Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky Bilingual Book Russian/English Page 7

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Бесы. Роман Федора Достоевского

Бесы. Роман Федора ДостоевскогоDemons, by Fyodor Dostoevsky
<<<>>>
Часть 1Part 1
CHAPTER IVChapitre IV
– Разговору я всегда рада, только всё-таки смешен ты мне, Шатушка, точно ты монах. Когда ты чесался-то? Дай я тебя еще причешу, – вынула она из кармана гребешок, – небось с того раза, как я причесала, и не притронулся?“I’m always glad to have a talk, though you’re a funny person, Shatushka, just like a monk. When did you comb your hair last? Let me do it for you.” And she pulled a little comb out of her pocket. “I don’t believe you’ve touched it since I combed it last.”
– Да у меня и гребенки-то нет, – засмеялся Шатов.“Well, I haven’t got a comb,” said Shatov, laughing too.
– Вправду? Так я тебе свою подарю, не эту, а другую, только напомни.“Really? Then I’ll give you mine; only remind me, not this one but another.”
С самым серьезным видом принялась она его причесывать, провела даже сбоку пробор, откинулась немножко назад, поглядела, хорошо ли, и положила гребенку опять в карман.With a most serious expression she set to work to comb his hair. She even parted it on one side; drew back a little, looked to see whether it was right and put the comb back in her pocket.
– Знаешь что, Шатушка, -покачала она головой, – человек ты, пожалуй, и рассудительный, а скучаешь. Странно мне на всех вас смотреть; не понимаю я, как это люди скучают. Тоска не скука. Мне весело.“Do you know what, Shatushka?” She shook her head. “You may be a very sensible man but you’re dull. It’s strange for me to look at all of you. I don’t understand how it is people are dull. Sadness is not dullness. I’m happy.”
– И с братцем весело?“And are you happy when your brother’s here?”
– Это ты про Лебядкина? Он мой лакей. И совсем мне всё равно, тут он, или нет. Я ему крикну: Лебядкин, принеси воды, Лебядкин, подавай башмаки, он и бежит; иной раз согрешишь, смешно на него станет.“You mean Lebyadkin? He’s my footman. And I don’t care whether he’s here or not. I call to him: ‘Lebyadkin, bring the water!’ or ‘Lebyadkin, bring my shoes!’ and he runs. Sometimes one does wrong and can’t help laughing at him.”
– И это точь-в-точь так, – опять громко и без церемонии обратился ко мне Шатов; – она его третирует совсем как лакея; сам я слышал, как она кричала ему: “Лебядкин, подай воды”, и при этом хохотала; в том только разница, что он не бежит за водой, а бьет ее за это; но она нисколько его не боится. У ней какие-то припадки нервные, чуть не ежедневные, и ей память отбивают, так что она после них всё забывает, что сейчас было, и всегда время перепутывает. Вы думаете, она помнит, как мы вошли; может и помнит, но уж наверно переделала всё по-своему и нас принимает теперь за каких-нибудь иных, чем мы есть, хоть и помнит, что я Шатушка. Это ничего, что я громко говорю; тех, которые не с нею говорят, она тотчас же перестает слушать и тотчас же бросается мечтать про себя; именно бросается. Мечтательница чрезвычайная; по восьми часов, по целому дню сидит на месте. Вот булка лежит, она ее, может, с утра только раз закусила, а докончит завтра. Вот в карты теперь гадать начала…“That’s just how it is,” said Shatov, addressing me aloud without ceremony. “She treats him just like a footman. I’ve heard her myself calling to him, ‘Lebyadkin, give me some water!’ And she laughed as she said it. The only difference is that he doesn’t fetch the water but beats her for it; but she isn’t a bit afraid of him. She has some sort of nervous fits, almost every day, and they are destroying her memory so that afterwards she forgets everything that’s just happened, and is always in a muddle over time. You imagine she remembers how you came in; perhaps she does remember, but no doubt she has changed everything to please herself, and she takes us now for different people from what we are, though she knows I’m ‘Shatushka.’ It doesn’t matter my speaking aloud, she soon leaves off listening to people who talk to her, and plunges into dreams. Yes, plunges. She’s an extraordinary person for dreaming; she’ll sit for eight hours, for whole days together in the same place. You see there’s a roll lying there, perhaps she’s only taken one bite at it since the morning, and she’ll finish it to-morrow. Now she’s begun trying her fortune on cards.…”
– Гадаю-то я гадаю, Шатушка, да не то как-то выходит, – подхватила вдруг Марья Тимофеевна, расслышав последнее словцо и не глядя протянула левую руку к булке (тоже вероятно расслышав и про булку). Булочку она наконец захватила, но, продержав несколько времени в левой руке и увлекшись возникшим вновь разговором, положила не примечая опять на стол, не откусив ни разу.“I keep trying my fortune, Shatushka, but it doesn’t come out right,” Marya Timofyevna put in suddenly, catching the last word, and without looking at it she put out her left hand for the roll (she had heard something about the roll too very likely). She got hold of the roll at last and after keeping it for some time in her left hand, while her attention was distracted by the conversation which sprang up again, she put it back again on the table unconsciously without having taken a bite of it.
– Всё одно выходит: дорога, злой человек, чье-то коварство, смертная постеля, откудова-то письмо, нечаянное известие – враки всё это я думаю, Шатушка, как по-твоему? Коли люди врут, почему картам не врать? – смешала она вдруг карты. – Это самое я матери Прасковье раз говорю, почтенная она женщина, забегала ко мне всё в келью в карты погадать, потихоньку от мать-игуменьи. Да и не одна она забегала. Ахают они, качают головами, судят-рядят, а я-то смеюсь: “ну где вам, говорю, мать Прасковья, письмо получить, коли двенадцать лет оно не приходило?” Дочь у ней куда-то в Турцию муж завез, и двенадцать лет ни слуху ни духу. Только сижу я это назавтра вечером за чаем у мать-игуменьи (княжеского рода она у нас), сидит у ней какая-то тоже барыня заезжая, большая мечтательница, и сидит один захожий монашек афонский, довольно смешной человек, по моему мнению. Что ж ты думаешь, Шатушка, этот самый монашек в то самое утро матери Прасковье из Турции от дочери письмо принес, – вот тебе и валет бубновый – нечаянное-то известие! Пьем мы это чай, а монашек афонский и говорит мать-игуменье: “всего более, благословенная мать-игуменья, благословил господь вашу обитель тем, что такое драгоценное, говорит, сокровище сохраняете в недрах ее”. “Какое это сокровище?” – спрашивает мать-игуменья. “А мать-Лизавету блаженную”. А Лизавета эта блаженная в ограде у нас вделана в стену, в клетку в сажень длины и в два аршина высоты, и сидит она там за железной решеткой семнадцатый год, зиму и лето в одной посконной рубахе, и всё аль соломинкой, али прутиком каким ни на есть в рубашку свою, в холстину тычет, и ничего не говорит, и не чешется, и не моется семнадцать лет. Зимой тулупчик просунут ей, да каждый день корочку хлебца и кружку воды. Богомольцы смотрят, ахают, воздыхают, деньги кладут. “Вот нашли сокровище, отвечает мать-игуменья (рассердилась; страх не любила Лизавету): Лизавета с одной только злобы сидит, из одного своего упрямства, и всё одно притворство”. Не понравилось мне это; сама я хотела тогда затвориться: “А по-моему, говорю, бог и природа есть всё одно”. Они мне все в один голос: “вот на!” Игуменья рассмеялась, зашепталась о чем-то с барыней, подозвала меня, приласкала, а барыня мне бантик розовый подарила, хочешь, покажу? Ну, а монашек стал мне тут же говорить поучение, да так это ласково и смиренно говорил и с таким надо быть умом; сижу я и слушаю. “Поняла ли?” спрашивает. “Нет, говорю, ничего я не поняла, и оставьте, говорю, меня в полном покое”. Вот с тех пор они меня одну в полном покое оставили, Шатушка. А тем временем и шепни мне, из церкви выходя, одна наша старица, на покаянии у нас жила за пророчество: “Богородица что есть, как мнишь?” “Великая мать, отвечаю, упование рода человеческого”. “Так, говорит, богородица – великая мать сыра земля есть, и великая в том для человека заключается радость. И всякая тоска земная и всякая слеза земная – радость нам есть; а как напоишь слезами своими под собой землю на пол-аршина в глубину, то тотчас же о всем и возрадуешься. И никакой, никакой, говорит, горести твоей больше не будет, таково, говорит, есть пророчество”. Запало мне тогда это слово. Стала я с тех пор на молитве, творя земной поклон, каждый раз землю целовать, сама целую и плачу. И вот я тебе скажу, Шатушка: ничего-то нет в этих слезах дурного; и хотя бы и горя у тебя никакого не было, всё равно слезы твои от одной радости побегут. Сами слезы бегут, это верно. Уйду я бывало на берег к озеру: с одной стороны наш монастырь, а с другой наша острая гора, так и зовут ее горой острою. Взойду я на эту гору, обращусь я лицом к востоку, припаду к земле, плачу, плачу и не помню, сколько времени плачу, и не помню я тогда и не знаю я тогда ничего. Встану потом, обращусь назад, а солнце заходит, да такое большое, да пышное, да славное, – любишь ты на солнце смотреть, Шатушка? Хорошо да грустно. Повернусь я опять назад к востоку, а тень-то, тень-то от нашей горы далеко по озеру, как стрела бежит, узкая, длинная-длинная и на версту дальше, до самого на озере острова, и тот каменный остров совсем как есть пополам его перережет, и как перережет пополам, тут и солнце совсем зайдет и всё вдруг погаснет. Тут и я начну совсем тосковать, тут вдруг и память придет, боюсь сумраку, Шатушка. И всё больше о своем ребеночке плачу…“It always comes out the same, a journey, a wicked man, somebody’s treachery, a death-bed, a letter, unexpected news. I think it’s all nonsense. Shatushka, what do you think? If people can tell lies why shouldn’t a card?” She suddenly threw the cards together again. “I said the same thing to Mother Praskovya, she’s a very venerable woman, she used to run to my cell to tell her fortune on the cards, without letting the Mother Superior know. Yes, and she wasn’t the only one who came to me. They sigh, and shake their heads at me, they talk it over while I laugh. ‘Where are you going to get a letter from, Mother Praskovya,’ I say, ‘when you haven’t had one for twelve years?’ Her daughter had been taken away to Turkey by her husband, and for twelve years there had been no sight nor sound of her. Only I was sitting the next evening at tea with the Mother Superior (she was a princess by birth), there was some lady there too, a visitor, a great dreamer, and a little monk from Athos was sitting there too, a rather absurd man to my thinking. What do you think, Shatushka, that monk from Athos had brought Mother Praskovya a letter from her daughter in Turkey, that morning—so much for the knave of diamonds—unexpected news! We were drinking our tea, and the monk from Athos said to the Mother Superior, ‘Blessed Mother Superior, God has blessed your convent above all things in that you preserve so great a treasure in its precincts,’ said he. ‘What treasure is that?’ asked the Mother Superior. ‘The Mother Lizaveta, the Blessed.’ This Lizaveta the Blessed was enshrined in the nunnery wall, in a cage seven feet long and five feet high, and she had been sitting there for seventeen years in nothing but a hempen shift, summer and winter, and she always kept pecking at the hempen cloth with a straw or a twig of some sort, and she never said a word, and never combed her hair, or washed, for seventeen years. In the winter they used to put a sheepskin in for her, and every day a piece of bread and a jug of water. The pilgrims gaze at her, sigh and exclaim, and make offerings of money. ‘A treasure you’ve pitched on,’ answered the Mother Superior—(she was angry, she disliked Lizaveta dreadfully)—‘Lizaveta only sits there out of spite, out of pure obstinacy, it is nothing but hypocrisy.’ I didn’t like this; I was thinking at the time of shutting myself up too. ‘I think,’ said I, ‘that God and nature are just the same thing.’ They all cried out with one voice at me, ‘Well, now!’ The Mother Superior laughed, whispered something to the lady and called me up, petted me, and the lady gave me a pink ribbon. Would you like me to show it to you? And the monk began to admonish me. But he talked so kindly, so humbly, and so wisely, I suppose. I sat and listened. ‘Do you understand?’ he asked. ‘No,’ I said, ‘I don’t understand a word, but leave me quite alone.’ Ever since then they’ve left me in peace, Shatushka. And at that time an old woman who was living in the convent doing penance for prophesying the future, whispered to me as she was coming out of church, ‘What is the mother of God? What do you think?’ ‘The great mother,’ I answer, ‘the hope of the human race.’ ‘Yes,’ she answered, ‘the mother of God is the great mother—the damp earth, and therein lies great joy for men. And every earthly woe and every earthly tear is a joy for us; and when you water the earth with your tears a foot deep, you will rejoice at everything at once, and your sorrow will be no more, such is the prophecy.’ That word sank into my heart at the time. Since then when I bow down to the ground at my prayers, I’ve taken to kissing the earth. I kiss it and weep. And let me tell you, Shatushka, there’s no harm in those tears; and even if one has no grief, one’s tears flow from joy. The tears flow of themselves, that’s the truth. I used to go out to the shores of the lake; on one side was our convent and on the other the pointed mountain, they called it the Peak. I used to go up that mountain, facing the east, fall down to the ground, and weep and weep, and I don’t know how long I wept, and I don’t remember or know anything about it. I would get up, and turn back when the sun was setting, it was so big, and splendid and glorious—do you like looking at the sun, Shatushka? It’s beautiful but sad. I would turn to the east again, and the shadow, the shadow of our mountain was flying like an arrow over our lake, long, long and narrow, stretching a mile beyond, right up to the island on the lake and cutting that rocky island right in two, and as it cut it in two, the sun would set altogether and suddenly all would be darkness. And then I used to be quite miserable, suddenly I used to remember, I’m afraid of the dark, Shatushka. And what I wept for most was my baby.…”
– А разве был? – подтолкнул меня локтем Шатов, всё время чрезвычайно прилежно слушавший.“Why, had you one?” And Shatov, who had been listening attentively all the time, nudged me with his elbow.
– А как же: маленький, розовенький, с крошечными такими ноготочками, и только вся моя тоска в том, что не помню я, мальчик аль девочка. То мальчик вспомнится, то девочка. И как родила я тогда его, прямо в батист да в кружево завернула, розовыми его ленточками обвязала, цветочками обсыпала, снарядила, молитву над ним сотворила, некрещеного понесла, и несу это я его через лес, и боюсь я лесу и страшно мне, и всего больше я плачу о том, что родила я его, а мужа не знаю.“Why, of course. A little rosy baby with tiny little nails, and my only grief is I can’t remember whether it was a boy or a girl. Sometimes I remember it was a boy, and sometimes it was a girl. And when he was born, I wrapped him in cambric and lace, and put pink ribbons on him, strewed him with flowers, got him ready, said prayers over him. I took him away un-christened and carried him through the forest, and I was afraid of the forest, and I was frightened, and what I weep for most is that I had a baby and I never had a husband.”
– А может и был? – осторожно спросил Шатов.“Perhaps you had one?” Shatov queried cautiously.
– Смешен ты мне, Шатушка, с своим рассуждением. Был-то может и был, да что в том, что был, коли его всё равно что и не было? Вот тебе и загадка не трудная, отгадай-ка! – усмехнулась она.“You’re absurd, Shatushka, with your reflections. I had, perhaps I had, but what’s the use of my having had one, if it’s just the same as though I hadn’t. There’s an easy riddle for you. Guess it!” she laughed.
– Куда же ребенка-то снесла?“Where did you take your baby?”
– В пруд снесла, – вздохнула она.“I took it to the pond,” she said with a sigh.
Шатов опять подтолкнул меня локтем.Shatov nudged me again.
– А что коли и ребенка у тебя совсем не было и всё это один только бред, а?“And what if you never had a baby and all this is only a wild dream?”
– Трудный ты вопрос задаешь мне, Шатушка, – раздумчиво и безо всякого удивления такому вопросу ответила она, – на этот счет я тебе ничего не скажу, может и не было; по-моему, одно только твое любопытство; я ведь всё равно о нем плакать не перестану, не во сне же я видела? – И крупные слезы засветились в ее глазах. – Шатушка, Шатушка, а правда, что жена от тебя сбежала? – положила она ему вдруг обе руки на плечи и жалостливо посмотрела на него. – Да ты не сердись, мне ведь и самой тошно. Знаешь, Шатушка, я сон какой видела: приходит он опять ко мне, манит меня, выкликает: “кошечка, говорит, моя, кошечка, выйди ко мне!” Вот я “кошечке”-то пуще всего и обрадовалась: любит, думаю.“You ask me a hard question, Shatushka,” she answered dreamily, without a trace of surprise at such a question. “I can’t tell you anything about that, perhaps I hadn’t; I think that’s only your curiosity. I shan’t leave off crying for him anyway, I couldn’t have dreamt it.” And big tears glittered in her eyes. “Shatushka, Shatushka, is it true that your wife ran away from you?” She suddenly put both hands on his shoulders, and looked at him pityingly. “Don’t be angry, I feel sick myself. Do you know, Shatushka, I’ve had a dream: he came to me again, he beckoned me, called me. ‘My little puss,’ he cried to me, ‘little puss, come to me!’ And I was more delighted at that ‘little puss’ than anything; he loves me, I thought.”
– Может и наяву придет, – вполголоса пробормотал Шатов.“Perhaps he will come in reality,” Shatov muttered in an undertone.
– Нет, Шатушка, это уж сон… не придти ему наяву. Знаешь песню:“No, Shatushka, that’s a dream.… He can’t come in reality. You know the song:
“Мне не надобен нов-высок терем,‘A new fine house I do not crave,
Я останусь в этой келейке,This tiny cell’s enough for me;
Уж я стану жить-спасатися,There will I dwell my soul to save
За тебя богу молитися”.And ever pray to God for thee.’
Ox, Шатушка, Шатушка, дорогой ты мой, что ты никогда меня ни о чем не спросишь?Ach, Shatushka, Shatushka, my dear, why do you never ask me about anything?”
– Да ведь не скажешь, оттого и не спрашиваю.“Why, you won’t tell. That’s why I don’t ask.”
– Не скажу, не скажу, хоть зарежь меня, не скажу, – быстро подхватила она, – жги меня, не скажу. И сколько бы я ни терпела, ничего не скажу, не узнают люди!“I won’t tell, I won’t tell,” she answered quickly. “You may kill me, I won’t tell. You may burn me, I won’t tell. And whatever I had to bear I’d never tell, people won’t find out!”
– Ну вот видишь, всякому, значит, свое, – еще тише проговорил Шатов, всё больше и больше наклоняя голову.“There, you see. Every one has something of their own,” Shatov said, still more softly, his head drooping lower and lower.
– А попросил бы, может и сказала бы; может и сказала бы! – восторженно повторила она. – Почему не попросишь? Попроси, попроси меня хорошенько, Шатушка, может, я тебе и скажу; умоли меня, Шатушка, так чтоб я сама согласилась… Шатушка, Шатушка!“But if you were to ask perhaps I should tell, perhaps I should!” she repeated ecstatically. “Why don’t you ask? Ask, ask me nicely, Shatushka, perhaps I shall tell you. Entreat me, Shatushka, so that I shall consent of myself. Shatushka, Shatushka!”
Но Шатушка молчал; с минуту продолжалось общее молчание. Слезы тихо текли по ее набеленным щекам; она сидела, забыв свои обе руки на плечах Шатова, но уже не смотря на него.But Shatushka was silent. There was complete silence lasting a minute. Tears slowly trickled down her painted cheeks. She sat forgetting her two hands on Shatov’s shoulders, but no longer looking at him.
– Э, что мне до тебя, да и грех! – поднялся вдруг со скамьи Шатов. – Привстаньте-ка! – сердито дернул он из-под меня скамью и, взяв, поставил ее на прежнее место.“Ach, what is it to do with me, and it’s a sin.” Shatov suddenly got up from the bench. “Get up!” He angrily pulled the bench from under me and put it back where it stood before.
– Придет, так чтоб не догадался; а нам пора.“He’ll be coming, so we must mind he doesn’t guess. It’s time we were off.”
– Ах, ты всё про лакея моего! – засмеялась вдруг Марья Тимофеевна, – боишься! Ну, прощайте, добрые гости; а послушай одну минутку, что я скажу. Давеча пришел это сюда этот Нилыч с Филипповым, с хозяином, рыжая бородища, а мой-то на ту пору на меня налетел. Как хозяин-то схватит его, как дернет по комнате, а мой-то кричит: “Не виноват, за чужую вину терплю!” Так веришь ли, все мы как были, так и покатились со смеху…“Ach, you’re talking of my footman,” Marya Timofyevna laughed suddenly. “You’re afraid of him. Well, good-bye, dear visitors, but listen for one minute, I’ve something to tell you. That Nilitch came here with Filipov, the landlord, a red beard, and my fellow had flown at me just then, so the landlord caught hold of him and pulled him about the room while he shouted ‘It’s not my fault, I’m suffering for another man’s sin!’ So would you believe it, we all burst out laughing.…”
– Эх, Тимофевна, да ведь это я был заместо рыжей-то бороды, ведь это я его давеча за волосы от тебя отволок; а хозяин к вам третьего дня приходил браниться с вами, ты и смешала.“Ach, Timofyevna, why it was I, not the red beard, it was I pulled him away from you by his hair, this morning; the landlord came the day before yesterday to make a row; you’ve mixed it up.”
– Постой, ведь и в самом деле смешала, может и ты. Ну чего спорить о пустяках; не всё ли ему равно кто его оттаскает, – засмеялась она.“Stay, I really have mixed it up. Perhaps it was you. Why dispute about trifles? What does it matter to him who it is gives him a beating?” She laughed.
– Пойдемте, – вдруг дернул меня Шатов, – ворота заскрипели; застанет нас, изобьет ее.“Come along!” Shatov pulled me. “The gate’s creaking, he’ll find us and beat her.”
И не успели мы еще взбежать на лестницу, как раздался в воротах пьяный крик и посыпались ругательства. Шатов, впустив меня к себе, запер дверь на замок.And before we had time to run out on to the stairs we heard a drunken shout and a shower of oaths at the gate. Shatov let me into his room and locked the door.
– Посидеть вам придется с минуту, если не хотите истории. Вишь кричит как поросенок, должно быть, опять за порог зацепился; каждый-то раз растянется.“You’ll have to stay a minute if you don’t want a scene. He’s squealing like a little pig, he must have stumbled over the gate again. He falls flat every time.”
Без истории однако не обошлось.We didn’t get off without a scene, however.
VI.VI
Шатов стоял у запертой своей двери и прислушивался на лестницу; вдруг отскочил.Shatov stood at the closed door of his room and listened; suddenly he sprang back.
– Сюда идет, я так и знал! – яростно прошептал он, – пожалуй до полночи теперь не отвяжется.“He’s coming here, I knew he would,” he whispered furiously. “Now there’ll be no getting rid of him till midnight.”
Раздалось несколько сильных ударов кулаком в двери.Several violent thumps of a fist on the door followed.
– Шатов, Шатов, отопри! – завопил капитан, – Шатов, друг!..“Shatov, Shatov, open!” yelled the captain. “Shatov, friend!
Я пришел к тебе с приветом,‘I have come, to thee to tell thee
Р-рассказать, что солнце встало,That the sun doth r-r-rise apace,
Что оно гор-р-рьячим светом
That the forest glows and tr-r-rembles
По… лесам… затр-р-репетало.In … the fire of … his … embrace.
Рассказать тебе, что я проснулся, чорт тебя дери,Tell thee I have waked, God damn thee,
Весь пр-р-роснулся под… ветвями…Wakened under the birch-twigs.…’
Точно под розгами, ха-ха!(“As it might be under the birch-rods, ha ha!”)
Каждая птичка… просит жажды.‘Every little bird … is … thirsty,
Рассказать, что пить я буду,Says I’m going to … have a drink,
Пить… не знаю пить что буду.But I don’t … know what to drink.…’
Ну да и чорт побери с глупым любопытством! Шатов, понимаешь ли ты, как хорошо жить на свете!“Damn his stupid curiosity! Shatov, do you understand how good it is to be alive!”
– Не отвечайте, – шепнул мне опять Шатов.“Don’t answer!” Shatov whispered to me again.
– Отвори же! Понимаешь ли ты, что есть нечто высшее, чем драка… между человечеством; есть минуты блага-а-родного лица… Шатов, я добр; я прощу тебя… Шатов, к чорту прокламации, а?“Open the door! Do you understand that there’s something higher than brawling … in mankind; there are moments of an hon-hon-honourable man.… Shatov, I’m good; I’ll forgive you.… Shatov, damn the manifestoes, eh?”
Молчание.Silence.
– Понимаешь ли ты, осел, что я влюблен, я фрак купил, посмотри, фрак любви, пятнадцать целковых; капитанская любовь требует светских приличий… Отвори! – дико заревел он вдруг и неистово застучал опять кулаками.“Do you understand, you ass, that I’m in love, that I’ve bought a dress-coat, look, the garb of love, fifteen roubles; a captain’s love calls for the niceties of style.… Open the door!” he roared savagely all of a sudden, and he began furiously banging with his fists again.
– Убирайся к чорту! – заревел вдруг и Шатов.“Go to hell!” Shatov roared suddenly.
– Р-р-раб! Раб крепостной, и сестра твоя раба и рабыня… вор-ровка!“S-s-slave! Bond-slave, and your sister’s a slave, a bondswoman … a th … th … ief!”
– А ты свою сестру продал.“And you sold your sister.”
– Врешь! Терплю напраслину, когда могу одним объяснением… понимаешь ли, кто она такова?“That’s a lie! I put up with the libel though. I could with one word … do you understand what she is?”
– Кто? – с любопытством подошел вдруг к дверям Шатов.“What?” Shatov at once drew near the door inquisitively.
– Да ты понимаешь ли?“But will you understand?”
– Да уж пойму, ты скажи кто?“Yes, I shall understand, tell me what?”
– Я смею сказать! Я всегда всё смею в публике сказать!..
Akirill.com
“I’m not afraid to say! I’m never afraid to say anything in public!…”
– Ну навряд смеешь, – поддразнил Шатов и кивнул мне головой, чтобы я слушал.“You not afraid? A likely story,” said Shatov, taunting him, and nodding to me to listen.
– Не смею?“Me afraid?”
– По-моему, не смеешь.“Yes, I think you are.”
– Не смею?“Me afraid?”
– Да ты говори, если барских розог не боишься… Ты ведь трус, а еще капитан!“Well then, tell away if you’re not afraid of your master’s whip.… You’re a coward, though you are a captain!”
– Я… я… она… она есть…-залепетал капитан дрожащим, взволнованным голосом.“I … I … she’s … she’s …” faltered Lebyadkin in a voice shaking with excitement.
– Ну? – подставил ухо Шатов.“Well?” Shatov put his ear to the door.
Наступило молчание по крайней мере на полминуты.A silence followed, lasting at least half a minute.
– Па-а-адлец! – раздалось наконец за дверью, и капитан быстро отретировался вниз, пыхтя как самовар, с шумом оступаясь на каждой ступени.“Sc-ou-oundrel!” came from the other side of the door at last, and the captain hurriedly beat a retreat downstairs, puffing like a samovar, stumbling on every step.
– Нет, он хитер, и пьяный не проговорится, – отошел от двери Шатов.“Yes, he’s a sly one, and won’t give himself away even when he’s drunk.” Shatov moved away from the door.
– Что же это такое? – спросил я.“What’s it all about?” I asked.
Шатов махнул рукой, отпер дверь и стал опять слушать на лестницу; долго слушал, даже сошел вниз потихоньку несколько ступеней. Наконец воротился.Shatov waved aside the question, opened the door and began listening on the stairs again. He listened a long while, and even stealthily descended a few steps. At last he came back.
– Не слыхать ничего, не дрался; значит, прямо повалился дрыхнуть. Вам пора идти.“There’s nothing to be heard; he isn’t beating her; he must have flopped down at once to go to sleep. It’s time for you to go.”
– Послушайте, Шатов, что же мне теперь заключить изо всего этого?“Listen, Shatov, what am I to gather from all this?”
– Э, заключайте что хотите! – ответил он усталым и брезгливым голосом и сел за свой письменный стол.“Oh, gather what you like!” he answered in a weary and disgusted voice, and he sat down to his writing-table.
Я ушел. Одна невероятная мысль всё более и более укреплялась в моем воображении. С тоской думал я о завтрашнем дне…I went away. An improbable idea was growing stronger and stronger in my mind. I thought of the next day with distress.…
VII.VII
Этот “завтрашний день”, то-есть то самое воскресенье, в которое должна была уже безвозвратно решиться участь Степана Трофимовича, был одним из знаменательнейших дней в моей хронике. Это был день неожиданностей, день развязок прежнего и завязок нового, резких разъяснений и еще пущей путаницы. Утром, как уже известно читателю, я обязан был сопровождать моего друга к Варваре Петровне, по ее собственному назначению, а в три часа пополудни я уже должен был быть у Лизаветы Николаевны, чтобы рассказать ей – я сам не знал о чем, и способствовать ей – сам не знал в чем. И между тем всё разрешилось так, как никто бы не предположил. Одним словом, это был день удивительно сошедшихся случайностей.This “next day,” the very Sunday which was to decide Stepan Trofimovitch’s fate irrevocably, was one of the most memorable days in my chronicle. It was a day of surprises, a day that solved past riddles and suggested new ones, a day of startling revelations, and still more hopeless perplexity. In the morning, as the reader is already aware, I had by Varvara Petrovna’s particular request to accompany my friend on his visit to her, and at three o’clock in the afternoon I had to be with Lizaveta Nikolaevna in order to tell her—I did not know what—and to assist her—I did not know how. And meanwhile it all ended as no one could have expected. In a word, it was a day of wonderful coincidences.
Началось с того, что мы со Степаном Трофимовичем, явившись к Варваре Петровне ровно в двенадцать часов, как она назначила, не застали ее дома; она еще не возвращалась от обедни. Бедный друг мой был так настроен или, лучше сказать, так расстроен, что это обстоятельство тотчас же сразило его; почти в бессилии опустился он на кресло в гостиной. Я предложил ему стакан воды; но несмотря на бледность свою и даже на дрожь в руках, он с достоинством отказался. Кстати, костюм его отличался на этот раз необыкновенною изысканностию: почти бальное, батистовое с вышивкой белье, белый галстух, новая шляпа в руках, свежие соломенного цвета перчатки и даже, чуть-чуть, духи. Только что мы уселись, вошел Шатов, введенный камердинером, ясное дело, тоже по оффициальному приглашению. Степан Трофимович привстал было протянуть ему руку, но Шатов, посмотрев на нас обоих внимательно, поворотил в угол, уселся там и даже не кивнул нам головой. Степан Трофимович опять испуганно поглядел на меня.To begin with, when Stepan Trofimovitch and I arrived at Varvara Petrovna’s at twelve o’clock punctually, the time she had fixed, we did not find her at home; she had not yet come back from church. My poor friend was so disposed, or, more accurately speaking, so indisposed that this circumstance crushed him at once; he sank almost helpless into an arm-chair in the drawing-room. I suggested a glass of water; but in spite of his pallor and the trembling of his hands, he refused it with dignity. His get-up for the occasion was, by the way, extremely recherché: a shirt of batiste and embroidered, almost fit for a ball, a white tie, a new hat in his hand, new straw-coloured gloves, and even a suspicion of scent. We had hardly sat down when Shatov was shown in by the butler, obviously also by official invitation. Stepan Trofimovitch was rising to shake hands with him, but Shatov, after looking attentively at us both, turned away into a corner, and sat down there without even nodding to us. Stepan Trofimovitch looked at me in dismay again.
Так просидели мы еще несколько минут в совершенном молчании. Степан Трофимович начал было вдруг мне что-то очень скоро шептать, но я не расслушал; да и сам он от волнения не докончил и бросил. Вошел еще раз камердинер поправить что-то на столе; а вернее – поглядеть на нас. Шатов вдруг обратился к нему с громким вопросом:We sat like this for some minutes longer in complete silence. Stepan Trofimovitch suddenly began whispering something to me very quickly, but I could not catch it; and indeed, he was so agitated himself that he broke off without finishing. The butler came in once more, ostensibly to set something straight on the table, more probably to take a look at us. Shatov suddenly addressed him with a loud question:
– Алексей Егорыч, не знаете, Дарья Павловна с ней отправилась?“Alexey Yegorytch, do you know whether Darya Pavlovna has gone with her?”
– Варвара Петровна изволили поехать в собор одне-с, а Дарья Павловна изволили остаться у себя наверху, и не так здоровы-с, – назидательно и чинно доложил Алексей Егорыч.“Varvara Petrovna was pleased to drive to the cathedral alone, and Darya Pavlovna was pleased to remain in her room upstairs, being indisposed,” Alexey Yegorytch announced formally and reprovingly.
Бедный друг мой опять бегло и тревожно со мной переглянулся, так что я наконец стал от него отворачиваться. Вдруг у подъезда прогремела карета, и некоторое отдаленное движение в доме возвестило нам, что хозяйка воротилась. Все мы привскочили с кресел, но опять неожиданность: послышался шум многих шагов, значило, что хозяйка возвратилась не одна, а это действительно было уже несколько странно, так как сама она назначила нам этот час. Послышалось наконец, что кто-то входил до странности скоро, точно бежал, а так не могла входить Варвара Петровна. И вдруг она почти влетела в комнату запыхавшись и в чрезвычайном волнении. За нею, несколько приотстав и гораздо тише, вошла Лизавета Николаевна, а с Лизаветой Николаевной рука в руку – Марья Тимофеевна Лебядкина! Если б я увидел это во сне, то и тогда бы не поверил.My poor friend again stole a hurried and agitated glance at me, so that at last I turned away from him. Suddenly a carriage rumbled at the entrance, and some commotion at a distance in the house made us aware of the lady’s return. We all leapt up from our easy chairs, but again a surprise awaited us; we heard the noise of many footsteps, so our hostess must have returned not alone, and this certainly was rather strange, since she had fixed that time herself. Finally, we heard some one come in with strange rapidity as though running, in a way that Varvara Petrovna could not have come in. And, all at once she almost flew into the room, panting and extremely agitated. After her a little later and much more quickly Lizaveta Nikolaevna came in, and with her, hand in hand, Marya Timofyevna Lebyadkin! If I had seen this in my dreams, even then I should not have believed it.
Чтоб объяснить эту совершенную неожиданность, необходимо взять часом назад и рассказать подробнее о необыкновенном приключении, происшедшем с Варварой Петровной в соборе.To explain their utterly unexpected appearance, I must go back an hour and describe more in detail an extraordinary adventure which had befallen Varvara Petrovna in church.
Во-первых, к обедне собрался почти весь город, то-есть разумея высший слой нашего общества. Знали, что пожалует губернаторша в первый раз, после своего к нам прибытия. Замечу, что у нас уже пошли слухи о том, что она вольнодумка и “новых правил”. Всем дамам известно было тоже, что она великолепно и с необыкновенным изяществом будет одета; а потому наряды наших дам отличались на этот раз изысканностью и пышностью. Одна лишь Варвара Петровна была скромно и по-всегдашнему одета во всё черное; так бессменно одевалась она в продолжение последних четырех лет. Прибыв в собор, она поместилась на обычном своем месте, налево, в первом ряду, и ливрейный лакей положил пред нею бархатную подушку для коленопреклонении, одним словом, всё по-обыкновенному. Но заметили тоже, что на этот раз она, во всё продолжение службы, как-то чрезвычайно усердно молилась; уверяли даже потом, когда всё припомнили, что даже слезы стояли в глазах ее. Кончилась наконец обедня, и наш протоиерей, отец Павел, вышел сказать торжественную проповедь. У нас любили его проповеди и ценили их высоко; уговаривали его даже напечатать, но он всё не решался. На этот раз проповедь вышла как-то особенно длинна.In the first place almost the whole town, that is, of course, all of the upper stratum of society, were assembled in the cathedral. It was known that the governor’s wife was to make her appearance there for the first time since her arrival amongst us. I must mention that there were already rumours that she was a free-thinker, and a follower of “the new principles.” All the ladies were also aware that she would be dressed with magnificence and extraordinary elegance. And so the costumes of our ladies were elaborate and gorgeous for the occasion. Only Varvara Petrovna was modestly dressed in black as she always was, and had been for the last four years. She had taken her usual place in church in the first row on the left, and a footman in livery had put down a velvet cushion for her to kneel on; everything in fact, had been as usual. But it was noticed, too, that all through the service she prayed with extreme fervour. It was even asserted afterwards when people recalled it, that she had had tears in her eyes. The service was over at last, and our chief priest, Father Pavel, came out to deliver a solemn sermon. We liked his sermons and thought very highly of them. We used even to try to persuade him to print them, but he never could make up his mind to. On this occasion the sermon was a particularly long one.
Akirill.com
И вот, во время уже проповеди подкатила к собору одна дама на легковых извозчичьих дрожках прежнего фасона, то-есть на которых дамы могли сидеть только сбоку, придерживаясь за кушак извозчика и колыхаясь от толчков экипажа, как полевая былинка от ветра. Эти ваньки в нашем городе до сих пор еще разъезжают. Остановясь у угла собора, ибо у врат стояло множество экипажей и даже жандармы, – дама соскочила с дрожек и подала ваньке четыре копейки серебром.And behold, during the sermon a lady drove up to the church in an old fashioned hired droshky, that is, one in which the lady could only sit sideways, holding on to the driver’s sash, shaking at every jolt like a blade of grass in the breeze. Such droshkys are still to be seen in our town. Stopping at the corner of the cathedral—for there were a number of carriages, and mounted police too, at the gates—the lady sprang out of the droshky and handed the driver four kopecks in silver.
– Что ж, мало разве, Ваня! – вскрикнула она, увидав его гримасу, – у меня всё, что есть, – прибавила она жалобно.“Isn’t it enough, Vanya?” she cried, seeing his grimace. “It’s all I’ve got,” she added plaintively.
– Ну, да бог с тобой, не рядясь садил, – махнул рукой ванька и поглядел на нее как бы думая: “Да и грех тебя обижать-то”; затем, сунув за пазуху кожаный кошель, тронул лошадь и укатил, напутствуемый насмешками близ стоявших извозчиков. Насмешки и даже удивление сопровождали и даму всё время, пока она пробиралась к соборным вратам между экипажами и ожидавшим скорого выхода господ лакейством. Да и действительно было что-то необыкновенное и неожиданное для всех в появлении такой особы вдруг откуда-то на улице средь народа. Она была болезненно худа и прихрамывала, крепко набелена и нарумянена, с совершенно оголенною длинною шеей, без платка, без бурнуса, в одном только стареньком, темном платье, несмотря на холодный и ветряный, хотя и ясный сентябрьский день; с совершенно открытою головой, с волосами, подвязанными в крошечный узелок на затылке, в которые с правого боку воткнута была одна только искусственная роза, из таких, которыми украшают вербных херувимов. Такого вербного херувима в венке из бумажных роз я именно заметил вчера в углу, под образами, когда сидел у Марьи Тимофеевны. К довершению всего, дама шла хоть и скромно опустив глаза, но в то же время весело и лукаво улыбаясь. Если б она еще капельку промедлила, то ее бы может быть и не пропустили в собор… Но она успела проскользнуть, а, войдя во храм, протиснулась незаметно вперед.“Well, there, bless you. I took you without fixing the price,” said the driver with a hopeless gesture, and looking at her he added as though reflecting: “And it would be a sin to take advantage of you too.”
Then, thrusting his leather purse into his bosom, he touched up his horse and drove off, followed by the jeers of the drivers standing near. Jeers, and wonder too, followed the lady as she made her way to the cathedral gates, between the carriages and the footmen waiting for their masters to come out. And indeed, there certainly was something extraordinary and surprising to every one in such a person’s suddenly appearing in the street among people. She was painfully thin and she limped, she was heavily powdered and rouged; her long neck was quite bare, she had neither kerchief nor pelisse; she had nothing on but an old dark dress in spite of the cold and windy, though bright, September day. She was bareheaded, and her hair was twisted up into a tiny knot, and on the right side of it was stuck an artificial rose, such as are used to dedicate cherubs sold in Palm week. I had noticed just such a one with a wreath of paper roses in a corner under the ikons when I was at Marya Timofyevna’s the day before. To put a finishing-touch to it, though the lady walked with modestly downcast eyes there was a sly and merry smile on her face. If she had lingered a moment longer, she would perhaps not have been allowed to enter the cathedral. But she succeeded in slipping by, and entering the building, gradually pressed forward.
Хотя проповедь была на половине, и вся сплошная толпа, наполнявшая храм, слушала ее с полным и беззвучным вниманием, но всё-таки несколько глаз с любопытством и недоумением покосилось на вошедшую. Она упала на церковный помост, склонив на него свое набеленое лицо, лежала долго и невидимому плакала; но, подняв опять голову и привстав с колен, очень скоро оправилась и развлеклась. Весело, с видимым чрезвычайным удовольствием, стала скользить она глазами по лицам, по стенам собора; с особенным любопытством вглядывалась в иных дам, приподымаясь для этого даже на цыпочки, и даже раза два засмеялась, как-то странно при этом хихикая. Но проповедь кончилась, и вынесли крест. Губернаторша пошла к кресту первая, но, не дойдя двух шагов, приостановилась, видимо желая уступить дорогу Варваре Петровне, с своей стороны, подходившей слишком уж прямо и как бы не замечая никого впереди себя. Необычайная учтивость губернаторши, без сомнения, заключала в себе явную и остроумную в своем роде колкость; так все поняли; так поняла должно быть и Варвара Петровна; но попрежнему никого не замечая и с самым непоколебимым видом достоинства приложилась она ко кресту и тотчас же направилась к выходу. Ливрейный лакей расчищал пред ней дорогу, хотя и без того все расступались. Но у самого выхода, на паперти, тесно сбившаяся кучка людей на мгновение загородила путь. Варвара Петровна приостановилась, и вдруг странное, необыкновенное существо, женщина с бумажной розой на голове, протиснувшись между людей, опустилась пред ней на колени. Варвара Петровна, которую трудно было чем-нибудь озадачить, особенно в публике, поглядела важно и строго.Though it was half-way through the sermon, and the dense crowd that filled the cathedral was listening to it with absorbed and silent attention, yet several pairs of eyes glanced with curiosity and amazement at the new-comer. She sank on to the floor, bowed her painted face down to it, lay there a long time, unmistakably weeping; but raising her head again and getting up from her knees, she soon recovered, and was diverted. Gaily and with evident and intense enjoyment she let her eyes rove over the faces, and over the walls of the cathedral. She looked with particular curiosity at some of the ladies, even standing on tip-toe to look at them, and even laughed once or twice, giggling strangely. But the sermon was over, and they brought out the cross. The governor’s wife was the first to go up to the cross, but she stopped short two steps from it, evidently wishing to make way for Varvara Petrovna, who, on her side, moved towards it quite directly as though she noticed no one in front of her. There was an obvious and, in its way, clever malice implied in this extraordinary act of deference on the part of the governor’s wife; every one felt this; Varvara Petrovna must have felt it too; but she went on as before, apparently noticing no one, and with the same unfaltering air of dignity kissed the cross, and at once turned to leave the cathedral. A footman in livery cleared the way for her, though every one stepped back spontaneously to let her pass. But just as she was going out, in the porch the closely packed mass of people blocked the way for a moment. Varvara Petrovna stood still, and suddenly a strange, extraordinary creature, the woman with the paper rose on her head, squeezed through the people, and fell on her knees before her. Varvara Petrovna, who was not easily disconcerted, especially in public, looked at her sternly and with dignity.
Поспешу заметить здесь, по возможности вкратце, что Варвара Петровна хотя и стала в последние годы излишне, как говорили, расчетлива и даже скупенька, но иногда не жалела денег, собственно на благотворительность. Она состояла членом одного благотворительного общества в столице. В недавний голодный год, она отослала в Петербург, в главный комитет для приема пособий потерпевшим, пятьсот рублей, и об этом у нас говорили. Наконец, в самое последнее время, пред назначением нового губернатора, она было совсем уже основала местный дамский комитет, для пособия самым беднейшим родильницам в городе и в губернии. У нас сильно упрекали ее в честолюбии; но известная стремительность характера Варвары Петровны и в то же время настойчивость чуть не восторжествовали над препятствиями; общество почти уже устроилось, а первоначальная мысль всё шире и шире развивалась в восхищенном уме основательницы: она уже мечтала об основании такого же комитета в Москве, о постепенном распространении его действий по всем губерниям. И вот с внезапною переменой губернатора, всё приостановилось; а новая губернаторша, говорят, уже успела высказать в обществе несколько колких и, главное, метких и дельных возражений насчет будто бы непрактичности основной мысли подобного комитета, что, разумеется с прикрасами, было уже передано Варваре Петровне. Один бог знает глубину сердец, но полагаю, что Варвара Петровна даже с некоторым удовольствием приостановилась теперь в самых соборных вратах, зная, что мимо должна сейчас же пройти губернаторша, а затем и все, и “пусть сама увидит, как мне всё равно, что бы она там ни подумала и что бы ни сострила еще насчет тщеславия моей благотворительности. Вот же вам всем!”I hasten to observe here, as briefly as possible, that though Varvara Petrovna had become, it was said, excessively careful and even stingy, yet sometimes she was not sparing of money, especially for benevolent objects. She was a member of a charitable society in the capital. In the last famine year she had sent five hundred roubles to the chief committee for the relief of the sufferers, and people talked of it in the town. Moreover, just before the appointment of the new governor, she had been on the very point of founding a local committee of ladies to assist the poorest mothers in the town and in the province. She was severely censured among us for ambition; but Varvara Petrovna’s well-known strenuousness and, at the same time, her persistence nearly triumphed over all obstacles. The society was almost formed, and the original idea embraced a wider and wider scope in the enthusiastic mind of the foundress. She was already dreaming of founding a similar society in Moscow, and the gradual expansion of its influence over all the provinces of Russia. And now, with the sudden change of governor, everything was at a standstill; and the new governor’s wife had, it was said, already uttered in society some biting, and, what was worse, apt and sensible remarks about the impracticability of the fundamental idea of such a committee, which was, with additions of course, repeated to Varvara Petrovna. God alone knows the secrets of men’s hearts; but I imagine that Varvara Petrovna stood still now at the very cathedral gates positively with a certain pleasure, knowing that the governor’s wife and, after her, all the congregation, would have to pass by immediately, and “let her see for herself how little I care what she thinks, and what pointed things she says about the vanity of my benevolence. So much for all of you!”
– Что вы, милая, о чем вы просите? – внимательнее всмотрелась Варвара Петровна в коленопреклоненную пред нею просительницу. Та глядела на нее ужасно оробевшим, застыдившимся, но почти благоговейным взглядом и вдруг усмехнулась с тем же странным хихиканьем.“What is it my dear? What are you asking?” said Varvara Petrovna, looking more attentively at the kneeling woman before her, who gazed at her with a fearfully panic-stricken, shame-faced, but almost reverent expression, and suddenly broke into the same strange giggle.
– Что она? Кто она? – Варвара Петровна обвела кругом присутствующих повелительным и вопросительным взглядом.“What does she want? Who is she?”
Varvara Petrovna bent an imperious and inquiring gaze on all around her.
Все молчали.Every one was silent.
– Вы несчастны? Вы нуждаетесь во вспоможении?“You are unhappy? You are in need of help?”
– Я нуждаюсь… я приехала… – лепетала “несчастная” прерывавшимся от волнения голосом. – Я приехала только, чтобы вашу ручку поцеловать… – и опять хихикнула. С самым детским взглядом, с каким дети ласкаются, что-нибудь выпрашивая, потянулась она схватить ручку Варвары Петровны, но как бы испугавшись вдруг отдернула свои руки назад.“I am in need.… I have come …” faltered the “unhappy” creature, in a voice broken with emotion. “I have come only to kiss your hand.…” Again she giggled. With the childish look with which little children caress someone, begging for a favour, she stretched forward to seize Varvara Petrovna’s hand, but, as though panic-stricken, drew her hands back.
– Только за этим и прибыли? – улыбнулась Варвара Петровна с сострадательною улыбкой, но тотчас же быстро вынула из кармана свой перламутровый портмоне, а из него десятирублевую бумажку и подала незнакомке. Та взяла. Варвара Петровна была очень заинтересована и видимо не считала незнакомку какою-нибудь простонародною просительницей.“Is that all you have come for?” said Varvara Petrovna, with a compassionate smile; but at once she drew her mother-of-pearl purse out of her pocket, took out a ten-rouble note and gave it to the unknown. The latter took it. Varvara Petrovna was much interested and evidently did not look upon her as an ordinary low-class beggar.
– Вишь, десять рублей дала, – проговорил кто-то в толпе.“I say, she gave her ten roubles!” someone said in the crowd.
– Ручку-то пожалуйте, – лепетала “несчастная”, крепко прихватив пальцами левой руки за уголок полученную десятирублевую бумажку, которую свивало ветром. Варвара Петровна почему-то немного нахмурилась и с серьезным, почти строгим видом протянула руку; та с благоговением поцеловала ее. Благодарный взгляд ее заблистал каким-то даже восторгом. Вот в это-то самое время подошла губернаторша и прихлынула целая толпа наших дам и старших сановников. Губернаторша поневоле должна была на минутку приостановиться в тесноте; многие остановились.“Let me kiss your hand,” faltered the unknown, holding tight in the fingers of her left hand the corner of the ten-rouble note, which fluttered in the draught. Varvara Petrovna frowned slightly, and with a serious, almost severe, face held out her hand. The cripple kissed it with reverence. Her grateful eyes shone with positive ecstasy. At that moment the governor’s wife came up, and a whole crowd of ladies and high officials flocked after her. The governor’s wife was forced to stand still for a moment in the crush; many people stopped.
– Вы дрожите, вам холодно? – заметила вдруг Варвара Петровна и, сбросив с себя свой бурнус, на лету подхваченный лакеем, сняла с плеч свою черную (очень не дешевую) шаль и собственными руками окутала обнаженную шею всё еще стоявшей на коленях просительницы.“You are trembling. Are you cold?” Varvara Petrovna observed suddenly, and flinging off her pelisse which a footman caught in mid-air, she took from her own shoulders a very expensive black shawl, and with her own hands wrapped it round the bare neck of the still kneeling woman.
– Да встаньте же, встаньте с колен, прошу вас! – Та встала.“But get up, get up from your knees I beg you!” The woman got up.
– Где вы живете? Неужели никто наконец не знает, где она живет? – снова нетерпеливо оглянулась кругом Варвара Петровна. Но прежней кучки уже не было; виднелись всё знакомые, светские лица, разглядывавшие сцену, одни с строгим удивлением, другие с лукавым любопытством и в то же время с невинною жаждой скандальчика, а третьи начинали даже посмеиваться.“Where do you live? Is it possible no one knows where she lives?” Varvara Petrovna glanced round impatiently again. But the crowd was different now: she saw only the faces of acquaintances, people in society, surveying the scene, some with severe astonishment, others with sly curiosity and at the same time guileless eagerness for a sensation, while others positively laughed.
– Кажется, это Лебядкиных-с, – выискался наконец один добрый человек с ответом на запрос Варвары Петровны, наш почтенный и многими уважаемый купец Андреев, в очках, с седою бородой, в русском платье и с круглою цилиндрическою шляпой, которую держал теперь в руках; – они у Филипповых в доме проживают, в Богоявленской улице.“I believe her name’s Lebyadkin,” a good-natured person volunteered at last in answer to Varvara Petrovna. It was our respectable and respected merchant Andreev, a man in spectacles with a grey beard, wearing Russian dress and holding a high round hat in his hands. “They live in the Filipovs’ house in Bogoyavlensky Street.”
– Лебядкин? Дом Филиппова? Я что-то слышала… благодарю вас, Никон Семеныч, но кто этот Лебядкин?“Lebyadkin? Filipovs’ house? I have heard something.… Thank you, Nikon Semyonitch. But who is this Lebyadkin?”
– Капитаном прозывается, человек, надо бы так сказать, неосторожный. А это уж заверное их сестрица. Она, полагать надо, из-под надзору теперь ушла, – сбавив голос, проговорил Никон Семеныч и значительно взглянул на Варвару Петровну.“He calls himself a captain, a man, it must be said, not over careful in his behaviour. And no doubt this is his sister. She must have escaped from under control,” Nikon Semyonitch went on, dropping his voice, and glancing significantly at Varvara Petrovna.
– Понимаю вас; благодарю, Никон Семеныч. Вы, милая моя, госпожа Лебядкина?“I understand. Thank you, Nikon Semyonitch. Your name is Mlle. Lebyadkin?”
– Нет; я не Лебядкина.“No, my name’s not Lebyadkin.”
– Так, может быть, ваш брат Лебядкин?“Then perhaps your brother’s name is Lebyadkin?”
– Брат мой Лебядкин.“My brother’s name is Lebyadkin.”
– Вот что я сделаю, я вас теперь, моя милая, с собой возьму, а от меня вас уже отвезут к вашему семейству; хотите ехать со мной?“This is what I’ll do, I’ll take you with me now, my dear, and you shall be driven from me to your family. Would you like to go with me?”
– Ах, хочу! – сплеснула ладошками г-жа Лебядкина.“Ach, I should!” cried Mlle. Lebyadkin, clasping her hands.
– Тётя, тётя? Возьмите и меня с собой к вам! – раздался голос Лизаветы Николаевны. Замечу, что Лизавета Николаевна прибыла к обедне вместе с губернаторшей, а Прасковья Ивановна, по предписанию доктора, поехала тем временем покататься в карете, а для развлечения увезла с собой и Маврикия Николаевича. Лиза вдруг оставила губернаторшу и подскочила к Варваре Петровне.“Auntie, auntie, take me with you too!” the voice of Lizaveta Nikolaevna cried suddenly. I must observe that Lizaveta Nikolaevna had come to the cathedral with the governor’s wife, while Praskovya Ivanovna had by the doctor’s orders gone for a drive in her carriage, taking Mavriky Nikolaevitch to entertain her. Liza suddenly left the governor’s wife and ran up to Varvara Petrovna.
– Милая моя, ты знаешь, я всегда тебе рада, но что скажет твоя мать? – начала было осанисто Варвара Петровна, но вдруг смутилась, заметив необычайное волнение Лизы.“My dear, you know I’m always glad to have you, but what will your mother say?” Varvara Petrovna began majestically, but she became suddenly confused, noticing Liza’s extraordinary agitation.
Akirill.com
– Тётя, тётя, непременно теперь с вами, – умоляла Лиза, целуя Варвару Петровну.“Auntie, auntie, I must come with you!” Liza implored, kissing Varvara Petrovna.
– Mais qu’avez vous donc, Lise! – с выразительным удивлением проговорила губернаторша.“Mais qu’avez vous donc, Lise?” the governor’s wife asked with expressive wonder.
– Ах простите, голубчик, chére cousine, я к тёте, – на лету повернулась Лиза к неприятно-удивленной своей chére cousine и поцеловала ее два раза. – И maman тоже скажите, чтобы сейчас же приезжала за мной к тёте; maman непременно, непременно хотела заехать, она давеча сама говорила, я забыла вас предуведомить, – трещала Лиза, – виновата, не сердитесь, Julie… chére cousine… тётя, я готова!“Ah, forgive me, darling, chère cousine, I’m going to auntie’s.”
Liza turned in passing to her unpleasantly surprised chère cousine, and kissed her twice.
“And tell maman to follow me to auntie’s directly; maman meant, fully meant to come and see you, she said so this morning herself, I forgot to tell you,” Liza pattered on. “I beg your pardon, don’t be angry, Julie, chère … cousine.… Auntie, I’m ready!”
– Если вы, тётя, меня не возьмете, то я за вашею каретой побегу и закричу, – быстро и отчаянно прошептала она совсем на ухо Варваре Петровне; хорошо еще, что никто не слыхал. Варвара Петровна даже на шаг отшатнулась и пронзительным взглядом посмотрела на сумасшедшую девушку. Этот взгляд всё решил: она непременно положила взять с собой Лизу!“If you don’t take me with you, auntie, I’ll run after your carriage, screaming,” she whispered rapidly and despairingly in Varvara Petrovna’s ear; it was lucky that no one heard. Varvara Petrovna positively staggered back, and bent her penetrating gaze on the mad girl. That gaze settled everything. She made up her mind to take Liza with her.
– Этому надо положить конец, – вырвалось у ней. – Хорошо, я с удовольствием беру тебя, Лиза, – тотчас же громко прибавила она, – разумеется, если Юлия Михайловна согласится тебя отпустить, – с открытым видом и с прямодушным достоинством повернулась она прямо к губернаторше.“We must put an end to this!” broke from her lips. “Very well, I’ll take you with pleasure, Liza,” she added aloud, “if Yulia Mihailovna is willing to let you come, of course.” With a candid air and straightforward dignity she addressed the governor’s wife directly.
– О, без сомнения, я не захочу лишить ее этого удовольствия, тем более, что я сама… – с удивительною любезностью залепетала вдруг Юлия Михайловна, – я сама… хорошо знаю, какая на наших плечиках фантастическая всевластная головка (Юлия Михайловна очаровательно улыбнулась)…“Oh, certainly, I don’t want to deprive her of such a pleasure especially as I am myself …” Yulia Mihailovna lisped with amazing affability—“I myself … know well what a fantastic, wilful little head it is!” Yulia Mihailovna gave a charming smile.
– Благодарю вас чрезвычайно, – отблагодарила вежливым и осанистым поклоном Варвара Петровна.“I thank you extremely,” said Varvara Petrovna, with a courteous and dignified bow.
– И мне тем более приятно, – почти уже с восторгом продолжала свой лепет Юлия Михайловна, даже вся покраснев от приятного волнения, – что кроме удовольствия быть у вас, Лизу, увлекает теперь такое прекрасное, такое, могу сказать, высокое чувство… сострадание… (она взглянула на “несчастную”)… и… и на самой паперти храма…“And I am the more gratified,” Yulia Mihailovna went on, lisping almost rapturously, flushing all over with agreeable excitement, “that, apart from the pleasure of being with you Liza should be carried away by such an excellent, I may say lofty, feeling … of compassion …” (she glanced at the “unhappy creature”) “and … and at the very portal of the temple.…”
– Такой взгляд делает вам честь, – великолепно одобрила Варвара Петровна. Юлия Михайловна стремительно протянула свою руку, и Варвара Петровна с полною готовностью дотронулась до нее своими пальцами. Всеобщее впечатление было прекрасное, лица некоторых присутствовавших просияли удовольствием, показалось несколько сладких и заискивающих улыбок.“Such a feeling does you honour,” Varvara Petrovna approved magnificently. Yulia Mihailovna impulsively held out her hand and Varvara Petrovna with perfect readiness touched it with her fingers. The general effect was excellent, the faces of some of those present beamed with pleasure, some bland and insinuating smiles were to be seen.
Одним словом, всему городу вдруг ясно открылось, что это не Юлия Михайловна пренебрегала до сих пор Варварой Петровной и не сделала ей визита, а сама Варвара Петровна напротив “держала в границах Юлию Михайловну, тогда как та пешком бы, может, побежала к ней с визитом, если бы только была уверена, что Варвара Петровна ее не прогонит”. Авторитет Варвары Петровны поднялся до чрезвычайности.In short it was made manifest to every one in the town that it was not Yulia Mihailovna who had up till now neglected Varvara Petrovna in not calling upon her, but on the contrary that Varvara Petrovna had “kept Yulia Mihailovna within bounds at a distance, while the latter would have hastened to pay her a visit, going on foot perhaps if necessary, had she been fully assured that Varvara Petrovna would not turn her away.” And Varvara Petrovna’s prestige was enormously increased.
– Садитесь же, милая, – указала Варвара Петровна m-lle Лебядкиной на подъехавшую карету; “несчастная” радостно побежала к дверцам, у которых подхватил ее лакей.“Get in, my dear.” Varvara Petrovna motioned Mlle. Lebyadkin towards the carriage which had driven up. The “unhappy creature” hurried gleefully to the carriage door, and there the footman lifted her in.
– Как! Вы хромаете! – вскричала Варвара Петровна, совершенно как в испуге, и побледнела. (Все тогда это заметили, но не поняли…)“What! You’re lame!” cried Varvara Petrovna, seeming quite alarmed, and she turned pale. (Every one noticed it at the time, but did not understand it.)
Карета покатилась. Дом Варвары Петровны находился очень близко от собора. Лиза сказывала мне потом, что Лебядкина смеялась истерически все эти три минуты переезда, а Варвара Петровна сидела “как будто в каком-то магнетическом сне”, собственное выражение Лизы.The carriage rolled away. Varvara Petrovna’s house was very near the cathedral. Liza told me afterwards that Miss Lebyadkin laughed hysterically for the three minutes that the drive lasted, while Varvara Petrovna sat “as though in a mesmeric sleep.” Liza’s own expression.
ГЛАВА ПЯТАЯ.CHAPTER V
Премудрый змийTHE SUBTLE SERPENT
I.I
Варвара Петровна позвонила в колокольчик и бросилась в кресла у окна.VARVARA PETROVNA rang the bell and threw herself into an easy chair by the window.
– Сядьте здесь, моя милая, – указала она Марье Тимофеевне место, посреди комнаты, у большого круглого стола; – Степан Трофимович, что это такое? Вот, вот, смотрите на эту женщину, что это такое?“Sit here, my dear.” She motioned Marya Timofyevna to a seat in the middle of the room, by a large round table. “Stepan Trofimovitch, what is the meaning of this? See, see, look at this woman, what is the meaning of it?”
– Я… я…-залепетал было Степан Трофимович… Но явился лакей.“I … I …” faltered Stepan Trofimovitch. But a footman came in.
– Чашку кофею, сейчас, особенно и как можно скорее! Карету не откладывать.“A cup of coffee at once, we must have it as quickly as possible! Keep the horses!”
– Mais chère et excellente amie, dans quelle inquiétude… – замирающим голосом воскликнул Степан Трофимович.“Mais, chère et excellente amie, dans quelle inquiétude …” Stepan Trofimovitch exclaimed in a dying voice.
– Ax! по-французски, по-французски! Сейчас видно, что высший свет! – хлопнула в ладоши Марья Тимофеевна, в упоении приготовляясь послушать разговор по-французски. Варвара Петровна уставилась на нее почти в испуге.“Ach! French! French! I can see at once that it’s the highest society,” cried Marya Timofyevna, clapping her hands, ecstatically preparing herself to listen to a conversation in French. Varvara Petrovna stared at her almost in dismay.
Все мы молчали и ждали какой-нибудь развязки. Шатов не поднимал головы, а Степан Трофимович был в смятении, как будто во всем виноватый; пот выступил на его висках. Я взглянул на Лизу (она сидела в углу, почти рядом с Шатовым). Ее глаза зорко перебегали от Варвары Петровны к хромой женщине и обратно; на губах ее кривилась улыбка, но нехорошая. Варвара Петровна видела эту улыбку. А между тем Марья Тимофеевна увлеклась совершенно: она с наслаждением и ни мало не конфузясь рассматривала прекрасную гостиную Варвары Петровны, – меблировку, ковры, картины на стенах, старинный расписной потолок, большое бронзовое распятие в углу, фарфоровую лампу, альбомы, вещицы на столе.We all sat in silence, waiting to see how it would end. Shatov did not lift up his head, and Stepan Trofimovitch was overwhelmed with confusion as though it were all his fault; the perspiration stood out on his temples. I glanced at Liza (she was sitting in the corner almost beside Shatov). Her eyes darted keenly from Varvara Petrovna to the cripple and back again; her lips were drawn into a smile, but not a pleasant one. Varvara Petrovna saw that smile. Meanwhile Marya Timofyevna was absolutely transported. With evident enjoyment and without a trace of embarrassment she stared at Varvara Petrovna’s beautiful drawing-room—the furniture, the carpets, the pictures on the walls, the old-fashioned painted ceiling, the great bronze crucifix in the corner, the china lamp, the albums, the objects on the table.
– Так и ты тут, Шатушка! – воскликнула она вдруг, – представь, я давно тебя вижу да думаю: не он! Как он сюда проедет! – и весело рассмеялась.“And you’re here, too, Shatushka!” she cried suddenly. “Only fancy, I saw you a long time ago, but I thought it couldn’t be you! How could you come here!” And she laughed gaily.
– Вы знаете эту женщину? – тотчас обернулась к нему Варвара Петровна.“You know this woman?” said Varvara Petrovna, turning to him at once.
<<<>>>
Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение
https://www.Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.
Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles