Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky Bilingual Book Russian/English Page 8

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Бесы. Роман Федора Достоевского

Бесы. Роман Федора ДостоевскогоDemons, by Fyodor Dostoevsky
<<<>>>
Часть 1Part 1
CHAPTER VChapitre V
– Знаю-с, – пробормотал Шатов, тронулся было на стуле, но остался сидеть.“I know her,” muttered Shatov. He seemed about to move from his chair, but remained sitting.
– Что же вы знаете? Пожалуста поскорей!“What do you know of her? Make haste, please!”
– Да что…-ухмыльнулся он ненужной улыбкой и запнулся… – сами видите.“Oh, well …” he stammered with an incongruous smile. “You see for yourself.…”
– Что вижу? Да ну же, говорите что-нибудь!“What do I see? Come now, say something!”
– Живет в том доме, где я… с братом… офицер один.“She lives in the same house as I do … with her brother … an officer.”
– Ну?“Well?”
Шатов запнулся опять.Shatov stammered again.
– Говорить не стоит… – промычал он и решительно смолк, Даже покраснел от своей решимости.“It’s not worth talking about …” he muttered, and relapsed into determined silence. He positively flushed with determination.
– Конечно от вас нечего больше ждать! – с негодованием оборвала Варвара Петровна. Ей ясно было теперь, что все что-то знают и между тем все чего-то трусят и уклоняются пред ее вопросами, хотят что-то скрыть от нее.“Of course one can expect nothing else from you,” said Varvara Petrovna indignantly. It was clear to her now that they all knew something and, at the same time, that they were all scared, that they were evading her questions, and anxious to keep something from her.
Вошел лакей и поднес ей на маленьком серебряном подносе заказанную особо чашку кофе, но тотчас же, по ее мановению, направился к Марье Тимофеевне.The footman came in and brought her, on a little silver tray, the cup of coffee she had so specially ordered, but at a sign from her moved with it at once towards Marya Timofyevna.
Akirill.com
– Вы, моя милая, очень озябли давеча, выпейте поскорей и согрейтесь.“You were very cold just now, my dear; make haste and drink it and get warm.”
– Merci, – взяла чашку Марья Тимофеевна и вдруг прыснула со смеху над тем, что сказала лакею merci. Но, встретив грозный взгляд Варвары Петровны, оробела и поставила чашку на стол.“Merci.”
Marya Timofyevna took the cup and at once went off into a giggle at having said merci to the footman. But meeting Varvara Petrovna’s reproving eyes, she was overcome with shyness and put the cup on the table.
– Тётя, да уж вы не сердитесь ли? – пролепетала она с какою-то легкомысленною игривостью.“Auntie, surely you’re not angry?” she faltered with a sort of flippant playfulness.
– Что-о-о? – вспрянула и выпрямилась в креслах Варвара Петровна, – какая я вам тётя? Что вы подразумевали?“Wh-a-a-t?” Varvara Petrovna started, and drew herself up in her chair. “I’m not your aunt. What are you thinking of?”
Марья Тимофеевна, не ожидавшая такого гнева, так и задрожала вся мелкою конвульсивною дрожью, точно в припадке, и отшатнулась на спинку кресел.Marya Timofyevna, not expecting such an angry outburst, began trembling all over in little convulsive shudders, as though she were in a fit, and sank back in her chair.
– Я… я думала так надо, – пролепетала она, смотря во все глаза на Варвару Петровну, – так вас Лиза звала.“I … I … thought that was the proper way,” she faltered, gazing open-eyed at Varvara Petrovna. “Liza called you that.”
– Какая еще Лиза?“What Liza?”
– А вот эта барышня, – указала пальчиком Марья Тимофеевна.“Why, this young lady here,” said Marya Timofyevna, pointing with her finger.
– Так вам она уже Лизой стала?“So she’s Liza already?”
– Вы так сами ее давеча звали, – ободрилась несколько Марья Тимофеевна. – А во сне я точно такую же красавицу видела, – усмехнулась она как бы нечаянно.“You called her that yourself just now,” said Marya Timofyevna growing a little bolder. “And I dreamed of a beauty like that,” she added, laughing, as it were accidentally.
Варвара Петровна сообразила и несколько успокоилась; даже чуть-чуть улыбнулась последнему словцу Марьи Тимофеевны. Та, поймав улыбку, встала с кресел и хромая робко подошла к ней.Varvara Petrovna reflected, and grew calmer, she even smiled faintly at Marya Timofyevna’s last words; the latter, catching her smile, got up from her chair, and limping, went timidly towards her.
– Возьмите, забыла отдать, не сердитесь за неучтивость, – сняла она вдруг с плеч своих черную шаль, надетую на нее давеча Варварой Петровной.“Take it. I forgot to give it back. Don’t be angry with my rudeness.” She took from her shoulders the black shawl that Varvara Petrovna had wrapped round her.
– Наденьте ее сейчас же опять и оставьте навсегда при себе. Ступайте и сядьте, пейте ваш кофе и пожалуста не бойтесь меня, моя милая, успокойтесь. Я начинаю вас понимать.“Put it on again at once, and you can keep it always. Go and sit down, drink your coffee, and please don’t be afraid of me, my dear, don’t worry yourself. I am beginning to understand you.”
– Chere amie… – позволил было себе опять Степан Трофимович.“Chère amie …” Stepan Trofimovitch ventured again.
– Ах, Степан Трофимович, тут и без вас всякий толк потеряешь, пощадите хоть вы… Пожалуста позвоните вот в этот звонок, подле вас, в девичью.“Ach, Stepan Trofimovitch, it’s bewildering enough without you. You might at least spare me.… Please ring that bell there, near you, to the maid’s room.”
Наступило молчание. Взгляд ее подозрительно и раздражительно скользил по всем нашим лицам. Явилась Агаша, любимая ее горничная.A silence followed. Her eyes strayed irritably and suspiciously over all our faces. Agasha, her favourite maid, came in.
– Клетчатый мне платок, который я в Женеве купила. Что делает Дарья Павловна?“Bring me my check shawl, the one I bought in Geneva. What’s Darya Pavlovna doing?”
– Оне-с не совсем здоровы-с.“She’s not very well, madam.”
– Сходи и попроси сюда. Прибавь, что очень прошу, хотя бы и нездорова.“Go and ask her to come here. Say that I want her particularly, even if she’s not well.”
В это мгновение из соседних комнат опять послышался какой-то необычный шум шагов и голосов, подобный давешнему, и вдруг на пороге показалась запыхавшаяся и “расстроенная” Прасковья Ивановна. Маврикий Николаевич поддерживал ее под руку.At that instant there was again, as before, an unusual noise of steps and voices in the next room, and suddenly Praskovya Ivanovna, panting and “distracted,” appeared in the doorway. She was leaning on the arm of Mavriky Nikolaevitch.
– Ох, батюшки, насилу доплелась; Лиза, что ты, сумасшедшая, с матерью делаешь! – взвизгнула она, кладя в этот взвизг, по обыкновению всех слабых, но очень раздражительных особ, всё, что накопилось раздражения.“Ach, heavens, I could scarcely drag myself here. Liza, you mad girl, how you treat your mother!” she squeaked, concentrating in that squeak, as weak and irritable people are wont to do, all her accumulated irritability.
– Матушка Варвара Петровна, я к вам за дочерью!“Varvara Petrovna, I’ve come for my daughter!”
