screaming frantically. Persuading her not to scream and not to tell anyone by the time-honoured argument that “she would get into trouble,” she stole out of the yard. |
| Само собою, что ее в то же утро обеспокоили, как бывшую повитуху родильницы; но немногого добились: она очень дельно и хладнокровно рассказала всё, что сама видела и слышала у Шатова, но о случившейся истории отозвалась, что ничего в ней не знает и не понимает. | It goes without saying that she was questioned the same morning as having acted as midwife to Marya Ignatyevna; but they did not get much out of her. She gave a very cool and sensible account of all she had herself heard and seen at Shatov’s, but as to what had happened she declared that she knew nothing, and could not understand it. |
| Можно себе представить, какая по городу поднялась суматоха. Новая “история”, опять убийство! Но тут уже было другое: становилось ясно, что есть, действительно есть тайное общество убийц, поджигателей-революционеров, бунтовщиков. Ужасная смерть Лизы, убийство жены Ставрогина, сам Ставрогин, поджог, бал для гувернанток, распущенность вокруг Юлии Михайловны… Даже в исчезновении Степана Трофимовича хотели непременно видеть загадку. Очень, очень шептались про Николая Всеволодовича. К концу дня узнали и об отсутствии Петра Степановича и, странно, о нем менее всего говорили. Но более всего в тот день говорили “о сенаторе”. У дома Филиппова почти всё утро стояла толпа. Действительно начальство было введено в заблуждение запиской Кириллова. Поверили и в убийство Кирилловым Шатова и в самоубийство “убийцы”. Впрочем начальство хоть и потерялось, но не совсем. Слово “парк”, например, столь неопределенно помещенное в записке Кириллова, не сбило никого с толку, как рассчитывал Петр Степанович. Полиция тотчас же кинулась в Скворешники, и не по тому одному, что там был парк, которого нигде у нас в другом месте не было, а и по некоторому даже инстинкту, так как все ужасы последних дней или прямо, или отчасти связаны были с Скворешниками. Так по крайней мере я догадываюсь. (Замечу, что Варвара Петровна, рано утром и не зная ни о чем, выехала для поимки Степана Трофимовича.) Тело отыскали в пруде в тот же день к вечеру, по некоторым следам; на самом месте убийства найден был картуз Шатова, с чрезвычайным легкомыслием позабытый убийцами. Наглядное и медицинское исследование трупа и некоторые догадки с первого шагу возбудили подозрение, что Кириллов не мог не иметь товарищей. Выяснилось существование Шатово-Кирилловского тайного общества, связанного с прокламациями. Кто же были эти товарищи? О наших ни об одном в тот день и мысли еще не было. Узнали, что Кириллов жил затворником и до того уединенно, что с ним вместе, как объявлялось в записке, мог квартировать столько дней Федька, которого везде так искали… Главное томило всех то, что из всей представлявшейся путаницы ничего нельзя было извлечь общего и связующего. Трудно представить, до каких заключений и до какого безначалия мысли дошло бы наконец наше перепуганное до паники общество, если бы вдруг не объяснилось всё разом, на другой же день, благодаря Лямшину. | It may well be imagined what an uproar there was in the town. A new “sensation,” another murder! But there was another element in this case: it was clear that a secret society of murderers, incendiaries, and revolutionists did exist, did actually exist. Liza’s terrible death, the murder of Stavrogin’s wife, Stavrogin himself, the fire, the ball for the benefit of the governesses, the laxity of manners and morals in Yulia Mihailovna’s circle.… Even in the disappearance of Stepan Trofimovitch people insisted on scenting a mystery. All sorts of things were whispered about Nikolay Vsyevolodovitch. By the end of the day people knew of Pyotr Stepanovitch’s absence too, and, strange to say, less was said of him than of anyone. What was talked of most all that day was “the senator.” There was a crowd almost all day at Filipov’s house. The police certainly were led astray by Kirillov’s letter. They believed that Kirillov had murdered Shatov and had himself committed suicide. Yet, though the authorities were thrown into perplexity, they were not altogether hoodwinked. The word “park,” for instance, so vaguely inserted in Kirillov’s letter, did not puzzle anyone as Pyotr Stepanovitch had expected it would. The police at once made a rush for Skvoreshniki, not simply because it was the only park in the neighbourhood but also led thither by a sort of instinct because all the horrors of the last few days were connected directly or indirectly with Skvoreshniki. That at least is my theory. (I may remark that Varvara Petrovna had driven off early that morning in chase of Stepan Trofimovitch, and knew nothing of what had happened in the town.) The body was found in the pond that evening. What led to the discovery of it was the finding of Shatov’s cap at the scene of the murder, where it had been with extraordinary carelessness overlooked by the murderers. The appearance of the body, the medical examination and certain deductions from it roused immediate suspicions that Kirillov must have had accomplices. It became evident that a secret society really did exist of which Shatov and Kirillov were members and which was connected with the manifestoes. Who were these accomplices? No one even thought of any member of the quintet that day. It was ascertained that Kirillov had lived like a hermit, and in so complete a seclusion that it had been possible, as stated in the letter, for Fedka to lodge with him for so many days, even while an active search was being made for him. The chief thing that worried every one was the impossibility of discovering a connecting-link in this chaos. There is no saying what conclusions and what disconnected theories our panic-stricken townspeople would have reached, if the whole mystery had not been suddenly solved next day, thanks to Lyamshin. |
| Он не вынес. С ним случилось то, что даже и Петр Степанович под конец стал предчувствовать. Порученный Толкаченке, а потом Эркелю, он весь следующий день пролежал в постели повидимому смирно, отвернувшись к стене и не говоря ни слова, почти не отвечая, если с ним заговаривали. Он ничего таким образом не узнал во весь день из происходившего в городе. Но Толкаченке, отлично узнавшему происшедшее, вздумалось к вечеру бросить возложенную на него Петром Степановичем роль при Лямшине и отлучиться из города в уезд, то-есть попросту убежать: подлинно, что потеряли рассудок, как напророчил о них о всех Эркель. Замечу кстати, что и Липутин в тот же день исчез из города, еще прежде полудня. Но с этим как-то так произошло, что об исчезновении его узналось начальством лишь только на другой день к вечеру, когда прямо приступили с расспросами к перепуганному его отсутствием, но молчавшему от страха его семейству. Но продолжаю о Лямшине. Лишь только он остался один (Эркель, надеясь на Толкаченку, еще прежде ушел к себе), как тотчас же выбежал из дому и, разумеется, очень скоро узнал о положении дел. Не заходя даже домой, он бросился тоже бежать куда глаза глядят. Но ночь была так темна, а предприятие до того страшное и многотрудное, что, пройдя две-три улицы, он воротился домой и заперся на всю ночь. Кажется, к утру он сделал попытку к самоубийству: но у него не вышло. Просидел он, однако взаперти почти до полудня и – вдруг побежал к начальству. Говорят, он ползал на коленях, рыдал и визжал, целовал пол, крича, что недостоин целовать даже сапогов стоявших перед ним сановников. Его успокоили и даже обласкали. Допрос тянулся, говорят, часа три. Он объявил всё, всё, рассказал всю подноготную, всё что знал, все подробности; забегал вперед, спешил признаниями, передавал даже ненужное и без спросу. Оказалось, что он знал довольно, и довольно хорошо поставил на вид дело: трагедия с Шатовым и Кирилловым, пожар, смерть Лебядкиных и пр. поступили на план второстепенный. На первый план выступали Петр Степанович, тайное общество, организация, сеть. На вопрос: для чего было сделано столько убийств, скандалов и мерзостей? он с горячею торопливостью ответил, что “для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всего сделать кашу, и расшатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циническое и неверующее, но с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самоохранения – вдруг взять в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятерок, тем временем действовавших, вербовавших и изыскивавших практически все приемы и все слабые места, за которые можно ухватиться”. Заключил он, что здесь в нашем городе устроена была Петром Степановичем лишь первая проба такого систематического беспорядка, так-сказать программа дальнейших действий и даже для всех пятерок, – и что это уже собственно его (Лямшина) мысль, его догадка и “чтобы непременно попомнили и чтобы всё это поставили на вид, до какой степени он откровенно и благонравно разъясняет дело и стало быть очень может пригодиться даже и впредь для услуг начальства”. На положительный вопрос: много ли пятерок? отвечал, что бесконечное множество, что вся Россия покрыта сетью, и хотя не представил доказательств, но, думаю, отвечал совершенно искренно. Представил только печатную программу общества, заграничной печати, и проект развития системы дальнейших действий, написанный хотя и начерно, но собственною рукой Петра Степановича. Оказалось, что о “потрясении основ” Лямшин буквально цитовал по этой бумажке, не забыв даже точек и запятых, хотя и уверял, что это его только собственное соображение. Про Юлию Михайловну он удивительно смешно и даже без спросу, а забегая вперед, выразился, что “она невинна и что ее только одурачили”. Но замечательно, что Николая Ставрогина он совершенно выгородил из всякого участия в тайном обществе, из всякого соглашения с Петром Степановичем. (О заветных и весьма смешных надеждах Петра Степановича на Ставрогина Лямшин не имел никакого понятия.) Смерть Лебядкиных, по словам его, была устроена лишь одним Петром Степановичем, без всякого участия Николая Всеволодовича, с хитрою целью втянуть того в преступление и стало быть в зависимость от Петра Степановича; но вместо благодарности, на которую несомненно и легкомысленно рассчитывал, Петр Степанович возбудил лишь полное негодование и даже отчаяние в “благородном”, Николае Всеволодовиче. Закончил он о Ставрогине, тоже спеша и без спросу, видимо нарочным намеком, что тот чуть ли не чрезвычайно важная птица, но что в этом какой-то секрет; что проживал он у нас так-сказать incognito, что он с поручениями, и что очень возможно, что и опять пожалует к нам из Петербурга (Лямшин уверен был, что Ставрогин в Петербурге), но только уже совершенно в другом виде и в другой обстановке и в свите таких лиц, о которых может быть скоро и у нас услышат, и что всё это он слышал от Петра Степановича, “тайного врага Николая Всеволодовича”. | He broke down. He behaved as even Pyotr Stepanovitch had towards the end begun to fear he would. Left in charge of Tolkatchenko, and afterwards of Erkel, he spent all the following day lying in his bed with his face turned to the wall, apparently calm, not uttering a word, and scarcely answering when he was spoken to. This is how it was that he heard nothing all day of what was happening in the town. But Tolkatchenko, who was very well informed about everything, took into his head by the evening to throw up the task of watching Lyamshin which Pyotr Stepanovitch had laid upon him, and left the town, that is, to put it plainly, made his escape; the fact is, they lost their heads as Erkel had predicted they would. I may mention, by the way, that Liputin had disappeared the same day before twelve o’clock. But things fell out so that his disappearance did not become known to the authorities till the evening of the following day, when, the police went to question his family, who were panic-stricken at his absence but kept quiet from fear of consequences. But to return to Lyamshin: as soon as he was left alone (Erkel had gone home earlier, relying on Tolkatchenko) he ran out of his house, and, of course, very soon learned the position of affairs. Without even returning home he too tried to run away without knowing where he was going. But the night was so dark and to escape was so terrible and difficult, that after going through two or three streets, he returned home and locked himself up for the whole night. I believe that towards morning he attempted to commit suicide but did not succeed. He remained locked up till midday—and then suddenly he ran to the authorities. He is said to have crawled on his knees, to have sobbed and shrieked, to have kissed the floor crying out that he was not worthy to kiss the boots of the officials standing before him. They soothed him, were positively affable to him. His examination lasted, I am told, for three hours. He confessed everything, everything, told every detail, everything he knew, every point, anticipating their questions, hurried to make a clean breast of it all, volunteering unnecessary information without being asked. It turned out that he knew enough, and presented things in a fairly true light: the tragedy of Shatov and Kirillov, the fire, the death of the Lebyadkins, and the rest of it were relegated to the background. Pyotr Stepanovitch, the secret society, the organisation, and the network were put in the first place. When asked what was the object of so many murders and scandals and dastardly outrages, he answered with feverish haste that “it was with the idea of systematically undermining the foundations, systematically destroying society and all principles; with the idea of nonplussing every one and making hay of everything, and then, when society was tottering, sick and out of joint, cynical and sceptical though filled with an intense eagerness for self-preservation and for some guiding idea, suddenly to seize it in their hands, raising the standard of revolt and relying on a complete network of quintets, which were actively, meanwhile, gathering recruits and seeking out the weak spots which could be attacked.” In conclusion, he said that here in our town Pyotr Stepanovitch had organised only the first experiment in such systematic disorder, so to speak, as a programme for further activity, and for all the quintets—and that this was his own (Lyamshin’s) idea, his own theory, “and that he hoped they would remember it and bear in mind how openly and properly he had given his information, and therefore might be of use hereafter.” Being asked definitely how many quintets there were, he answered that there were immense numbers of them, that all Russia was overspread with a network, and although he brought forward no proofs, I believe his answer was perfectly sincere. He produced only the programme of the society, printed abroad, and the plan for developing a system of future activity roughly sketched in Pyotr Stepanovitch’s own handwriting. It appeared that Lyamshin had quoted the phrase about “undermining the foundation,” word for word from this document, not omitting a single stop or comma, though he had declared that it was all his own theory. Of Yulia Mihailovna he very funnily and quite without provocation volunteered the remark, that “she was innocent and had been made a fool of.” But, strange to say, he exonerated Nikolay Stavrogin from all share in the secret society, from any collaboration with Pyotr Stepanovitch. (Lyamshin had no conception of the secret and very absurd hopes that Pyotr Stepanovitch was resting on Stavrogin.) According to his story Nikolay Stavrogin had nothing whatever to do with the death of the Lebyadkins, which had been planned by Pyotr Stepanovitch alone and with the subtle aim of implicating the former in the crime, and therefore making him dependent on Pyotr Stepanovitch; but instead of the gratitude on which Pyotr Stepanovitch had reckoned with shallow confidence, he had roused nothing but indignation and even despair in “the generous heart of Nikolay Vsyevolodovitch.” He wound up, by a hint, evidently intentional, volunteered hastily, that Stavrogin was perhaps a very important personage, but that there was some secret about that, that he had been living among us, so to say, incognito, that he had some commission, and that very possibly he would come back to us again from Petersburg. (Lyamshin was convinced that Stavrogin had gone to Petersburg), but in quite a different capacity and in different surroundings, in the suite of persons of whom perhaps we should soon hear, and that all this he had heard from Pyotr Stepanovitch, “Nikolay Vsyevolodovitch’s secret enemy.” |
| Сделаю нота-бене. Два месяца спустя, Лямшин сознался, что выгораживал тогда Ставрогина нарочно, надеясь на протекцию Ставрогина и на то, что тот в Петербурге выхлопочет ему облегчение двумя степенями, а в ссылку снабдит деньгами и рекомендательными письмами. Из этого признания видно, что он имел действительно чрезмерно преувеличенное понятие о Николае Ставрогине. | Here I will note that two months later, Lyamshin admitted that he had exonerated Stavrogin on purpose, hoping that he would protect him and would obtain for him a mitigation in the second degree of his sentence, and that he would provide him with money and letters of introduction in Siberia. From this confession it is evident that he had an extraordinarily exaggerated conception of Stavrogin’s powers. |
| В тот же день, разумеется, арестовали и Виргинского, а сгоряча и весь дом. (Арина Прохоровна, ее сестра, тетка и даже студентка теперь давно уже на воле; говорят даже, что и Шигалев будто бы непременно будет выпущен, в самом скором времени, так как ни под одну категорию обвиняемых не подходит; впрочем это всё еще только разговор.) Виргинский сразу и во всем повинился: он лежал больной и был в жару, когда его арестовали. Говорят, он почти обрадовался: “с сердца свалилось”, проговорил он будто бы. Слышно про него, что он дает теперь показания откровенно, но с некоторым даже достоинством и не отступает ни от одной из “светлых надежд” своих, проклиная в то же время политический путь (в противоположность социальному), на который был увлечен так нечаянно и легкомысленно “вихрем сошедшихся обстоятельств”. Поведение его при совершении убийства разъясняется в смягчающем для него смысле, кажется, и он тоже может рассчитывать на некоторое смягчение своей участи. Так по крайней мере у нас утверждают. | On the same day, of course, the police arrested Virginsky and in their zeal took his whole family too. (Arina Prohorovna, her sister, aunt, and even the girl student were released long ago; they say that Shigalov too will be set free very shortly because he cannot be classed with any of the other prisoners. But all that is so far only gossip.) Virginsky at once pleaded guilty. He was lying ill with fever when he was arrested. I am told that he seemed almost relieved; “it was a load off his heart,” he is reported to have said. It is rumoured that he is giving his evidence without reservation, but with a certain dignity, and has not given up any of his “bright hopes,” though at the same time he curses the political method (as opposed to the Socialist one), in which he had been unwittingly and heedlessly carried “by the vortex of combined circumstances.” His conduct at the time of the murder has been put in a favourable light, and I imagine that he too may reckon on some mitigation of his sentence. That at least is what is asserted in the town. |
| Но вряд ли возможно будет облегчить судьбу Эркеля. Этот с самого ареста своего всё молчит или по возможности извращает правду. Ни одного слова раскаяния до сих пор от него не добились. А между тем он даже в самых строгих судьях возбудил к себе некоторую симпатию, – своею молодостью, своею беззащитностью, явным свидетельством, что он только фанатическая жертва политического обольстителя, а более всего, обнаружившимся поведением его с матерью, которой он отсылал чуть не половину своего незначительного жалованья. Мать его теперь у нас; это слабая и больная женщина, старушка не по летам; она плачет и буквально валяется в ногах, выпрашивая за сына. Что-то будет, но Эркеля у нас многие жалеют. | But I doubt whether there is any hope for mercy in Erkel’s case. Ever since his arrest he has been obstinately silent, or has misrepresented the facts as far as he could. Not one word of regret has been wrung from him so far. Yet even the sternest of the judges trying him has been moved to some compassion by his youth, by his helplessness, by the unmistakable evidence that he is nothing but a fanatical victim of a political impostor, and, most of all, by his conduct to his mother, to whom, as it appears, he used to send almost the half of his small salary. His mother is now in the town; she is a delicate and ailing woman, aged beyond her years; she weeps and positively grovels on the ground imploring mercy for her son. Whatever may happen, many among us feel sorry for Erkel. |
| Липутина арестовали уже в Петербурге, где он прожил целых две недели. С ним случилось почти невероятное дело, которое даже трудно и объяснить. Говорят, он имел и паспорт на чужое имя и полную возможность успеть улизнуть за границу, и весьма значительные деньги с собой, а между тем остался в Петербурге и никуда не поехал. Некоторое время он разыскивал Ставрогина и Петра Степановича и вдруг запил и стал развратничать безо всякой меры, как человек, совершенно потерявший всякий здравый смысл и понятие о своем положении. Его и арестовали в Петербурге где-то в доме терпимости и нетрезвого. Носится слух, что теперь он вовсе не теряет духа, в показаниях своих лжет и готовится к предстоящему суду с некоторою торжественностью и надеждою (?). Он намерен даже поговорить на суде. Толкаченко, арестованный где-то в уезде, дней десять спустя после своего бегства, ведет себя несравненно учтивее, не лжет, не виляет, говорит всё что знает, себя не оправдывает, винится со всею скромностию, но тоже наклонен покраснобайничать; много и с охотою говорит, а когда дело дойдет до знания народа и революционных (?) его элементов, то даже позирует и жаждет эффекта. Он тоже, слышно, намерен поговорить на суде. Вообще он и Липутин не очень испуганы, и это даже странно. | Liputin was arrested in Petersburg, where he had been living for a fortnight. His conduct there sounds almost incredible and is difficult to explain. He is said to have had a passport in a forged name and quite a large sum of money upon him, and had every possibility of escaping abroad, yet instead of going he remained in Petersburg. He spent some time hunting for Stavrogin and Pyotr Stepanovitch. Suddenly he took to drinking and gave himself up to a debauchery that exceeded all bounds, like a man who had lost all reason and understanding of his position. He was arrested in Petersburg drunk in a brothel. There is a rumour that he has not by any means lost heart, that he tells lies in his evidence and is preparing for the approaching trial hopefully (?) and, as it were, triumphantly. He even intends to make a speech at the trial. Tolkatchenko, who was arrested in the neighbourhood ten days after his flight, behaves with incomparably more decorum; he does not shuffle or tell lies, he tells all he knows, does not justify himself, blames himself with all modesty, though he, too, has a weakness for rhetoric; he tells readily what he knows, and when knowledge of the peasantry and the revolutionary elements among them is touched upon, he positively attitudinises and is eager to produce an effect. He, too, is meaning, I am told, to make a speech at the trial. Neither he nor Liputin seem very much afraid, curious as it seems. |
| Повторяю, дело это еще не кончено. Теперь, три месяца спустя, общество наше отдохнуло, оправилось, отгулялось, имеет собственное мнение и до того, что даже самого Петра Степановича иные считают чуть не за гения, по крайней мере “с гениальными способностями”. “Организация-с!” говорят в клубе, подымая палец кверху. Впрочем всё это очень невинно, да и немногие говорят-то. Другие, напротив, не отрицают в нем остроты способностей, но при совершенном незнании действительности, при страшной отвлеченности, при уродливом и тупом развитии в одну сторону, с чрезвычайным происходящим от того легкомыслием. Относительно нравственных его сторон все соглашаются; тут уж никто не спорит. | I repeat that the case is not yet over. Now, three months afterwards, local society has had time to rest, has recovered, has got over it, has an opinion of its own, so much so that some people positively look upon Pyotr Stepanovitch as a genius or at least as possessed of “some characteristics of a genius.” “Organisation!” they say at the club, holding up a finger. But all this is very innocent and there are not many people who talk like that. Others, on the other hand, do not deny his acuteness, but point out that he was utterly ignorant of real life, that he was terribly theoretical, grotesquely and stupidly one-sided, and consequently shallow in the extreme. As for his moral qualities all are agreed; about that there are no two opinions. |
| Право не знаю, о ком бы еще упомянуть, чтобы не забыть кого. Маврикий Николаевич куда-то совсем уехал. Старуха Дроздова впала в детство… Впрочем остается рассказать еще одну очень мрачную историю. Ограничусь лишь фактами. | I do not know whom to mention next so as not to forget anyone. Mavriky Nikolaevitch has gone away for good, I don’t know where. Old Madame Drozdov has sunk into dotage.… I have still one very gloomy story to tell, however. I will confine myself to the bare facts. |
| Варвара Петровна по приезде остановилась в городском своем доме. Разом хлынули на нее все накопившиеся известия и потрясли ее ужасно. Она затворилась у себя одна. Был вечер; все устали и рано легли спать. | On her return from Ustyevo, Varvara Petrovna stayed at her town house. All the accumulated news broke upon her at once and gave her a terrible shock. She shut herself up alone. It was evening; every one was tired and went to bed early. |
| Поутру горничная передала Дарье Павловне, с таинственным видом, письмо. Это письмо, по ее словам, пришло еще вчера, но поздно, когда все уже почивали, так что она не посмела разбудить. Пришло не по почте, а в Скворешники через неизвестного человека к Алексею Егорычу. А Алексей Егорыч тотчас сам и доставил, вчера вечером, ей в руки, и тотчас же опять уехал в Скворешники. | In the morning a maid with a mysterious air handed a note to Darya Pavlovna. The note had, so she said, arrived the evening before, but late, when all had gone to bed, so that she had not ventured to wake her. It had not come by post, but had been put in Alexey Yegorytch’s hand in Skvoreshniki by some unknown person. And Alexey Yegorytch had immediately set off and put it into her hands himself and had then returned to Skvoreshniki. |
| Дарья Павловна с биением сердца долго смотрела на письмо и не смела распечатать. Она знала от кого: писал Николай Ставрогин. Она прочла надпись на конверте: “Алексею Егорычу с передачею Дарье Павловне, секретно”. | For a long while Darya Pavlovna gazed at the letter with a beating heart, and dared not open it. She knew from whom it came: the writer was Nikolay Stavrogin. She read what was written on the envelope: “To Alexey Yegorytch, to be given secretly to Darya Pavlovna.” |
| Вот это письмо, слово в слово, без исправления малейшей ошибки в слоге русского барича, несовсем доучившегося русской грамоте, несмотря на всю европейскую свою образованность: | Here is the letter word for word, without the slightest correction of the defects in style of a Russian aristocrat who had never mastered the Russian grammar in spite of his European education. |
| “Милая Дарья Павловна, | “Dear Darya Pavlovna, |
| “Вы когда-то захотели ко мне “в сиделки” и взяли обещание прислать за вами, когда будет надо. Я еду через два дня и не ворочусь. Хотите со мной? | —At one time you expressed a wish to be my nurse and made me promise to send for you when I wanted you. I am going away in two days and shall not come back. Will you go with me? |
| “Прошлого года, я, как Герцен, записался в граждане кантона Ури, и этого никто не знает. Там я уже купил маленький дом. У меня еще есть двенадцать тысяч рублей; мы поедем и будем там жить вечно. Я не хочу никогда никуда выезжать. | “Last year, like Herzen, I was naturalised as a citizen of the canton of Uri, and that nobody knows. There I’ve already bought a little house. I’ve still twelve thousand roubles left; we’ll go and live there for ever. I don’t want to go anywhere else ever. |
| “Место очень скучно, ущелье; горы теснят зрение и мысль. Очень мрачное. Я потому что продавался маленький дом. Если вам не понравится, я продам и куплю другой в другом месте. | “It’s a very dull place, a narrow valley, the mountains restrict both vision and thought. It’s very gloomy. I chose the place because there was a little house to be sold. If you don’t like it I’ll sell it and buy another in some other place. |
| “Я нездоров, но от галюсинаций надеюсь избавиться с тамошним воздухом. Это физически; а нравственно вы всё знаете; только всё ли? | “I am not well, but I hope to get rid of hallucinations in that air. It’s physical, and as for the moral you know everything; but do you know all? |
| “Я вам рассказал многое из моей жизни. Но не всё. Даже вам не всё! Кстати, подтверждаю, что совестью я виноват в смерти жены. Я с вами не виделся после того, а потому подтверждаю. Виноват и пред Лизаветой Николаевной; но тут вы знаете; тут вы всё почти предсказали. | “I’ve told you a great deal of my life, but not all. Even to you! Not all. By the way, I repeat that in my conscience I feel myself responsible for my wife’s death. I haven’t seen you since then, that’s why I repeat it. I feel guilty about Lizaveta Nikolaevna too; but you know about that; you foretold almost all that. |
| “Лучше не приезжайте. То, что я зову вас к себе, есть ужасная низость. Да и зачем вам хоронить со мной вашу жизнь? Мне вы милы, и мне, в тоске, было хорошо подле вас; при вас при одной я мог вслух говорить о себе. Из этого ничего не следует. Вы определили сами “в сиделки” – это ваше выражение; к чему столько жертвовать? Вникните тоже, что я вас не жалею, коли зову, и не уважаю, коли жду. А между тем и зову и жду. Во всяком случае в вашем ответе нуждаюсь, потому что надо ехать очень скоро. В таком случае уеду один. | “Better not come to me. My asking you to is a horrible meanness. And why should you bury your life with me? You are dear to me, and when I was miserable it was good to be beside you; only with you I could speak of myself aloud. But that proves nothing. You defined it yourself, ‘a nurse’—it’s your own expression; why sacrifice so much? Grasp this, too, that I have no pity for you since I ask you, and no respect for you since I reckon on you. And yet I ask you and I reckon on you. In any case I need your answer for I must set off very soon. In that case I shall go alone. |
| “Я ничего от Ури не надеюсь; я просто еду. Я не выбирал нарочно угрюмого места. В России я ничем не связан, – в ней мне всё так же чужое как и везде. Правда, я в ней более чем в другом месте не любил жить; но даже и в ней ничего не мог возненавидеть! | “I expect nothing of Uri; I am simply going. I have not chosen a gloomy place on purpose. I have no ties in Russia—everything is as alien to me there as everywhere. It’s true that I dislike living there more than anywhere; but I can’t hate anything even there! |
| “Я пробовал везде мою силу. Вы мне советовали это, “чтоб узнать себя”. На пробах для себя и для показу, как и прежде во всю мою жизнь, она оказывалась беспредельною. На ваших глазах я снес пощечину от вашего брата; я признался в браке публично. Но к чему приложить эту силу – вот чего никогда не видел, не вижу и теперь, несмотря на ваши одобрения в Швейцарии, которым поверил. Я всё так же, как и всегда прежде, могу пожелать сделать доброе дело и ощущаю от того удовольствие; рядом желаю и злого и тоже чувствую удовольствие. Но и то и другое чувство, попрежнему, всегда слишком мелко, а очень никогда не бывает. Мои желания слишком несильны; руководить не могут. На бревне можно переплыть реку, а на щепке нет. Это чтобы не подумали вы, что я еду в Ури с какими-нибудь надеждами. | “I’ve tried my strength everywhere. You advised me to do this ‘that I might learn to know myself.’ As long as I was experimenting for myself and for others it seemed infinite, as it has all my life. Before your eyes I endured a blow from your brother; I acknowledged my marriage in public. But to what to apply my strength, that is what I’ve never seen, and do not see now in spite of all your praises in Switzerland, which I believed in. I am still capable, as I always was, of desiring to do something good, and of feeling pleasure from it; at the same time I desire evil and feel pleasure from that too. But both feelings are always too petty, and are never very strong. My desires are too weak; they are not enough to guide me. On a log one may cross a river but not on a chip. I say this that you may not believe that I am going to Uri with hopes of any sort. |
| “Я попрежнему никого не виню. Я пробовал большой разврат и истощил в нем силы; но я не люблю и не хотел разврата. Вы за мной в последнее время следили. Знаете ли, что я смотрел даже на отрицающих наших со злобой, от зависти к их надеждам? Но вы напрасно боялись; я не мог быть тут товарищем, ибо не разделял ничего. А для смеху, со злобы, тоже не мог, и не потому чтобы боялся смешного, – я смешного не могу испугаться, – а потому что всё-таки имею привычки порядочного человека и мне мерзило. Но если б имел к ним злобы и зависти больше, то может и пошел бы с ними. Судите, до какой степени мне было легко и сколько я метался! | “As always I blame no one. I’ve tried the depths of debauchery and wasted my strength over it. But I don’t like vice and I didn’t want it. You have been watching me of late. Do you know that I looked upon our iconoclasts with spite, from envy of their hopes? But you had no need to be afraid. I could not have been one of them for I never shared anything with them. And to do it for fun, from spite I could not either, not because I am afraid of the ridiculous—I cannot be afraid of the ridiculous—but because I have, after all, the habits of a gentleman and it disgusted me. But if I had felt more spite and envy of them I might perhaps have joined them. You can judge how hard it has been for me, and how I’ve struggled from one thing to another. |
| “Друг милый, создание нежное и великодушное, которое я угадал! Может быть вы мечтаете дать мне столько любви и излить на меня столько прекрасного из прекрасной души вашей, что надеетесь тем самым поставить предо мной наконец и цель? Нет, лучше вам быть осторожнее: любовь моя будет так же мелка, как и я сам, а вы несчастны. Ваш брат говорил мне, что тот, кто теряет связи с своею землей, тот теряет и богов своих, то-есть все своя цели. Обо всем можно спорить бесконечно, но из меня вылилось одно отрицание, без всякого великодушия и безо всякой силы. Даже отрицания не вылилось. Всё всегда мелко и вяло. Великодушный Кириллов не вынес идеи и – застрелился; но ведь я вижу, что он был великодушен, потому что не в здравом рассудке. Я никогда не могу потерять рассудок и никогда не могу поверить идее в той степени как он. Я даже заняться идеей в той степени не могу. Никогда, никогда я не могу застрелиться! | “Dear friend! Great and tender heart which I divined! Perhaps you dream of giving me so much love and lavishing on me so much that is beautiful from your beautiful soul, that you hope to set up some aim for me at last by it? No, it’s better for you to be more cautious, my love will be as petty as I am myself and you will be unhappy. Your brother told me that the man who loses connection with his country loses his gods, that is, all his aims. One may argue about everything endlessly, but from me nothing has come but negation, with no greatness of soul, no force. Even negation has not come from me. Everything has always been petty and spiritless. Kirillov, in the greatness of his soul, could not compromise with an idea, and shot himself; but I see, of course, that he was great-souled because he had lost his reason. I can never lose my reason, and I can never believe in an idea to such a degree as he did. I cannot even be interested in an idea to such a degree. I can never, never shoot myself. |
| “Я знаю, что мне надо бы убить себя, смести себя с земли как подлое насекомое; но я боюсь самоубийства, ибо боюсь показать великодушие. Я знаю, что это будет еще обман, – последний обман в бесконечном ряду обманов. Что же пользы себя обмануть, чтобы только сыграть в великодушие? Негодования и стыда во мне никогда быть не может; стало быть, и отчаяния. | “I know I ought to kill myself, to brush myself off the earth like a nasty insect; but I am afraid of suicide, for I am afraid of showing greatness of soul. I know that it will be another sham again—the last deception in an endless series of deceptions. What good is there in deceiving oneself? Simply to play at greatness of soul? Indignation and shame I can never feel, therefore not despair. |
| “Простите, что так много пишу. Я опомнился и это нечаянно. Этак ста страниц мало и десяти строк довольно. Довольно и десяти строк призыва “в сиделки”. | “Forgive me for writing so much. I wrote without noticing. A hundred pages would be too little and ten lines would be enough. Ten lines would be enough to ask you to be a nurse. |
| “Я, с тех пор как выехал, живу на шестой станции у смотрителя. С ним я сошелся во время кутежа пять лет назад в Петербурге. Что там я живу, никто не знает. Напишите на его имя. Прилагаю адрес. “Николай Ставрогин”. Akirill.com | Since I left Skvoreshniki I’ve been living at the sixth station on the line, at the stationmaster’s. I got to know him in the time of debauchery five years ago in Petersburg. No one knows I am living there. Write to him. I enclose the address. “Nikolay Stavrogin.” |
| Дарья Павловна тотчас же пошла и показала письмо Варваре Петровне. Та прочитала и попросила Дашу выйти, чтоб еще одной прочитать; но что-то очень скоро опять позвала ее. | Darya Pavlovna went at once and showed the letter to Varvara Petrovna. She read it and asked Dasha to go out of the room so that she might read it again alone; but she called her back very quickly. |
| – Поедешь? – спросила она почти робко. | “Are you going?” she asked almost timidly. |
| – Поеду, – ответила Даша. | “I am going,” answered Dasha. |
| – Собирайся! Едем вместе! | “Get ready! We’ll go together.” |
| Даша посмотрела вопросительно. | Dasha looked at her inquiringly. |
| – А что мне теперь здесь делать? Не всё ли равно? Я тоже в Ури запишусь и проживу в ущельи… Не беспокойся, не помешаю. | “What is there left for me to do here? What difficulty will it make? I’ll be naturalised in Uri, too, and live in the valley.… Don’t be uneasy, I won’t be in the way.” |
| Начали быстро собираться, чтобы поспеть к полуденному поезду. Но не прошло получаса, как явился из Скворешников Алексей Егорыч. Он доложил, что Николай Всеволодович “вдруг” приехали поутру, с ранним поездом, и находятся в Скворешниках, но “в таком виде, что на вопросы не отвечают, прошли по всем комнатам и заперлись на своей половине”… | They began packing quickly to be in time to catch the midday train. But in less than half an hour’s time Alexey Yegorytch arrived from Skvoreshniki. He announced that Nikolay Vsyevolodovitch had suddenly arrived that morning by the early train, and was now at Skvoreshniki but “in such a state that his honour did not answer any questions, walked through all the rooms and shut himself up in his own wing.…” |
| – Я помимо их приказания заключил приехать и доложить, – прибавил Алексей Егорыч с очень внимательным видом. | “Though I received no orders I thought it best to come and inform you,” Alexey Yegorytch concluded with a very significant expression. |
| Варвара Петровна пронзительно поглядела на него и не стала расспрашивать. Мигом подали карету. Поехала с Дашей. Пока ехали, часто, говорят, крестилась. | Varvara Petrovna looked at him searchingly and did not question him. The carriage was got ready instantly. Varvara Petrovna set off with Dasha. They say that she kept crossing herself on the journey. |
| На “своей половине” все двери были отперты, и нигде Николая Всеволодовича не оказалось. | In Nikolay Vsyevolodovitch’s wing of the house all the doors were open and he was nowhere to be seen. |
| – Уж не в мезонине ли-с? – осторожно произнес Фомушка, Замечательно, что следом за Варварой Петровной на “свою половину” вошло несколько слуг; а остальные слуги все ждали в зале. Никогда бы они не посмели прежде позволить себе такого нарушения этикета. Варвара Петровна видела и молчала. | “Wouldn’t he be upstairs?” Fomushka ventured. It was remarkable that several servants followed Varvara Petrovna while the others all stood waiting in the drawing-room. They would never have dared to commit such a breach of etiquette before. Varvara Petrovna saw it and said nothing. |
| Взобрались и в мезонин. Там было три комнаты; но ни в одной никого не нашли. | They went upstairs. There there were three rooms; but they found no one there. |
| – Да уж не туда ли пошли-с? – указал кто-то на дверь в светелку. В самом деле всегда затворенная дверца в светелку была теперь отперта и стояла настежь. Подыматься приходилось чуть не под крышу по деревянной, длинной, очень узенькой и ужасно крутой лестнице. Там была тоже какая-то комнатка. | “Wouldn’t his honour have gone up there?” someone suggested, pointing to the door of the loft. And in fact, the door of the loft which was always closed had been opened and was standing ajar. The loft was right under the roof and was reached by a long, very steep and narrow wooden ladder. There was a sort of little room up there too. |
| – Я не пойду туда. С какой стати он полезет туда? – ужасно побледнела Варвара Петровна, озираясь на слуг. Те смотрели на нее и молчали. Даша дрожала. | “I am not going up there. Why should he go up there?” said Varvara Petrovna, turning terribly pale as she looked at the servants. They gazed back at her and said nothing. Dasha was trembling. |
| Варвара Петровна бросилась по лесенке; Даша за нею; но едва вошла в светелку, закричала и упала без чувств. | Varvara Petrovna rushed up the ladder; Dasha followed, but she had hardly entered the loft when she uttered a scream and fell senseless. |
| Гражданин кантона Ури висел тут же за дверцей. На столике лежал клочек бумаги со словами карандашом: “Никого не винить, я сам”. Тут же на столике лежал и молоток, кусок мыла и большой гвоздь, очевидно припасенный про запас. Крепкий шелковый снурок, очевидно заранее припасенный и выбранный, на котором повесился Николай Всеволодович, был жирно намылен. Всё означало преднамеренность и сознание до последней минуты. | The citizen of the canton of Uri was hanging there behind the door. On the table lay a piece of paper with the words in pencil: “No one is to blame, I did it myself.” Beside it on the table lay a hammer, a piece of soap, and a large nail—obviously an extra one in case of need. The strong silk cord upon which Nikolay Vsyevolodovitch had hanged himself had evidently been chosen and prepared beforehand and was thickly smeared with soap. Everything proved that there had been premeditation and consciousness up to the last moment. |
| Наши медики по вскрытии трупа совершенно и настойчиво отвергли помешательство. | At the inquest our doctors absolutely and emphatically rejected all idea of insanity. |
| ПЕРЕВОД ИНОЯЗЫЧНЫХ ВЫРАЖЕНИЙ: | THE END |
| (1) Со мной обошлись, как со старым ночным колпаком! (франц.) (2) может разбить мою жизнь (франц.) (3) в любой стране (франц.) (4) я лишь простой приживальщик и ничего более! Н-ничего более! (франц.) (5) у этих семинаристов (франц.) (6) дорогой друг (франц.) (7) “букетом императрицы” (франц.) (8) для нашей святой Руси (франц.) (9) но давайте же различать (франц.) (10) между нами говоря (франц.) (11) Верне-Монтрё (франц.) (12) дражайший друг (франц.) (13) эти нескончаемые русские слова! (франц.) (14) Вы знаете, у нас… Одним словом… (15) чтоб показать вам свою власть (франц.) (16) одним словом (франц.) (17) однако это весьма любопытно (франц.) (18) очаровательных дам (франц.) (19) вы знаете эти псалмы и книгу Иова (франц.) (20) и он показал свою власть (франц.) | |
| (21) что за дикая мысль! (франц.) (22) вы знаете (франц.) (23) с такой спесью (франц.) (24) право же? (франц.) (25) мой добрый друг (франц.) (26) прелестное дитя (франц.) (27) но, дорогая моя… (франц.) (28) Но, мой дорогой друг… (франц.) (29) и потом, так как монахов всегда встречаешь чаще, чем здравый смысл… (франц.) (30) право, дорогая… (франц.) (31) и потом (франц.) (32) милый, милый друг (франц.) (33) вспыльчив, но добр (франц.) (34) О, это ужасно глупая история! Я ждал вас, мой добрый друг, чтобы рассказать вам… (франц.) (35) Все одаренные и передовые люди в России были и всегда будут картежники и пьяницы, которые пьют запоем… (франц.) (36) но, между нами говоря,… (франц.) (37) мой дорогой, я… (франц.) (38) любезный друг (франц.) (39) но, мой милый друг… (франц.) (40) Но она ведь еще ребенок! (франц.) | |
| (41) Да, я оговорился. Но… это все равно. (франц.) (42) Да-да, я не в состоянии… (франц.) (43) этим чудным ребенком (франц.) (44) милого сына (франц.) (45) такой недалекий (франц.) (46) все равно, это жалкий человек… (франц.) (47) и, наконец, это смехотворно (франц.) (48) Я каторжник, Баденже (франц.) (49) Мне наплевать на это! (франц.) (50) Человек, который смеется (франц.) (51) Я на это плюю и объявляю себя свободным. К дьяволу Кармазинова! К дьяволу Лембке! (франц.) (52) Не правда ли, вы меня поддержите как друг и свидетель. (франц.) (53) именно так (франц.) (54) что-то в этом роде (франц.) (55) я помню. В конце концов… (франц.) (56) он напоминал идиотика (франц.) (57) Как! (франц.) (58) нашего бедного друга (франц.) (59) нашего вспыльчивого друга (франц.) (60) нашей святой Руси (франц.) | |
| (61) но это пройдет (франц.) (62) происшествия. Вы будете меня сопровождать, не правда ли? (франц.) (63) О великий и милостивый Боже! (франц.) (64) и начинаю верить (франц.) (65) В Бога? Во Всевышнего, который так велик и так добр? (франц.) (66) в Бога, который так велик и так добр? (франц.) (67) Он делает все, что я хочу. (франц.) (68) Боже! Боже! … наконец-то мгновение счастья! (франц.) (69) Вы и счастье, вы приходите одновременно! (франц.) (70) я был так взволнован и болен, и к тому же… (71) Это местный фантазер. Это лучший и самый вспыльчивый человек на свете. (франц.) (72) вы совершите благодеяние (франц.) (73) благодеяния (франц.) (74) наконец, это смешно (франц.) (75) Этот Маврикий … все-таки добрый малый (франц.) (76) эта бедняжка… в конце концов (франц.) (77) этот дорогой друг (франц.) (78) эта бедная тетя (франц.) (79) этот Липутин… вот чего я не понимаю (франц.) (80) Я – неблагодарный! (франц.) | |
| (81) все решено … это ужасно (франц.) (82) эта бедная (франц.) (83) это ангел (франц.) (84) право (франц.) (85) наконец (франц.) (86) бедняжка (франц.) (87) Двадцать лет! (франц.) (88) Это чудовище; и наконец… (франц.) (89) Этот Маврикий (франц.) (90) тем не менее, добрый малый (франц.) (91) Эти люди полагают человеческую природу и общество иными, чем их создал Бог и что они есть в действительности (франц.) (92) с этой подружкой (франц.) (93) но поговорим о другом (франц.) (94) в Швейцарии (франц.) (95) это было глупо, но что делать, все решено (франц.) (96) словом, все решено (франц.) (97) всемилостивый Господь (франц.) (98) если чудеса бывают (франц.) (99) и пусть все будет кончено! (франц.) (100) так называемый “венец” (франц.) | |
| (101) оставьте меня, мой друг (франц.) (102) вы видите (франц.) (103) Да что с вами, Лиза! (франц.) (104) дорогая кузина (франц.) (105) Юлия… милая кузина (франц.) (106) Но, дорогой и добрейший друг, в каком беспокойстве… (франц.) (107) болезненный тик (франц.) (108) мадам Лефебюр (франц.) (109) словом, это пропащий человек и что-то вроде беглого каторжника (франц.) (110) Это бесчестный человек, и я даже думаю, что он беглый каторжник или что-то в этом роде (франц.) (111) Петя, дитя мое! (франц.) (112) дитя мое! (франц.) (113) и вы правы (франц.) (114) возвышенно (франц.) (115) сын, милый сын (франц.) (116) Он смеется. (франц.) (117) Оставим это… (франц.) (118) поднимать шум вокруг своего имени (франц.) (119) Он смеется. Он много, слишком много смеется. (франц.) (120) Он вечно смеется. (франц.) | |
| (121) Тем лучше. Оставим это. (франц.) (122) Я хотел переубедить … а эта бедная тётя, хорошенькие же вещи она услышит! (123) В этом есть нечто темное и подозрительное (франц.) (124) Они просто лентяи (франц.) (125) Вы лентяи! Ваше знамя – тряпка, дрянь! (франц.) (126) какая-то глупость в этом роде (франц.) (127) Вы не понимаете. Оставим это (франц.) (128) понимаете? (франц.) (129) Интернационале (франц.) (130) протеже (франц.) (131) бешеную активность (франц.) (132) ворчун-благодетель (франц.) (133) Пусть нечистая кровь напоит наши нивы! (франц.) (134) “Моего милого Августина” (нем.) (135) Ни пяди нашей земли, ни камня наших крепостей (франц.) (136) Да, такое сравнение позволительно. Как донской казачок, плясавший на собственной могиле. (франц.) (137) я забыл (франц.) (138) Жребий брошен! (лат.) (139) бесцеремонности (франц.) (140) не подавая вида (франц.) | |
| (141) буквально: к сведению читателя; здесь: имейте в виду (франц.) (142) если это и неправда… (то хорошо придумано) (итал.) (143) Наконец-то друг! … Вы понимаете? (франц.) (144) прощайте (франц.) (145) понимаете? (франц.) (146) Простите, запамятовал, как его зовут. Он не здешний …. в выражении лица что-то тупое и немецкое. Его фамилия Розенталь. (147) Вы его знаете? В его облике есть что-то тупое и чрезвычайно самодовольное, однако же, очень строгое, неприступное и важное. … я в этом разбираюсь. (франц.) (148) да, припоминаю, он употребил это слово. … Он держался на расстоянии … Словом, он, по-видимому, думал, что я сейчас же наброшусь на него и начну его нещадно колотить. Все низшее сословие таково… (франц.) (149) Я уже двадцать лет готовлюсь к этому. (франц.) (150) Я держался спокойно и с достоинством. (франц.) (151) словом, все это. (франц.) (152) и некоторые из моих исторических, критических и политических набросков… (франц.) (153) да, это так (франц.) (154) он был один, совсем один… в передней, да, я это помню, и потом… (франц.) (155) Видите ли, я был вне себя от волнения. Он говорил, говорил… столько всего … Я был вне себя от волнения, но держался с достоинством, уверяю вас! (франц.) (156) Дорогой… Знаете, он упомянул Телятникова … который, кстати, еще должен мне пятнадцать рублей за ералаш. Словом, я не очень понял. (франц.) (157) Как вы полагаете? В конце концов он согласился… (франц.) (158) и ничего более (франц.) (159) по-дружески, я совершенно доволен (франц.) (160) мои враги… и потом, что толку от этого прокурора, от этой свиньи нашего прокурора, который два раза был со мной невежлив и которого в прошлом году от души вздули у очаровательной и прекрасной Натальи Павловны, когда он спрятался в ее будуаре. К тому же, друг мой… (франц.) | |
| (161) когда держишь в комнате такие вещи и приходят тебя арестовывать… (франц.) (162) уберите ее (франц.) (163) и потом это мне докучает (франц.) (164) надо, видите ли, быть готовым … каждую секунду… (франц.) (165) видите ли, дорогой мой (франц.) (166) это началось еще в Петербурге (франц.) (167) Вы меня равняете с этими людьми! (франц.) (168) с этими вольнодумцами от подлости! (франц.) (169) Знаете ли вы … что я произведу там какой-нибудь скандал (франц.) (170) Мой жизненный путь сегодня закончен, я это чувствую. (франц.) (171) я вам клянусь (франц.) (172) что вы об этом знаете… (франц.) (173) мой жизненный путь кончен (франц.) (174) что она скажет (франц.) (175) Она всю свою жизнь будет меня подозревать… (франц.) (176) это невероятно… И потом женщины… (франц.) (177) С Лембке надо держаться достойно и спокойно. (франц.) (178) О, поверьте мне, я буду спокоен! (франц.) (179) на высоте всего что только есть самого святого… (франц.) (180) Дорогой мой … идемте! (франц.) | |
| (181)”Все к лучшему в этом лучшем из возможных миров”. Вольтер, Кандид. (182) мой час пробил (франц.) (183) вы делаете одни только глупости… (франц.) (184) этот милый человек (франц.) (185) и так как повсюду чаще находишь монахов, чем здравый смысл (франц.) (186) это прелестно, о монахах (франц.) (187) и на этом кончим, мой дорогой (франц.) (188) этому дорогому другу (франц.) (189) полностью (франц.) (190) сударыни (франц.) (191) это квинтэссенция глупости, что-то вроде химического элемента (франц.) (192) между прочим (франц.) (193) агент-провокатор (франц.) (194) Прости вас Господь, друг мой, и храни вас Господь (франц.) (195) потом, со временем (франц.) (196) что до меня (франц.) (197) у этих бедных людей встречаются иногда прелестные, полные философского смысла выражения (франц.) (198) дитя мое (франц.) (199) это жалкие мелкие негодяи, и ничего более, жалкие дурачки – именно так! (франц.) (200) о, вчера он был так остроумен (франц.) | |
| (201) столько остроумия (франц.) (202) какой стыд! (франц.) (203) Вы меня простите, прелестнейшая, не правда ли? (204) детям (франц.) (205) вы простите меня, не правда ли? (франц.) (206) несчастная мать! (франц.) (207) напротив (франц.) (208) па-де-де (франц.) (209) Глас народа – глас божий (лат.) (210) Милая, милая… … Вы несчастны, не правда ли? (франц.) (211) Мы все несчастны, но надо их всех простить. Простим, Лиза… (франц.) (212) нужно прощать, прощать и прощать! (франц.) (213) двадцать два года! (франц.) (214) у этого купца, если он вообще существует, этот купец… (франц.) (215) вы несчастны? (франц.) (216) но знаете ли вы, который час? (франц.) (217) существует ли Россия? А, это вы, дорогой капитан! (франц.) (218) милая Лиза (франц.) (219) О Боже мой (франц.) (220) да здравствует республика (франц.) | |
| (221) Да здравствует демократическая, социальная и всемирная республика – или смерть!.. (франц.) (222) Свобода, равенство, братство – или смерть! (франц.) (223) “Кириллов, русский дворянин и гражданин мира” (франц.) (224) русский дворянин-семинарист и гражданин цивилизованного мира (франц.) (225) урожденной Гариной (франц.) (226) как (франц.) (227) этого купца (франц.) (228) да здравствует большая дорога (франц.) (229) у меня всего сорок рублей; он возьмет эти рубли и все равно убьет меня (франц.) (230) благодарение Богу (франц.) (231) и потом (франц.) (232) это начинает меня успокаивать (франц.) (233) это очень успокоительно (франц.) (234) это в высшей степени успокоительно (франц.) (235) я – другое дело (франц.) (236) но, наконец (франц.) (237) это чудесно (франц.) (238) Да, это можно перевести именно так (франц.) (239) Это еще лучше. У меня всего сорок рублей, но… (франц.) (240) то есть (франц.) | |
| (241) друзья мои (франц.) (242) она этого хотела (франц.) (243) но… это прелестно. (франц.) (244) глоточек водки (франц.) (245) самую малость (франц.) (246) “Я совсем болен, но быть больным не так уж плохо”. (франц.) (247) она именно походила на даму (франц.) (248) Э… кажется, это Евангелие… (франц.) (249) вы, что назвается… (франц.) (250) я ничего не имею против Евангелия и… (франц.) (251) мне кажется, что все едут в Спасов (франц.) (252) но это дама, и вполне приличная (франц.) (253) этот кусочек сахару – пустяк (франц.) (254) в высшей степени приличное (франц.) (255) вам нет и тридцати лет (франц.) (256) но Боже мой (франц.) (257) эти негодяи, эти презренные люди!.. (франц.) (258) Ба, да я становлюсь эгоистом (франц.) (259) Но что надо этому человеку? (франц.) (260) Боже мой, друзья мои (франц.) | |
| (261) Но, мой милый новый друг… (франц.) (262) Что поделаешь, да я в восторге! (франц.) (263) не правда ли? (франц.) (264) Я люблю народ, это необходимо, но мне кажется, что я никогда не видел его вблизи. Настасья … само собой разумеется, она тоже из народа… но настоящий народ (франц.) (265) дорогой и несравненный друг (франц.) (266) милая простушка. Евангелие… Видите ли, отныне мы будем проповедовать его вместе (франц.) (267) нечто совершенно новое в этом роде (франц.) (268) это установлено (франц.) (269) и этому милому неблагодарному созданию (франц.) (270) Милая и несравненная, для меня женщина – это все. (франц.) (271) становится слишком холодно. Кстати, у меня всего сорок рублей, и вот эти деньги… (франц.) (272) не будем больше об этом – это причиняет мне боль (франц.) (273) потому что нам надо поговорить. Да, мне многое нужно вам сказать, милый друг (франц.) (274) Как, вы уже знаете мое имя? (франц.) (275) Довольно, дитя мое, я вас умоляю; у нас есть деньги, а после – а после милосердный Господь поможет (франц.) (276) довольно, довольно, вы меня мучаете (франц.) (277) ничего, мы подождем (франц.) (278) вы благородны, как маркиза! (франц.) (279) как в вашей книге (франц.) (280) полно, полно, дитя мое (франц.) | |
| (281) а знаете (франц.) (282) Разве я так болен? Да ведь ничего серьезного. (франц.) (283) О, припоминаю, да, Апокалипсис. Читайте, читайте (франц.) (284) мы отправимся вместе (франц.) (285) эти свиньи (франц.) (286) в этой книге (франц.) (287) одно сравнение (франц.) (288) Да, Россия, которую я всегда любил (франц.) (289) и вместе с ним другие(франц.) (290) вы поймете после… Вы поймете после… Мы поймем вместе (франц.) (291) вот как, тут озеро (франц.) (292) и я буду проповедовать Евангелие (франц.) (293) Это ангел… Она была для меня больше чем ангел… (франц.) (294) любимая, любимая (франц.) (295) Я вас любил! (франц.) (296) Я вас любил всю свою жизнь… двадцать лет! (франц.) (297) “любил” да “любил” (франц.) (298) часок… бульону, чаю… наконец, он так счастлив (франц.) (299) да, друзья мои (франц.) (300) все эти церемонии (франц.) | |
| (301) Батюшка, благодарю вас, вы очень добры, но… (франц.) (302) вот мой символ веры (франц.) (303) я всю жизнь лгал (франц.) (304) Настасья (франц.) (305) tres peu (306) в стране Макара и его телят (франц.) (307) перст (лат.) (308) поражение (итал.) | |
| < < < | |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
Demons, by Fyodor Dostoevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 