Варвара Петровна взглянула на нее исподлобья, полупривстала навстречу и, едва скрывая досаду, проговорила:Varvara Petrovna looked at her from under her brows, half rose to meet her, and scarcely concealing her vexation brought out:
– Здравствуй, Прасковья Ивановна, сделай одолжение, садись. Я так и знала ведь, что приедешь.“Good morning, Praskovya Ivanovna, please be seated, I knew you would come!”
II.II
Для Прасковьи Ивановны в таком приеме не могло заключаться ничего неожиданного. Варвара Петровна и всегда, с самого детства, третировала свою бывшую пансионскую подругу деспотически и, под видом дружбы, чуть не с презрением. Но в настоящем случае и положение дел было особенное. В последние дни между обоими домами пошло на совершенный разрыв, о чем уже и было мною вскользь упомянуто. Причины начинающегося разрыва покамест были еще для Варвары Петровны таинственны, а стало быть еще пуще обидны; но главное в том, что Прасковья Ивановна успела принять пред нею какое-тo необычайно высокомерное положение. Варвара Петровна, разумеется, была уязвлена, а между тем и до нее уже стали доходить некоторые странные слухи, тоже чрезмерно ее раздражавшие и именно своею неопределенностью. Характер Варвары Петровны был прямой и гордо-открытый, с наскоком, если так позволительно выразиться. Пуще всего она не могла выносить тайных, прячущихся обвинений и всегда предпочитала войну открытую. Как бы то ни было, но вот уже пять дней как обе дамы не виделись. Последний визит был со стороны Варвары Петровны, которая и уехала “от Дроздихи” обиженная и смущенная. Я без ошибки могу сказать, что Прасковья Ивановна вошла теперь в наивном убеждении, что Варвара Петровна почему-то должна пред нею струсить; это видно было уже по выражению лица ее. Но видно тогда-то и овладевал Варварой Петровной бес самой заносчивой гордости, когда она чуть-чуть лишь могла заподозрить, что ее почему-либо считают униженною. Прасковья же Ивановна, как и многие слабые особы, сами долго позволяющие себя обижать без протеста, отличалась необыкновенным азартом нападения при первом выгодном для себя обороте дела. Правда, теперь она была нездорова, а в болезни становилась всегда раздражительнее. Прибавлю, наконец, что все мы, находившиеся в гостиной, не могли особенно стеснить нашим присутствием обеих подруг детства, если бы между ними возгорелась ссора; мы считались людьми своими и чуть не подчиненными. Я не без страха сообразил это тогда же. Степан Трофимович, не садившийся с самого прибытия Варвары Петровны, в изнеможении опустился на стул, услыхав взвизг Прасковьи Ивановны, и с отчаянием стал ловить мой взгляд, Шатов круто повернулся на стуле и что-то даже промычал про себя. Мне кажется, он хотел встать и уйти. Лиза чуть-чуть было привстала, но тотчас же опять опустилась на место, даже не обратив должного внимания на взвизг своей матери, но не от “строптивости характера”, а потому что, очевидно, вся была под властью какого-то другого могучего впечатления. Она смотрела теперь куда-то в воздух, почти рассеянно и даже на Марью Тимофеевну перестала обращать прежнее внимание.There could be nothing surprising to Praskovya Ivanovna in such a reception. Varvara Petrovna had from childhood upwards treated her old school friend tyrannically, and under a show of friendship almost contemptuously. And this was an exceptional occasion too. During the last few days there had almost been a complete rupture between the two households, as I have mentioned incidentally already. The reason of this rupture was still a mystery to Varvara Petrovna, which made it all the more offensive; but the chief cause of offence was that Praskovya Ivanovna had succeeded in taking up an extraordinarily supercilious attitude towards Varvara Petrovna. Varvara Petrovna was wounded of course, and meanwhile some strange rumours had reached her which also irritated her extremely, especially by their vagueness. Varvara Petrovna was of a direct and proudly frank character, somewhat slap-dash in her methods, indeed, if the expression is permissible. There was nothing she detested so much as secret and mysterious insinuations, she always preferred war in the open. Anyway, the two ladies had not met for five days. The last visit had been paid by Varvara Petrovna, who had come back from “that Drozdov woman” offended and perplexed. I can say with certainty that Praskovya Ivanovna had come on this occasion with the naïve conviction that Varvara Petrovna would, for some reason, be sure to stand in awe of her. This was evident from the very expression of her face. Evidently too, Varvara Petrovna was always possessed by a demon of haughty pride whenever she had the least ground for suspecting that she was for some reason supposed to be humiliated. Like many weak people, who for a long time allow themselves to be insulted without resenting it, Praskovya Ivanovna showed an extraordinary violence in her attack at the first favourable opportunity. It is true that she was not well, and always became more irritable in illness. I must add finally, that our presence in the drawing-room could hardly be much check to the two ladies who had been friends from childhood, if a quarrel had broken out between them. We were looked upon as friends of the family, and almost as their subjects. I made that reflection with some alarm at the time. Stepan Trofimovitch, who had not sat down since the entrance of Varvara Petrovna, sank helplessly into an arm-chair on hearing Praskovya Ivanovna’s squeal, and tried to catch my eye with a look of despair. Shatov turned sharply in his chair, and growled something to himself. I believe he meant to get up and go away. Liza rose from her chair but sank back again at once without even paying befitting attention to her mother’s squeal—not from “waywardness,” but obviously because she was entirely absorbed by some other overwhelming impression. She was looking absent-mindedly into the air, no longer noticing even Marya Timofyevna.
III.III
– Ох, сюда! – указала Прасковья Ивановна на кресло у стола и тяжело в него опустилась с помощию Маврикия Николаевича; – не села б у вас, матушка, если бы не ноги! – прибавила она надрывным голосом.“Ach, here!” Praskovya Ivanovna indicated an easy chair near the table and sank heavily into it with the assistance of Mavriky Nikolaevitch. “I wouldn’t have sat down in your house, my lady, if it weren’t for my legs,” she added in a breaking voice.
Варвара Петровна приподняла немного голову, с болезненным видом прижимая пальцы правой руки к правому виску и видимо ощущая в нем сильную боль (tic douloureux).Varvara Petrovna raised her head a little, and with an expression of suffering pressed the fingers of her right hand to her right temple, evidently in acute pain (tic douloureux).
– Что так, Прасковья Ивановна, почему бы тебе и не сесть у меня? Я от покойного мужа твоего всю жизнь искреннею приязнию пользовалась, а мы с тобой еще девчонками вместе в куклы в пансионе играли.“Why so, Praskovya Ivanovna; why wouldn’t you sit down in my house? I possessed your late husband’s sincere friendship all his life; and you and I used to play with our dolls at school together as girls.”
Прасковья Ивановна замахала руками.Praskovya Ivanovna waved her hands.
– Уж так и знала! Вечно про пансион начнете, когда попрекать собираетесь, – уловка ваша. А по-моему, одно красноречие. Терпеть не могу этого вашего пансиона.
Akirill.com
“I knew that was coming! You always begin about the school when you want to reproach me—that’s your way. But to my thinking that’s only fine talk. I can’t stand the school you’re always talking about.”
– Ты, кажется, слишком уж в дурном расположении приехала; что твои ноги? Вот тебе кофе несут, милости просим, кушай и не сердись.“You’ve come in rather a bad temper, I’m afraid; how are your legs? Here they’re bringing you some coffee, please have some, drink it and don’t be cross.”
– Матушка, Варвара Петровна, вы со мной точно с маленькою девочкой. Не хочу я кофею, вот!“Varvara Petrovna, you treat me as though I were a child. I won’t have any coffee, so there!”
И она задирчиво махнула рукой подносившему ей кофей слуге. (От кофею впрочем и другие отказались, кроме меня и Маврикия Николаевича. Степан Трофимович взял было, но отставил чашку на стол. Марье Тимофеевне хоть и очень хотелось взять другую чашку, она уж и руку протянула, но одумалась и чинно отказалась, видимо довольная за это собой.)And she pettishly waved away the footman who was bringing her coffee. (All the others refused coffee too except Mavriky Nikolaevitch and me. Stepan Trofimovitch took it, but put it aside on the table. Though Marya Timofyevna was very eager to have another cup and even put out her hand to take it, on second thoughts she refused it ceremoniously, and was obviously pleased with herself for doing so.)
Варвара Петровна криво улыбнулась.Varvara Petrovna gave a wry smile.
– Знаешь что, друг мой Прасковья Ивановна, ты верно опять что-нибудь вообразила себе, с тем вошла сюда. Ты всю жизнь одним воображением жила. Ты вот про пансион разозлилась; а помнишь, как ты приехала и весь класс уверила, что за тебя гусар Шаблыкин посватался, и как m-me Lefebure тебя тут же изобличила во лжи. А ведь ты и не лгала, просто навоображала себе для утехи. Ну, говори: с чем ты теперь? Что еще вообразила, чем недовольна?“I’ll tell you what it is, Praskovya Ivanovna, my friend, you must have taken some fancy into your head again, and that’s why you’ve come. You’ve simply lived on fancies all your life. You flew into a fury at the mere mention of our school; but do you remember how you came and persuaded all the class that a hussar called Shablykin had proposed to you, and how Mme. Lefebure proved on the spot you were lying. Yet you weren’t lying, you were simply imagining it all to amuse yourself. Come, tell me, what is it now? What are you fancying now; what is it vexes you?”
– А вы в пансионе в попа влюбились, что закон божий преподавал, – вот вам, коли до сих пор в вас такая злопамятность, – ха, ха, ха!“And you fell in love with the priest who used to teach us scripture at school—so much for you, since you’ve such a spiteful memory. Ha ha ha!”
Она желчно расхохоталась и раскашлялась.She laughed viciously and went off into a fit of coughing.
– А-а, ты не забыла про попа… – ненавистно глянула на нее Варвара Петровна.“Ah, you’ve not forgotten the priest then …” said Varvara Petrovna, looking at her vindictively.
Лицо ее позеленело. Прасковья Ивановна вдруг приосанилась.Her face turned green. Praskovya Ivanovna suddenly assumed a dignified air.
– Мне, матушка, теперь не до смеху; зачем вы мою дочь при всем городе в ваш скандал замешали, вот зачем я приехала?“I’m in no laughing mood now, madam. Why have you drawn my daughter into your scandals in the face of the whole town? That’s what I’ve come about.”
– В мой скандал? – грозно выпрямилась вдруг Варвара Петровна.“My scandals?” Varvara Petrovna drew herself up menacingly.
– Мама, я вас тоже очень прошу быть умереннее, – проговорила вдруг Лизавета Николаевна.“Maman, I entreat you too, to restrain yourself,” Lizaveta Nikolaevna brought out suddenly.
– Как ты сказала? – приготовилась было опять взвизгнуть мамаша, но вдруг осела пред засверкавшим взглядом дочки.“What’s that you say?” The maman was on the point of breaking into a squeal again, but catching her daughter’s flashing eye, she subsided suddenly.
– Как вы могли, мама, сказать про скандал? – вспыхнула Лиза, – я поехала сама, с позволения Юлии Михайловны, потому что хотела узнать историю этой несчастной, чтобы быть ей полезною.“How could you talk about scandal, maman?” cried Liza, flushing red. “I came of my own accord with Yulia Mihailovna’s permission, because I wanted to learn this unhappy woman’s story and to be of use to her.”
– “Историю этой несчастной”! – со злобным смехом протянула Прасковья Ивановна, – да стать ли тебе мешаться в такие “истории”? Ох, матушка! Дольно нам вашего деспотизма! – бешено повернулась она к Варваре Петровне. – Говорят, правда ли, нет ли, весь город здешний замуштровали, да видно пришла и на вас пора!“This unhappy woman’s story!” Praskovya Ivanovna drawled with a spiteful laugh. “Is it your place to mix yourself up with such ‘stories.’ Ach, enough of your tyrannising!” She turned furiously to Varvara Petrovna. “I don’t know whether it’s true or not, they say you keep the whole town in order, but it seems your turn has come at last.”
Варвара Петровна сидела выпрямившись как стрела, готовая выскочить из лука. Секунд десять строго и неподвижна смотрела она на Прасковью Ивановну.Varvara Petrovna sat straight as an arrow ready to fly from the bow. For ten seconds she looked sternly and immovably at Praskovya Ivanovna.
– Ну, моли бога, Прасковья, что все здесь свои, – выговорила она наконец с зловещим спокойствием, – много ты сказала лишнего.“Well, Praskovya, you must thank God that all here present are our friends,” she said at last with ominous composure. “You’ve said a great deal better unsaid.”
– А я, мать моя, светского мнения не так боюсь как иные; это вы, под видом гордости, пред мнением света трепещете. А что тут свои люди, так для вас же лучше, чем если бы чужие слышали.“But I’m not so much afraid of what the world will say, my lady, as some people. It’s you who, under a show of pride, are trembling at what people will say. And as for all here being your friends, it’s better for you than if strangers had been listening.”
– Поумнела ты, что ль, в эту неделю?“Have you grown wiser during this last week?”
– Не поумнела я в эту неделю, а видно правда наружу вышла в эту неделю.“It’s not that I’ve grown wiser, but simply that the truth has come out this week.”
– Какая правда наружу вышла в эту неделю? Слушай, Прасковья Ивановна, не раздражай ты меня, объяснись сию минуту, прошу тебя честью: какая правда наружу вышла и что ты под этим подразумеваешь?“What truth has come out this week? Listen, Praskovya Ivanovna, don’t irritate me. Explain to me this minute, I beg you as a favour, what truth has come out and what do you mean by that?”
– Да вот она вся-то правда сидит! – указала вдруг Прасковья Ивановна пальцем на Марью Тимофеевну, с тою отчаянною решимостию, которая уже не заботится о последствиях, только чтобы теперь поразить. Марья Тимофеевна, всё время смотревшая на нее с веселым любопытством, радостно засмеялась при виде устремленного на нее пальца гневливой гостьи и весело зашевелилась в креслах.“Why there it is, sitting before you!” and Praskovya Ivanovna suddenly pointed at Marya Timofyevna with that desperate determination which takes no heed of consequences, if only it can make an impression at the moment. Marya Timofyevna, who had watched her all the time with light-hearted curiosity, laughed exultingly at the sight of the wrathful guest’s finger pointed impetuously at her, and wriggled gleefully in her easy chair.
– Господи Иисусе Христе, рехнулись они все что ли! – воскликнула Варвара Петровна и побледнев откинулась на спинку кресла.“God Almighty have mercy on us, they’ve all gone crazy!” exclaimed Varvara Petrovna, and turning pale she sank back in her chair.
Она так побледнела, что произошло даже смятение. Степан Трофимович бросился к ней первый; я тоже приблизился; даже Лиза встала с места, хотя и осталась у своего кресла; но всех более испугалась сама Прасковья Ивановна: она вскрикнула, как могла приподнялась и почти завопила плачевным голосом:She turned so pale that it caused some commotion. Stepan Trofimovitch was the first to rush up to her. I drew near also; even Liza got up from her seat, though she did not come forward. But the most alarmed of all was Praskovya Ivanovna herself. She uttered a scream, got up as far as she could and almost wailed in a lachrymose voice:
– Матушка, Варвара Петровна, простите вы мою злобную дурость! Да воды-то хоть подайте ей кто-нибудь!“Varvara Petrovna, dear, forgive me for my wicked foolishness! Give her some water, somebody.”
– Не хнычь пожалуста, Прасковья Ивановна, прошу тебя, и отстранитесь, господа, сделайте одолжение, не надо воды! – твердо, хоть и не громко выговорила побледневшими губами Варвара Петровна.“Don’t whimper, please, Praskovya Ivanovna, and leave me alone, gentlemen, please, I don’t want any water!” Varvara Petrovna pronounced in a firm though low voice, with blanched lips.
– Матушка! – продолжала Прасковья Ивановна, капельку успокоившись, – друг вы мой, Варвара Петровна, я хоть и виновата в неосторожных словах, да уж раздражили меня пуще всего безыменные письма эти, которыми меня какие-то людишки бомбардируют; ну и писали бы к вам, коли про вас же пишут, а у меня, матушка, дочь!“Varvara Petrovna, my dear,” Praskovya Ivanovna went on, a little reassured, “though I am to blame for my reckless words, what’s upset me more than anything are these anonymous letters that some low creatures keep bombarding me with; they might write to you, since it concerns you, but I’ve a daughter!”
Варвара Петровна безмолвно смотрела на нее широко-открытыми глазами и слушала с удивлением. В это мгновение неслышно отворилась в углу боковая дверь, и появилась Дарья Павловна. Она приостановилась и огляделась кругом; ее поразило наше смятение. Должно быть она не сейчас различила и Марью Тимофеевну, о которой никто ее не предуведомил. Степан Трофимович первый заметил ее, сделал быстрое движение, покраснел и громко для чего-то возгласил: “Дарья Павловна!” так что все глаза разом обратились на вошедшую.Varvara Petrovna looked at her in silence, with wide-open eyes, listening with wonder. At that moment a side-door in the corner opened noiselessly, and Darya Pavlovna made her appearance. She stood still and looked round. She was struck by our perturbation. Probably she did not at first distinguish Marya Timofyevna, of whose presence she had not been informed. Stepan Trofimovitch was the first to notice her; he made a rapid movement, turned red, and for some reason proclaimed in a loud voice: “Darya Pavlovna!” so that all eyes turned on the new-comer.
– Как, так это-то ваша Дарья Павловна! – воскликнула Марья Тимофеевна, – ну, Шатушка, не похожа на тебя твоя сестрица! Как же мой-то этакую прелесть крепостною девкой Дашкой зовет!“Oh, is this your Darya Pavlovna!” cried Marya Timofyevna. “Well, Shatushka, your sister’s not like you. How can my fellow call such a charmer the serf-wench Dasha?”
Дарья Павловна меж тем приблизилась к Варваре Петровне; но пораженная восклицанием Марьи Тимофеевны, быстро обернулась и так и осталась пред своим стулом, смотря на юродивую длинным, приковавшимся взглядом.Meanwhile Darya Pavlovna had gone up to Varvara Petrovna, but struck by Marya Timofyevna’s exclamation she turned quickly and stopped just before her chair, looking at the imbecile with a long fixed gaze.
– Садись, Даша, – проговорила Варвара Петровна с ужасающим спокойствием, – ближе, вот так; ты можешь и сидя видеть эту женщину. Знаешь ты ее?“Sit down, Dasha,” Varvara Petrovna brought out with terrifying composure. “Nearer, that’s right. You can see this woman, sitting down. Do you know her?”
– Я никогда ее не видала, – тихо ответила Даша и помолчав тотчас прибавила: – должно быть это больная сестра одного господина Лебядкина.“I have never seen her,” Dasha answered quietly, and after a pause she added at once:
“She must be the invalid sister of Captain Lebyadkin.”
– И я вас, душа моя, в первый только раз теперь увидала, хотя давно уже с любопытством желала познакомиться, потому что в каждом жесте вашем вижу воспитание, – с увлечением прокричала Марья Тимофеевна. – А что мой лакей бранится, так ведь возможно ли, чтобы вы у него деньги взяли, такая воспитанная и милая? Потому что вы милая, милая, милая, это я вам от себя говорю! – с восторгом заключила она, махая пред собою своею ручкой.“And it’s the first time I’ve set eyes on you, my love, though I’ve been interested and wanted to know you a long time, for I see how well-bred you are in every movement you make,” Marya Timofyevna cried enthusiastically. “And though my footman swears at you, can such a well-educated charming person as you really have stolen money from him? For you are sweet, sweet, sweet, I tell you that from myself!” she concluded, enthusiastically waving her hand.
– Понимаешь ты что-нибудь? – с гордым достоинством спросила Варвара Петровна.“Can you make anything of it?” Varvara Petrovna asked with proud dignity.
– Я всё понимаю-с…“I understand it.…”
– Про деньги слышала?“Have you heard about the money?”
– Это верно те самые деньги, которые я, по просьбе Николая Всеволодовича, еще в Швейцарии, взялась передать этому господину Лебядкину, ее брату.“No doubt it’s the money that I undertook at Nikolay Vsyevolodovitch’s request to hand over to her brother, Captain Lebyadkin.”
Последовало молчание.A silence followed.
– Тебя Николай Всеволодович сам просил передать?“Did Nikolay Vsyevolodovitch himself ask you to do so?”
– Ему очень хотелось переслать эти деньги, всего триста рублей, господину Лебядкину. А так как он не знал его адреса, а знал лишь, что он прибудет к нам в город, то и поручил мне передать, на случай, если господин Лебядкин приедет.“He was very anxious to send that money, three hundred roubles, to Mr. Lebyadkin. And as he didn’t know his address, but only knew that he was to be in our town, he charged me to give it to Mr. Lebyadkin if he came.”
– Какие же деньги… пропали? Про что эта женщина сейчас говорила?“What is the money … lost? What was this woman speaking about just now?”
– Этого уж я не знаю-с; до меня тоже доходило, что господин Лебядкин говорил про меня вслух, будто я не всё ему доставила; но я этих слов не понимаю. Было триста рублей, я и переслала триста рублей.“That I don’t know. I’ve heard before that Mr. Lebyadkin says I didn’t give him all the money, but I don’t understand his words. There were three hundred roubles and I sent him three hundred roubles.”
Дарья Павловна почти совсем уже успокоилась. И вообще замечу, трудно было чем-нибудь надолго изумить эту девушку и сбить ее с толку, – что бы она там про себя ни чувствовала. Проговорила она теперь все свои ответы не торопясь, тотчас же отвечая на каждый вопрос с точностию, тихо, ровно, безо всякого следа первоначального внезапного своего волнения и без малейшего смущения, которое могло бы свидетельствовать о сознании хотя бы какой-нибудь за собою вины. Взгляд Варвары Петровны не отрывался от нее всё время, пока она говорила. С минуту Варвара Петровна подумала:Darya Pavlovna had almost completely regained her composure. And it was difficult, I may mention, as a rule, to astonish the girl or ruffle her calm for long—whatever she might be feeling. She brought out all her answers now without haste, replied immediately to every question with accuracy, quietly, smoothly, and without a trace of the sudden emotion she had shown at first, or the slightest embarrassment which might have suggested a consciousness of guilt. Varvara Petrovna’s eyes were fastened upon her all the time she was speaking. Varvara Petrovna thought for a minute:
– Если, – произнесла она наконец с твердостию и видимо к зрителям, хотя и глядела на одну Дашу, – если Николай Всеволодович не обратился со своим поручением даже ко мне, а просил тебя, то конечно имел свои причины так поступить. Не считаю себя в праве о них любопытствовать, если из них делают для меня секрет. Но уже одно твое участие в этом деле совершенно меня за них успокоивает, знай это, Дарья, прежде всего. Но видишь ли, друг мой, ты и с чистою совестью могла, по незнанию света, сделать какую-нибудь неосторожность; и сделала ее, приняв на себя сношения с каким-то мерзавцем. Слухи, распущенные этим негодяем, подтверждают твою ошибку. Но я разузнаю о нем, и так как защитница твоя я, то сумею за тебя заступиться. А теперь это всё надо кончить.“If,” she pronounced at last firmly, evidently addressing all present, though she only looked at Dasha, “if Nikolay Vsyevolodovitch did not appeal even to me but asked you to do this for him, he must have had his reasons for doing so. I don’t consider I have any right to inquire into them, if they are kept secret from me. But the very fact of your having taken part in the matter reassures me on that score, be sure of that, Darya, in any case. But you see, my dear, you may, through ignorance of the world, have quite innocently done something imprudent; and you did so when you undertook to have dealings with a low character. The rumours spread by this rascal show what a mistake you made. But I will find out about him, and as it is my task to protect you, I shall know how to defend you. But now all this must be put a stop to.”
– Лучше всего, когда он к вам придет, – подхватила вдруг Марья Тимофеевна, высовываясь из своего кресла, – то пошлите его в лакейскую. Пусть он там на залавке в свои козыри с ними поиграет, а мы будем здесь сидеть кофей пить. Чашку-то кофею еще можно ему послать, но я глубоко его презираю.“The best thing to do,” said Marya Timofyevna, popping up from her chair, “is to send him to the footmen’s room when he comes. Let him sit on the benches there and play cards with them while we sit here and drink coffee. We might send him a cup of coffee too, but I have a great contempt for him.”
И она выразительно мотнула головой.And she wagged her head expressively.
– Это надо кончить, – повторила Варвара Петровна, тщательно выслушав Марью Тимофеевну; – прошу вас, позвоните, Степан Трофимович.“We must put a stop to this,” Varvara Petrovna repeated, listening attentively to Marya Timofyevna. “Ring, Stepan Trofimovitch, I beg you.”
Степан Трофимович позвонил и вдруг выступил вперед, весь в волнении.Stepan Trofimovitch rang, and suddenly stepped forward, all excitement.
– Если… если я… – залепетал он в жару, краснея, обрываясь и заикаясь, – если я тоже слышал самую отвратительную повесть или, лучше сказать, клевету, то… в совершенном негодовании… enfin c’est un homme perdu et quelque chose comme un forçat évadé…“If … if …” he faltered feverishly, flushing, breaking off and stuttering, “if I too have heard the most revolting story, or rather slander, it was with utter indignation … enfin c’est un homme perdu, et quelque chose comme un forçat evadé.…”
Он оборвал и не докончил; Варвара Петровна, прищурившись, оглядела его с ног до головы. Вошел чинный Алексей Егорович.He broke down and could not go on. Varvara Petrovna, screwing up her eyes, looked him up and down. The ceremonious butler Alexey Yegorytch came in.
– Карету, – приказала Варвара Петровна, – а ты, Алексей Егорыч, приготовься отвезти госпожу Лебядкину домой, куда она тебе сама укажет.“The carriage,” Varvara Petrovna ordered. “And you, Alexey Yegorytch, get ready to escort Miss Lebyadkin home; she will give you the address herself.”
– Господин Лебядкин некоторое время сами их внизу ожидают-с и очень просили о себе доложить-с.“Mr. Lebyadkin has been waiting for her for some time downstairs, and has been begging me to announce him.”
– Это невозможно, Варвара Петровна, – с беспокойством выступил вдруг всё время невозмутимо молчавший Маврикий Николаевич: – если позволите, это не такой человек, который может войти в общество, это… это… это невозможный человек, Варвара Петровна.“That’s impossible, Varvara Petrovna!” and Mavriky Nikolaevitch, who had sat all the time in unbroken silence, suddenly came forward in alarm. “If I may speak, he is not a man who can be admitted into society. He … he … he’s an impossible person, Varvara Petrovna!”
– Повременить, – обратилась Варвара Петровна к Алексею Егорычу, и тот скрылся.“Wait a moment,” said Varvara Petrovna to Alexey Yegorytch, and he disappeared at once.
– C’est un homme malhonnête et je crois même que c’est un forçat évadé ou quelque chose dans ce genre, – пробормотал опять Степан Трофимович, опять покраснел и опять оборвался.“C’est un homme malhonnête et je crois même que c’est un forçat evadé ou quelque chose dans ce genre,” Stepan Trofimovitch muttered again, and again he flushed red and broke off.
– Лиза, ехать пора, – брезгливо возгласила Прасковья Ивановна и приподнялась с места. – Ей, кажется, жаль уже стало, что она давеча, в испуге, сама себя обозвала дурой. Когда говорила Дарья Павловна, она уже слушала с высокомерное складкой на губах. Но всего более поразил меня вид Лизаветы Николаевны с тех пор, как вошла Дарья Павловна: в ее глазах засверкали ненависть и презрение, слишком уж нескрываемые.“Liza, it’s time we were going,” announced Praskovya Ivanovna disdainfully, getting up from her seat. She seemed sorry that in her alarm she had called herself a fool. While Darya Pavlovna was speaking, she listened, pressing her lips superciliously. But what struck me most was the expression of Lizaveta Nikolaevna from the moment Darya Pavlovna had come in. There was a gleam of hatred and hardly disguised contempt in her eyes.
– Повремени одну минутку, Прасковья Ивановна, прошу тебя, – остановила Варвара Петровна, всё с тем же чрезмерным спокойствием, – сделай одолжение, присядь, я намерена всё высказать, а у тебя ноги болят. Вот так, благодарю тебя. Давеча я вышла из себя и сказала тебе несколько нетерпеливых слов. Сделай одолжение, прости меня; я сделала глупо и первая каюсь, потому что во всем люблю справедливость. Конечно, тоже из себя выйдя, ты упомянула о каком-то анониме. Всякий анонимный извет достоин презрения уже потому, что он не подписан. Если ты понимаешь иначе, я тебе не завидую. Во всяком случае, я бы не полезла на твоем месте за такою дрянью в карман, я не стала бы мараться. А ты вымаралась. Но так как ты уже начала сама, то скажу тебе, что и я получила дней шесть тому назад тоже анонимное, шутовское письмо. В нем какой-то негодяй уверяет меня, что Николай Всеволодович сошел с ума и что мне надо бояться какой-то хромой женщины, которая “будет играть в судьбе моей чрезвычайную роль”, я запомнила выражение. Сообразив и зная, что у Николая Всеволодовича чрезвычайно много врагов, я тотчас же послала за одним здесь человеком, за одним тайным и самым мстительным и презренным из всех врагов его, и из разговоров с ним мигом убедилась в презренном происхождении анонима. Если и тебя, моя бедная Прасковья Ивановна, беспокоили из-за меня такими же презренными письмами и, как ты выразилась, “бомбардировали”, то, конечно, первая жалею, что послужила невинною причиной. Вот и всё, что я хотела тебе сказать в объяснение. С сожалением вижу, что ты так устала и теперь вне себя. К тому же, я непременно решилась впустить сейчас этого подозрительного человека, про которого Маврикий Николаевич выразился не совсем идущим словом: что его невозможно принять. Особенно Лизе тут нечего будет делать. Подойди ко мне, Лиза, друг мой, и дай мне еще раз поцеловать тебя.“Wait one minute, Praskovya Ivanovna, I beg you.” Varvara Petrovna detained her, still with the same exaggerated composure. “Kindly sit down. I intend to speak out, and your legs are bad. That’s right, thank you. I lost my temper just now and uttered some impatient words. Be so good as to forgive me. I behaved foolishly and I’m the first to regret it, because I like fairness in everything. Losing your temper too, of course, you spoke of certain anonymous letters. Every anonymous communication is deserving of contempt, just because it’s not signed. If you think differently I’m sorry for you. In any case, if I were in your place, I would not pry into such dirty corners, I would not soil my hands with it. But you have soiled yours. However, since you have begun on the subject yourself, I must tell you that six days ago I too received a clownish anonymous letter. In it some rascal informs me that Nikolay Vsyevolodovitch has gone out of his mind, and that I have reason to fear some lame woman, who ‘is destined to play a great part in my life.’ I remember the expression. Reflecting and being aware that Nikolay Vsyevolodovitch has very numerous enemies, I promptly sent for a man living here, one of his secret enemies, and the most vindictive and contemptible of them, and from my conversation with him I gathered what was the despicable source of the anonymous letter. If you too, my poor Praskovya Ivanovna, have been worried by similar letters on my account, and as you say ‘bombarded’ with them, I am, of course, the first to regret having been the innocent cause of it. That’s all I wanted to tell you by way of explanation. I’m very sorry to see that you are so tired and so upset. Besides, I have quite made up my mind to see that suspicious personage of whom Mavriky Nikolaevitch said just now, a little inappropriately, that it was impossible to receive him. Liza in particular need have nothing to do with it. Come to me, Liza, my dear, let me kiss you again.”
Лиза перешла комнату и молча остановилась пред Варварой Петровной. Та поцеловала ее, взяла за руки, отдалила немного от себя, с чувством на нее посмотрела, потом перекрестила и опять поцеловала ее.Liza crossed the room and stood in silence before Varvara Petrovna. The latter kissed her, took her hands, and, holding her at arm’s-length, looked at her with feeling, then made the sign of the cross over her and kissed her again.
– Ну, прощай, Лиза (в голосе Варвары Петровны послышались почти слезы), – верь, что не перестану любить тебя, что бы ни сулила тебе судьба отныне… Бог с тобою. Я всегда благословляла святую десницу его…“Well, good-bye, Liza” (there was almost the sound of tears in Varvara Petrovna’s voice), “believe that I shall never cease to love you whatever fate has in store for you. God be with you. I have always blessed His Holy Will.…”
Она что-то хотела еще прибавить, но скрепила себя и смолкла. Лиза пошла было к своему месту, всё в том же молчании и как бы в задумчивости, но вдруг остановилась пред мамашей.She would have added something more, but restrained herself and broke off. Liza was walking back to her place, still in the same silence, as it were plunged in thought, but she suddenly stopped before her mother.
– Я, мама, еще не поеду, а останусь на время у тёти, – проговорила она тихим голосом, но в этих тихих словах прозвучала железная решимость.“I am not going yet, mother. I’ll stay a little longer at auntie’s,” she brought out in a low voice, but there was a note of iron determination in those quiet words.
– Бог ты мой, что такое! – возопила Прасковья Ивановна, бессильно сплеснув руками. Но Лиза не ответила и как бы даже не слышала; она села в прежний угол и опять стала смотреть куда-то в воздух.“My goodness! What now?” wailed Praskovya Ivanovna, clasping her hands helplessly. But Liza did not answer, and seemed indeed not to hear her; she sat down in the same corner and fell to gazing into space again as before.
Что-то победоносное и гордое засветилось в лице Варвары Петровны.There was a look of pride and triumph in Varvara Petrovna’s face.
– Маврикий Николаевич, я к вам с чрезвычайною просьбой, сделайте мне одолжение, сходите взглянуть на этого человека внизу, и если есть хоть какая-нибудь возможность его впустить, то приведите его сюда.“Mavriky Nikolaevitch, I have a great favour to ask of you. Be so kind as to go and take a look at that person downstairs, and if there is any possibility of admitting him, bring him up here.”
Маврикий Николаевич поклонился и вышел. Через минуту он привел господина Лебядкина.Mavriky Nikolaevitch bowed and went out. A moment later he brought in Mr. Lebyadkin.
IV.IV
Я как-то говорил о наружности этого господина: высокий, курчавый, плотный парень, лет сорока, с багровым, несколько опухшим и обрюзглым лицом, со вздрагивающими при каждом движении головы щеками, с маленькими, кровяными, иногда довольно хитрыми глазками, в усах, в бакенбардах и с зарождающимся мясистым кадыком, довольно неприятного вида. Но всего более поражало в нем то, что он явился теперь во фраке и в чистом белье. “Есть люди, которым чистое белье даже неприлично-с”, как возразил раз когда-то Липутин на шутливый упрек ему Степана Трофимовича в неряшестве. У капитана были и перчатки черные, из которых правую, еще не надеванную, он держал в руке, а левая, туго напяленная и не застегнувшаяся, до половины прикрывала его мясистую, левую лапу, в которой он держал совершенно новую, глянцовитую и наверно в первый еще раз служившую круглую шляпу. Выходило стало быть что вчерашний “фрак любви”, о котором он кричал Шатову, существовал действительно. Всё это, то-есть и фрак и белье, было припасено (как узнал я после) по совету Липутина, для каких-то таинственных целей. Сомнения не было, что и приехал он теперь (в извозчичьей карете) непременно тоже по постороннему наущению и с чьею-нибудь помощью; один он не успел бы догадаться, а равно одеться, собраться и решиться в какие-нибудь три четверти часа, предполагая даже, что сцена на соборной паперти стала ему тотчас известною. Он был не пьян, но в том тяжелом, грузном, дымном состоянии человека, вдруг проснувшегося после многочисленных дней запоя. Кажется, стоило бы только покачнуть его раза два рукой за плечо, и он тотчас бы опять охмелел.I have said something of this gentleman’s outward appearance. He was a tall, curly-haired, thick-set fellow about forty with a purplish, rather bloated and flabby face, with cheeks that quivered at every movement of his head, with little bloodshot eyes that were sometimes rather crafty, with moustaches and side-whiskers, and with an incipient double chin, fleshy and rather unpleasant-looking. But what was most striking about him was the fact that he appeared now wearing a dress-coat and clean linen. “There are people on whom clean linen is almost unseemly,” as Liputin had once said when Stepan Trofimovitch reproached him in jest for being untidy. The captain had perfectly new black gloves too, of which he held the right one in his hand, while the left, tightly stretched and unbuttoned, covered part of the huge fleshy fist in which he held a brand-new, glossy round hat, probably worn for the first time that day. It appeared therefore that “the garb of love,” of which he had shouted to Shatov the day before, really did exist. All this, that is, the dress-coat and clean linen, had been procured by Liputin’s advice with some mysterious object in view (as I found out later). There was no doubt that his coming now (in a hired carriage) was at the instigation and with the assistance of someone else; it would never have dawned on him, nor could he by himself have succeeded in dressing, getting ready and making up his mind in three-quarters of an hour, even if the scene in the porch of the cathedral had reached his ears at once. He was not drunk, but was in the dull, heavy, dazed condition of a man suddenly awakened after many days of drinking. It seemed as though he would be drunk again if one were to put one’s hands on his shoulders and rock him to and fro once or twice.
Он было разлетелся в гостиную, но вдруг споткнулся в дверях о ковер. Марья Тимофеевна так и померла со смеху. Он зверски поглядел на нее, и вдруг сделал несколько быстрых шагов к Варваре Петровне.He was hurrying into the drawing-room but stumbled over a rug near the doorway. Marya Timofyevna was helpless with laughter. He looked savagely at her and suddenly took a few rapid steps towards Varvara Petrovna.
– Я приехал, сударыня… – прогремел было он как в трубу.“I have come, madam …” he blared out like a trumpet-blast.
– Сделайте мне одолжение, милостивый государь, – выпрямилась Варвара Петровна, – возьмите место вот там, на том стуле. Я вас услышу и оттуда, а мне отсюда виднее будет на вас смотреть.“Be so good, sir, as to take a seat there, on that chair,” said Varvara Petrovna, drawing herself up. “I shall hear you as well from there, and it will be more convenient for me to look at you from here.”
Капитан остановился, тупо глядя пред собой, но однако повернулся и сел на указанное место, у самых дверей. Сильная в себе неуверенность, а вместе с тем наглость и какая-то беспрерывная раздражительность сказывались в выражении его физиономии. Он трусил ужасно, это было видно, но страдало и его самолюбие, и можно было угадать, что из раздраженного самолюбия он может решиться, несмотря на трусость, даже на всякую наглость, при случае. Он видимо боялся за каждое движение своего неуклюжего тела. Известно, что самое главное страдание всех подобных господ, когда они каким-нибудь чудным случаем появляются в обществе, составляют их собственные руки и ежеминутно сознаваемая невозможность куда-нибудь прилично деваться с ними. Капитан замер на стуле с своею шляпой и перчатками в руках и не сводя бессмысленного взгляда своего со строгого лица Варвары Петровны. Ему может быть и хотелось бы внимательнее осмотреться кругом, но он пока еще не решался. Марья Тимофеевна, вероятно найдя фигуру его опять ужасно смешною, захохотала снова, но он не шевельнулся. Варвара Петровна безжалостна долго, целую минуту выдержала его в таком положении, беспощадно его разглядывая.The captain stopped short, looking blankly before him. He turned, however, and sat down on the seat indicated close to the door. An extreme lack of self-confidence and at the same time insolence, and a sort of incessant irritability, were apparent in the expression of his face. He was horribly scared, that was evident, but his self-conceit was wounded, and it might be surmised that his mortified vanity might on occasion lead him to any effrontery, in spite of his cowardice. He was evidently uneasy at every movement of his clumsy person. We all know that when such gentlemen are brought by some marvellous chance into society, they find their worst ordeal in their own hands, and the impossibility of disposing them becomingly, of which they are conscious at every moment. The captain sat rigid in his chair, with his hat and gloves in his hands and his eyes fixed with a senseless stare on the stern face of Varvara Petrovna. He would have liked, perhaps, to have looked about more freely, but he could not bring himself to do so yet. Marya Timofyevna, apparently thinking his appearance very funny, laughed again, but he did not stir. Varvara Petrovna ruthlessly kept him in this position for a long time, a whole minute, staring at him without mercy.
Akirill.com
– Сначала позвольте узнать ваше имя от вас самих? – мерно и выразительно произнесла она.“In the first place allow me to learn your name from yourself,” Varvara Petrovna pronounced in measured and impressive tones.
– Капитан Лебядкин, – прогремел капитан, – я приехал, сударыня… – шевельнулся было он опять.“Captain Lebyadkin,” thundered the captain. “I have come, madam …” He made a movement again.
– Позвольте! – опять остановила Варвара Петровна, – эта жалкая особа, которая так заинтересовала меня, действительно ваша сестра?“Allow me!” Varvara Petrovna checked him again. “Is this unfortunate person who interests me so much really your sister?”
– Сестра, сударыня, ускользнувшая из-под надзора, ибо она в таком положении…“My sister, madam, who has escaped from control, for she is in a certain condition.…”
Он вдруг запнулся и побагровел.He suddenly faltered and turned crimson.
– Не примите превратно, сударыня, – сбился он ужасно, – родной брат не станет марать… в таком положении, это значит не в таком положении… в смысле пятнающем репутацию… на последних порах…“Don’t misunderstand me, madam,” he said, terribly confused. “Her own brother’s not going to throw mud at her … in a certain condition doesn’t mean in such a condition … in the sense of an injured reputation … in the last stage …”
Он вдруг оборвал.he suddenly broke off.
– Милостивый государь! – подняла голову Варвара Петровна.“Sir!” said Varvara Petrovna, raising her head.
– Вот в каком положении! – внезапно заключил он, ткнув себя пальцем в средину лба. Последовало некоторое молчание.“In this condition!” he concluded suddenly, tapping the middle of his forehead with his finger. A pause followed.
– И давно она этим страдает? – протянула несколько Варвара Петровна.“And has she suffered in this way for long?” asked Varvara Petrovna, with a slight drawl.
– Сударыня, я приехал отблагодарить за выказанное на паперти великодушие по-русски, по-братски…“Madam, I have come to thank you for the generosity you showed in the porch, in a Russian, brotherly way.”
– По-братски?“Brotherly?”
– То-есть не по-братски, а единственно в том смысле, что я брат моей сестре, сударыня, и поверьте, сударыня, – зачастил он, опять побагровев, – что я не так необразован, как могу показаться с первого взгляда в вашей гостиной. Мы с сестрой ничто, сударыня, сравнительно с пышностию, которую здесь замечаем. Имея к тому же клеветников. Но до репутации Лебядкин горд, сударыня, и… и… я приехал отблагодарить… Вот деньги, сударыня!“I mean, not brotherly, but simply in the sense that I am my sister’s brother; and believe me, madam,” he went on more hurriedly, turning crimson again, “I am not so uneducated as I may appear at first sight in your drawing-room. My sister and I are nothing, madam, compared with the luxury we observe here. Having enemies who slander us, besides. But on the question of reputation Lebyadkin is proud, madam … and … and … and I’ve come to repay with thanks.… Here is money, madam!”
Тут он выхватил из кармана бумажник, рванул из него пачку кредиток и стал перебирать их дрожащими пальцами в неистовом припадке нетерпения. Видно было, что ему хотелось поскорее что-то разъяснить, да и очень надо было; но вероятно чувствуя сам, что возня с деньгами придает ему еще более глупый вид, он потерял последнее самообладание: деньги никак не хотели сосчитаться, пальцы путались, и к довершению срама, одна зеленая депозитка, выскользнув из бумажника, полетела зигзагами на ковер.At this point he pulled out a pocket-book, drew out of it a bundle of notes, and began turning them over with trembling fingers in a perfect fury of impatience. It was evident that he was in haste to explain something, and indeed it was quite necessary to do so. But probably feeling himself that his fluster with the money made him look even more foolish, he lost the last traces of self-possession. The money refused to be counted. His fingers fumbled helplessly, and to complete his shame a green note escaped from the pocket-book, and fluttered in zigzags on to the carpet.
– Двадцать рублей, сударыня, – вскочил он вдруг с пачкой в руках и со вспотевшим от страдания лицом; заметив на полу вылетевшую бумажку, он нагнулся было поднять ее, но, почему-то устыдившись, махнул рукой.“Twenty roubles, madam.” He leapt up suddenly with the roll of notes in his hand, his face perspiring with discomfort. Noticing the note which had dropped on the floor, he was bending down to pick it up, but for some reason overcome by shame, he dismissed it with a wave.
– Вашим людям, сударыня, лакею, который подберет; пусть помнит Лебядкину!“For your servants, madam; for the footman who picks it up. Let them remember my sister!”
– Я этого никак не могу позволить, – торопливо и с некоторым испугом проговорила Варвара Петровна.“I cannot allow that,” Varvara Petrovna brought out hurriedly, even with some alarm.
– В таком случае…“In that case …”
Он нагнулся, поднял, побагровел и, вдруг приблизясь к Варваре Петровне, протянул ей отсчитанные деньги.He bent down, picked it up, flushing crimson, and suddenly going up to Varvara Petrovna held out the notes he had counted.
– Что это? – совсем уже наконец испугалась она и даже попятилась в креслах. Маврикий Николаевич, я и Степан Трофимович шагнули каждый вперед.“What’s this?” she cried, really alarmed at last, and positively shrinking back in her chair. Mavriky Nikolaevitch, Stepan Trofimovitch, and I all stepped forward.
– Успокойтесь, успокойтесь, я не сумасшедший, ей богу не сумасшедший! – в волнении уверял капитан на все стороны.“Don’t be alarmed, don’t be alarmed; I’m not mad, by God, I’m not mad,” the captain kept asseverating excitedly.
– Нет, милостивый государь, вы с ума сошли.“Yes, sir, you’re out of your senses.”
– Сударыня, это вовсе не то, что вы думаете! Я, конечно, ничтожное звено… О, сударыня, богаты чертоги ваши, но бедны они у Марии Неизвестной, сестры моей, урожденной Лебядкиной, но которую назовем пока Марией Неизвестной, пока, сударыня, только пока, ибо навечно не допустит сам бог! Сударыня, вы дали ей десять рублей, и она приняла, но потому, что от вас, сударыня! Слышите, сударыня! ни от кого в мире не возьмет эта Неизвестная Мария, иначе содрогнется во гробе штаб-офицер ее дед, убитый на Кавказе, на глазах самого Ермолова, но от вас, сударыня, от вас всё возьмет. Но одною рукою возьмет, а другою протянет вам уже двадцать рублей, в виде пожертвования в один из столичных комитетов благотворительности, где вы, сударыня, состоите членом… так как и сами, вы, сударыня, публиковались в Московских Ведомостях, что у вас состоит здешняя, по нашему городу, книга благотворительного общества, в которую всякий может подписываться…“Madam, she’s not at all as you suppose. I am an insignificant link. Oh, madam, wealthy are your mansions, but poor is the dwelling of Marya Anonyma, my sister, whose maiden name was Lebyadkin, but whom we’ll call Anonyma for the time, only for the time, madam, for God Himself will not suffer it forever. Madam, you gave her ten roubles and she took it, because it was from you, madam! Do you hear, madam? From no one else in the world would this Marya Anonyma take it, or her grandfather, the officer killed in the Caucasus before the very eyes of Yermolov, would turn in his grave. But from you, madam, from you she will take anything. But with one hand she takes it, and with the other she holds out to you twenty roubles by way of subscription to one of the benevolent committees in Petersburg and Moscow, of which you are a member … for you published yourself, madam, in the Moscow News, that you are ready to receive subscriptions in our town, and that any one may subscribe.…”
Капитан вдруг оборвал; он дышал тяжело, как после какого-то трудного подвига. Всё это насчет комитета благотворительности, вероятно, было заранее подготовлено, может быть также под редакцией Липутина. Он еще пуще вспотел; буквально капли пота выступали у него на висках. Варвара Петровна пронзительно в него всматривалась.The captain suddenly broke off; he breathed hard as though after some difficult achievement. All he said about the benevolent society had probably been prepared beforehand, perhaps under Liputin’s supervision. He perspired more than ever; drops literally trickled down his temples. Varvara Petrovna looked searchingly at him.
– Эта книга, – строго проговорила она, – находится всегда внизу у швейцара моего дома, там вы можете подписать ваше пожертвование, если захотите. А потому прошу вас спрятать теперь ваши деньги и не махать ими по воздуху. Вот так. Прошу вас тоже занять ваше прежнее место. Вот так. Очень жалею, милостивый государь, что я ошиблась насчет вашей сестры и подала ей на бедность, когда она так богата. Не понимаю одного только, почему от меня одной она может взять, а от других ни за что не захочет. Вы так на этом настаивали, что я желаю совершенно точного объяснения.“The subscription list,” she said severely, “is always downstairs in charge of my porter. There you can enter your subscriptions if you wish to. And so I beg you to put your notes away and not to wave them in the air. That’s right. I beg you also to go back to your seat. That’s right. I am very sorry, sir, that I made a mistake about your sister, and gave her something as though she were poor when she is so rich. There’s only one thing I don’t understand, why she can only take from me, and no one else. You so insisted upon that that I should like a full explanation.”
– Сударыня, это тайна, которая может быть похоронена лишь во гробе! – отвечал капитан.“Madam, that is a secret that may be buried only in the grave!” answered the captain.
– Почему же? – как-то не так уже твердо спросила Варвара Петровна.“Why?” Varvara Petrovna asked, not quite so firmly.
– Сударыня, сударыня!..“Madam, madam …”
Он мрачно примолк, смотря на землю и приложив правую руку к сердцу. Варвара Петровна ждала, не сводя с него глаз.He relapsed into gloomy silence, looking on the floor, laying his right hand on his heart. Varvara Petrovna waited, not taking her eyes off him.
– Сударыня, – взревел он вдруг, – позволите ли сделать вам один вопрос, только один, но открыто, прямо, по-русски, от души?“Madam!” he roared suddenly. “Will you allow me to ask you one question? Only one, but frankly, directly, like a Russian, from the heart?”
 Сделайте одолжение.“Kindly do so.”
– Страдали вы, сударыня, в жизни?“Have you ever suffered madam, in your life?”
<<<>>>
Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение
https://www.Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.
Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

Demons, by Fyodor Dostoevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles