Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать её на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Бесы. Роман Федора Достоевского
| Бесы. Роман Федора Достоевского | Demons, by Fyodor Dostoevsky |
| Часть 1 | Part 1 |
| <<< | >>> |
| CHAPTER V | Chapitre V |
| – Вы просто хотите сказать, что от кого-нибудь страдали или страдаете. | “You simply mean to say that you have been or are being ill-treated by someone.” |
| – Сударыня, сударыня! – вскочил он вдруг опять, вероятно и не замечая того и ударяя себя в грудь, – здесь, в этом сердце накипело столько, столько, что удивится сам бог, когда обнаружится на страшном суде! | “Madam, madam!” He jumped up again, probably unconscious of doing so, and struck himself on the breast. “Here in this bosom so much has accumulated, so much that God Himself will be amazed when it is revealed at the Day of Judgment.” |
| – Гм, сильно сказано. | “H’m! A strong expression!” |
| – Сударыня, я может быть говорю языком раздражительным… | “Madam, I speak perhaps irritably.…” |
| – Не беспокойтесь, я сама знаю, когда вас надо будет. остановить. | “Don’t be uneasy. I know myself when to stop you.” |
| – Могу ли предложить вам еще вопрос, сударыня? | “May I ask you another question, madam?” |
| – Предложите еще вопрос. | “Ask another question.” |
| – Можно ли умереть единственно от благородства своей души? | “Can one die simply from the generosity of one’s feelings?” |
| – Не знаю, не задавала себе такого вопроса. | “I don’t know, as I’ve never asked myself such a question.” |
| – Не знаете! Не задавали себе такого вопроса!! – прокричал он с патетическою иронией, – а коли так, коли так – | “You don’t know! You’ve never asked yourself such a question,” he said with pathetic irony. “Well, if that’s it, if that’s it … |
| “Молчи безнадежное сердце!” | “Be still, despairing heart!” |
| и он неистово стукнул себя в грудь. | And he struck himself furiously on the chest. |
| Он уже опять заходил по комнате. Признак этих людей – совершенное бессилие сдержать в себе свои желания; напротив, неудержимое стремление тотчас же их обнаружить, со всею даже неопрятностью, чуть только они зародятся. Попав не в свое общество, такой господин обыкновенно начинает робко, но уступите ему на волосок, и он тотчас же перескочит на дерзости. Капитан уже горячился, ходил, махал руками, не слушал вопросов, говорил о себе шибко, шибко, так что язык его иногда подвертывался, и, не договорив, он перескакивал на другую фразу. Правда, едва ли он был совсем трезв; тут сидела” тоже Лизавета Николаевна, на которую он не взглянул ни разу, но присутствие которой, кажется, страшно кружило его. Впрочем это только уже предположение. Существовала же стало быть причина, по которой Варвара Петровна, преодолевая отвращение, решилась выслушивать такого человека. Прасковья Ивановна просто тряслась от страха, правда не совсем, кажется, понимая, в чем дело. Степан Трофимович дрожал тоже, но напротив, потому что наклонен был всегда понимать с излишком. Маврикий Николаевич стоял в позе всеобщего сберегателя. Лиза была бледненькая и не отрываясь смотрела широко раскрытыми глазами на дикого капитана. Шатов сидел в прежней позе; но что страннее всего, Марья Тимофеевна не только перестала смеяться, но сделалась ужасно грустна. Она облокотилась правою рукой на стол и длинным грустным взглядом следила за декламировавшим братцем своим. Одна лишь Дарья Павловна казалась мне спокойною. | He was by now walking about the room again. It is typical of such people to be utterly incapable of keeping their desires to themselves; they have, on the contrary, an irresistible impulse to display them in all their unseemliness as soon as they arise. When such a gentleman gets into a circle in which he is not at home he usually begins timidly,—but you have only to give him an inch and he will at once rush into impertinence. The captain was already excited. He walked about waving his arms and not listening to questions, talked about himself very, very quickly, so that sometimes his tongue would not obey him, and without finishing one phrase he passed to another. It is true he was probably not quite sober. Moreover, Lizaveta Nikolaevna was sitting there too, and though he did not once glance at her, her presence seemed to over-excite him terribly; that, however, is only my supposition. There must have been some reason which led Varvara Petrovna to resolve to listen to such a man in spite of her repugnance. Praskovya Ivanovna was simply shaking with terror, though, I believe she really did not quite understand what it was about. Stepan Trofimovitch was trembling too, but that was, on the contrary, because he was disposed to understand everything, and exaggerate it. Mavriky Nikolaevitch stood in the attitude of one ready to defend all present; Liza was pale, and she gazed fixedly with wide-open eyes at the wild captain. Shatov sat in the same position as before, but, what was strangest of all, Marya Timofyevna had not only ceased laughing, but had become terribly sad. She leaned her right elbow on the table, and with a prolonged, mournful gaze watched her brother declaiming. Darya Pavlovna alone seemed to me calm. Akirill.com |
| – Всё это вздорные аллегории, – рассердилась наконец Варвара Петровна, – вы не ответили на мой вопрос: “почему?” Я настоятельно жду ответа. | “All that is nonsensical allegory,” said Varvara Petrovna, getting angry at last. “You haven’t answered my question, why? I insist on an answer.” |
| – Не ответил “почему?” Ждете ответа на “почему?” – переговорил капитан, подмигивая; – это маленькое словечко “почему” разлито во всей вселенной с самого первого дня миросоздания, сударыня, и вся природа ежеминутно кричит своему творцу: “почему?” и вот уже семь тысяч лет не получает ответа. Неужто отвечать одному капитану Лебядкину, и справедливо ли выйдет, сударыня? | “I haven’t answered, why? You insist on an answer, why?” repeated the captain, winking. “That little word ‘why’ has run through all the universe from the first day of creation, and all nature cries every minute to it’s Creator, ‘why?’ And for seven thousand years it has had no answer, and must Captain Lebyadkin alone answer? And is that justice, madam?” |
| – Это всё вздор и не то! – гневалась и теряла терпение Варвара Петровна, – это аллегории; кроме того вы слишком пышно изволите говорить, милостивый государь, что я считаю дерзостью. | “That’s all nonsense and not to the point!” cried Varvara Petrovna, getting angry and losing patience. “That’s allegory; besides, you express yourself too sensationally, sir, which I consider impertinence.” |
| – Сударыня, – не слушал капитан, – я может быть желал бы называться Эрнестом, а между тем принужден носить грубое имя Игната, – почему это, как вы думаете? Я желал бы называться князем де-Монбаром, а между тем я только Лебядкин, от лебедя, – почему это? Я поэт, сударыня, поэт в душе, и мог бы получать тысячу рублей от издателя, а между тем принужден жить в лахани, почему, почему? Сударыня! По-моему, Россия есть игра природы, не более! | “Madam,” the captain went on, not hearing, “I should have liked perhaps to be called Ernest, yet I am forced to bear the vulgar name Ignat—why is that do you suppose? I should have liked to be called Prince de Monbart, yet I am only Lebyadkin, derived from a swan.* Why is that? I am a poet, madam, a poet in soul, and might be getting a thousand roubles at a time from a publisher, yet I am forced to live in a pig pail. Why? Why, madam? To my mind Russia is a freak of nature and nothing else.” |
| * From lebyed, a swan. | |
| – Вы решительно ничего не можете сказать определеннее? | “Can you really say nothing more definite?” |
| – Я могу вам прочесть пиесу Таракан, сударыня! | “I can read you the poem, ‘The Cockroach,’ madam.” |
| – Что-о-о? | “Wha-a-t?” |
| – Сударыня, я еще не помешан! Я буду помешан, буду, наверно, но я еще не помешан! Сударыня, один мой приятель – бла-го-роднейшее лицо, – написал одну басню Крылова, под названием Таракан, – могу я прочесть ее? | “Madam, I’m not mad yet! I shall be mad, no doubt I shall be, but I’m not so yet. Madam, a friend of mine—a most honourable man—has written a Krylov’s fable, called ‘The Cockroach.’ May I read it?” |
| – Вы хотите прочесть какую-то басню Крылова? | “You want to read some fable of Krylov’s?” |
| – Нет, не басню Крылова хочу я прочесть, а мою басню, собственную, мое сочинение! Поверьте же, сударыня, без обиды себе, что я не до такой степени уже необразован и развращен, чтобы не понимать, что Россия обладает великим баснописцем Крыловым, которому министром просвещения воздвигнут памятник в Летнем Саду, для игры в детском возрасте. Вы вот спрашиваете, сударыня: “почему?” Ответ на дне этой басни, огненными литерами! | “No, it’s not a fable of Krylov’s I want to read. It’s my fable, my own composition. Believe me, madam, without offence I’m not so uneducated and depraved as not to understand that Russia can boast of a great fable-writer, Krylov, to whom the Minister of Education has raised a monument in the Summer Gardens for the diversion of the young. Here, madam, you ask me why? The answer is at the end of this fable, in letters of fire.” |
| – Прочтите вашу басню. | “Read your fable.” |
| – Жил на свете таракан, | “Lived a cockroach in the world |
| Таракан от детства, | Such was his condition, |
| И потом попал в стакан | In a glass he chanced to fall |
| Полный мухоедства… | Full of fly-perdition.” |
| – Господи, что такое? – воскликнула Варвара Петровна. | “Heavens! What does it mean?” cried Varvara Petrovna. |
| – То-есть когда летом, – заторопился капитан, ужасно махая руками, с раздражительным нетерпением автора, которому мешают читать, – когда летом в стакан налезут мухи, то происходит мухоедство, всякий дурак поймет, не перебивайте, не перебивайте, вы увидите, вы увидите… (он всё махал руками). | “That’s when flies get into a glass in the summer-time,” the captain explained hurriedly with the irritable impatience of an author interrupted in reading. “Then it is perdition to the flies, any fool can understand. Don’t interrupt, don’t interrupt. You’ll see, you’ll see.…” He kept waving his arms. |
| Место занял таракан, | “But he squeezed against the flies, |
| Мухи возроптали, | They woke up and cursed him, |
| Raised to Jove their angry cries; | |
| Полон очень наш стакан, | ‘The glass is full to bursting!’ |
| К Юпитеру закричали. | In the middle of the din |
| Но пока у них шел крик, | |
| Подошел Никифор, | Came along Nikifor, |
| Бла-го-роднейший старик… | Fine old man, and looking in … |
| Тут у меня еще не докончено, но всё равно, словами! – трещал капитан, – Никифор берет стакан и, несмотря на крик, выплескивает в лахань всю комедию, и мух и таракана, что давно надо было сделать. Но заметьте, заметьте, сударыня, таракан не ропщет! Вот ответ на ваш вопрос: “почему?” – вскричал он, торжествуя: – “Та-ра-кан не ропщет!” – Что же касается до Никифора, то он изображает природу, – прибавил он скороговоркой и самодовольно заходил по комнате. | I haven’t quite finished it. But no matter, I’ll tell it in words,” the captain rattled on. “Nikifor takes the glass, and in spite of their outcry empties away the whole stew, flies, and beetles and all, into the pig pail, which ought to have been done long ago. But observe, madam, observe, the cockroach doesn’t complain. That’s the answer to your question, why?” he cried triumphantly. “‘The cockroach does not complain.’ As for Nikifor he typifies nature,” he added, speaking rapidly and walking complacently about the room. |
| Варвара Петровна рассердилась ужасно. | Varvara Petrovna was terribly angry. |
| – А в каких деньгах, позвольте вас спросить, полученных будто бы от Николая Всеволодовича и будто бы вам не доданных, вы осмелились обвинить одно лицо, принадлежащее к моему дому? | “And allow me to ask you about that money said to have been received from Nikolay Vsyevolodovitch, and not to have been given to you, about which you dared to accuse a person belonging to my household.” |
| – Клевета! – взревел Лебядкин, трагически подняв правую руку. | “It’s a slander!” roared Lebyadkin, flinging up his right hand tragically. |
| – Нет, не клевета. | “No, it’s not a slander.” |
| – Сударыня, есть обстоятельства, заставляющие сносить скорее фамильный позор, чем провозгласить громко истину. Не проговорится Лебядкин, сударыня! | “Madam, there are circumstances that force one to endure family disgrace rather than proclaim the truth aloud. Lebyadkin will not blab, madam!” |
| Он точно ослеп; он был во вдохновении; он чувствовал свою значительность; ему наверно что-то такое представлялось. Ему уже хотелось обидеть, как-нибудь нагадить, показать свою власть. | He seemed dazed; he was carried away; he felt his importance; he certainly had some fancy in his mind. By now he wanted to insult some one, to do something nasty to show his power. |
| – Позвоните пожалуста, Степан Трофимович, – попросила Варвара Петровна. | “Ring, please, Stepan Trofimovitch,” Varvara Petrovna asked him. |
| – Лебядкин хитер, сударыня! – подмигнул он со скверною улыбкой, – хитер, но есть и у него препона, есть и у него преддверие страстей! И это преддверие – старая боевая гусарская бутылка, воспетая Денисом Давыдовым. Вот когда он в этом преддверии, сударыня, тут и случается, что он отправит письмо в стихах, ве-ли-колепнейшее, – но которое желал бы потом возвратить обратно слезами всей своей жизни, ибо нарушается чувство прекрасного. Но вылетела птичка, не поймаешь за хвост! Вот в этом-то преддверии, сударыня, Лебядкин мог проговорить насчет и благородной девицы, в виде благородного негодования возмущенной обидами души, чем и воспользовались клеветники его. Но хитер Лебядкин, сударыня! И напрасно сидит над ним зловещий волк, ежеминутно подливая и ожидая конца: не проговорится Лебядкин, и на дне бутылки вместо ожидаемого оказывается каждый раз – хитрость Лебядкина! Но довольно, о, довольно! Сударыня, ваши великолепные чертоги могли бы принадлежать благороднейшему из лиц, но таракан не ропщет! Заметьте же, заметьте наконец, что не ропщет, и познайте великий дух | “Lebyadkin’s cunning, madam,” he said, winking with his evil smile; “he’s cunning, but he too has a weak spot, he too at times is in the portals of passions, and these portals are the old military hussars’ bottle, celebrated by Denis Davydov. So when he is in those portals, madam, he may happen to send a letter in verse, a most magnificent letter—but which afterwards he would have wished to take back, with the tears of all his life; for the feeling of the beautiful is destroyed. But the bird has flown, you won’t catch it by the tail. In those portals now, madam, Lebyadkin may have spoken about an honourable young lady, in the honourable indignation of a soul revolted by wrongs, and his slanderers have taken advantage of it. But Lebyadkin is cunning, madam! And in vain a malignant wolf sits over him every minute, filling his glass and waiting for the end. Lebyadkin won’t blab. And at the bottom of the bottle he always finds instead Lebyadkin’s cunning. But enough, oh, enough, madam! Your splendid halls might belong to the noblest in the land, but the cockroach will not complain. Observe that, observe that he does not complain, and recognise his noble spirit!” |
| В это мгновение снизу из швейцарской раздался звонок, и почти тотчас же появился несколько замешкавший на звон Степана Трофимовича Алексей Егорыч. Старый чинный слуга был в каком-то необыкновенно возбужденном состоянии. | At that instant a bell rang downstairs from the porter’s room, and almost at the same moment Alexey Yegorytch appeared in response to Stepan Trofimovitch’s ring, which he had somewhat delayed answering. The correct old servant was unusually excited. |
| – Николай Всеволодович изволили сию минуту прибыть и идут сюда-с, – произнес он в ответ на вопросительный взгляд Варвары Петровны. | “Nikolay Vsyevolodovitch has graciously arrived this moment and is coming here,” he pronounced, in reply to Varvara Petrovna’s questioning glance. |
| Я особенно припоминаю ее в то мгновение: сперва она побледнела, но вдруг глаза ее засверкали. Она выпрямилась в креслах, с видом необычной решимости. Да и все были поражены. Совершенно неожиданный приезд Николая Всеволодовича, которого ждали у нас разве что через месяц, был странен не одною своею неожиданностью, а именно роковым каким-то совпадением с настоящею минутой. Даже капитан остановился как столб среди комнаты, разинув рот и с ужасно глупым видом смотря на дверь. | I particularly remember her at that moment; at first she turned pale, but suddenly her eyes flashed. She drew herself up in her chair with an air of extraordinary determination. Every one was astounded indeed. The utterly unexpected arrival of Nikolay Vsyevolodovitch, who was not expected for another month, was not only strange from its unexpectedness but from its fateful coincidence with the present moment. Even the captain remained standing like a post in the middle of the room with his mouth wide open, staring at the door with a fearfully stupid expression. |
| И вот из соседней залы, длинной и большой комнаты, раздались скорые приближающиеся шаги, маленькие шаги, чрезвычайно частые; кто-то как будто катился, и вдруг влетел в гостиную – совсем не Николай Всеволодович, а совершенно незнакомый никому молодой человек. | And, behold, from the next room—a very large and long apartment—came the sound of swiftly approaching footsteps, little, exceedingly rapid steps; someone seemed to be running, and that someone suddenly flew into the drawing-room, not Nikolay Vsyevolodovitch, but a young man who was a complete stranger to all. |
| V. | V. |
| Позволю себе приостановиться и хотя несколько беглыми штрихами очертить это внезапно появляющееся лицо. | I will permit myself to halt here to sketch in a few hurried strokes this person who had so suddenly arrived on the scene. |
| Это был молодой человек лет двадцати семи или около, немного повыше среднего роста, с жидкими белокурыми, довольно длинными волосами и с клочковатыми, едва обозначавшимися усами и бородкой. Одетый чисто и даже по моде, но не щегольски; как будто с первого взгляда сутуловатый и мешковатый, но однако ж совсем не сутуловатый и даже развязный. Как будто какой-то чудак, и однако же все у нас находили потом его манеры весьма приличными, а разговор всегда идущим к делу. | He was a young man of twenty-seven or thereabouts, a little above the medium height, with rather long, lank, flaxen hair, and with faintly defined, irregular moustache and beard. He was dressed neatly, and in the fashion, though not like a dandy. At the first glance he looked round-shouldered and awkward, but yet he was not round-shouldered, and his manner was easy. He seemed a queer fish, and yet later on we all thought his manners good, and his conversation always to the point. |
| Никто не скажет, что он дурен собой, но лицо его никому не нравится. Голова его удлинена к затылку и как бы сплюснута с боков, так что лицо его кажется вострым. Лоб его высок и узок, но черты лица мелки; глаз вострый, носик маленький и востренький, губы длинные и тонкие. Выражение лица словно болезненное, но это только кажется. У него какая-то сухая складка на щеках и около скул, что придает ему вид как бы выздоравливающего после тяжкой болезни. И однако же он совершенно здоров, силен и даже никогда не был болен. | No one would have said that he was ugly, and yet no one would have liked his face. His head was elongated at the back, and looked flattened at the sides, so that his face seemed pointed, his forehead was high and narrow, but his features were small; his eyes were keen, his nose was small and sharp, his lips were long and thin. The expression of his face suggested ill-health, but this was misleading. He had a wrinkle on each cheek which gave him the look of a man who had just recovered from a serious illness. Yet he was perfectly well and strong, and had never been ill. |
| Он ходит и движется очень торопливо, но никуда не торопится. Кажется, ничего не может привести его в смущение; при всяких обстоятельствах и в каком угодно обществе он останется тот же. В нем большое самодовольство, но сам он его в себе не примечает нисколько. | He walked and moved very hurriedly, yet never seemed in a hurry to be off. It seemed as though nothing could disconcert him; in every circumstance and in every sort of society he remained the same. He had a great deal of conceit, but was utterly unaware of it himself. |
| Говорит он скоро, торопливо, но в то же время самоуверенно, и не лезет за словом в карман. Его мысли спокойны, несмотря на торопливый вид, отчетливы и окончательны, – и это особенно выдается. Выговор у него удивительно ясен; слова его сыплются, как ровные, крупные зернушки, всегда подобранные и всегда готовые к вашим услугам. Сначала это вам и нравится, но потом станет противно, и именно от этого слишком уже ясного выговора, от этого бисера вечно готовых слов. Вам как-то начинает представляться, что язык у него во рту должно быть какой-нибудь особенной формы, какой-нибудь необыкновенно длинный и тонкий, ужасно красный и с чрезвычайно вострым, беспрерывно и невольно вертящимся кончиком. | He talked quickly, hurriedly, but at the same time with assurance, and was never at a loss for a word. In spite of his hurried manner his ideas were in perfect order, distinct and definite—and this was particularly striking. His articulation was wonderfully clear. His words pattered out like smooth, big grains, always well chosen, and at your service. At first this attracted one, but afterwards it became repulsive, just because of this over-distinct articulation, this string of ever-ready words. One somehow began to imagine that he must have a tongue of special shape, somehow exceptionally long and thin, extremely red with a very sharp everlastingly active little tip. |
| Ну, вот этот-то молодой человек и влетел теперь в гостиную, и, право, мне до сих пор кажется, что он заговорил еще из соседней залы и так и вошел говоря. Он мигом очутился пред Варварой Петровной. | Well, this was the young man who darted now into the drawing-room, and really, I believe to this day, that he began to talk in the next room, and came in speaking. He was standing before Varvara Petrovna in a trice. |
| – …Представьте же, Варвара Петровна, – сыпал он как бисером, – я вхожу и думаю застать его здесь уже с четверть часа; он полтора часа как приехал; мы сошлись у Кириллова; он отправился, полчаса тому, прямо сюда и велел мне тоже сюда приходить через четверть часа… | “… Only fancy, Varvara Petrovna,” he pattered on, “I came in expecting to find he’d been here for the last quarter of an hour; he arrived an hour and a half ago; we met at Kirillov’s: he set off half an hour ago meaning to come straight here, and told me to come here too, a quarter of an hour later.…” |
| – Да кто? Кто велел вам сюда приходить? – допрашивала Варвара Петровна. | “But who? Who told you to come here?” Varvara Petrovna inquired. |
| – Да Николай же Всеволодович! Так неужели вы в самом деле только сию минуту узнаете? Но багаж же его, по крайней мере, должен давно прибыть, как же вам не сказали? Стало быть, я первый и возвещаю. За ним можно было бы, однако, послать куда-нибудь, а впрочем наверно он сам сейчас явится и, кажется, именно в то самое время, которое как раз ответствует некоторым его ожиданиям и, сколько я, по крайней мере, могу судить, его некоторым расчетам. – Тут он обвел глазами комнату и особенно внимательно остановил их на капитане. – Ах, Лизавета Николаевна, как я рад, что встречаю вас с первого же шагу, очень рад пожать вашу руку, – быстро подлетел он к ней, чтобы подхватить протянувшуюся к нему ручку весело улыбнувшейся Лизы; – и, сколько замечаю, многоуважаемая Прасковья Ивановна тоже не забыла, кажется, своего “профессора” и даже на него не сердится, как всегда сердилась в Швейцарии. Но как однако ж здесь ваши ноги, Прасковья Ивановна, и справедливо ли приговорил вам швейцарский консилиум климат родины?.. как-с? примочки? это очень должно быть полезно. Но как я жалел, Варвара Петровна (быстро повернулся он опять), что не успел вас застать тогда за границей и засвидетельствовать вам лично мое уважение, при том же так много имел сообщить… Я уведомлял сюда моего старика, но он по своему обыкновению кажется… | “Why, Nikolay Vsyevolodovitch! Surely this isn’t the first you’ve heard of it! But his luggage must have been here a long while, anyway. How is it you weren’t told? Then I’m the first to bring the news. One might send out to look for him; he’s sure to be here himself directly though. And I fancy, at the moment that just fits in with some of his expectations, and is far as I can judge, at least, some of his calculations.” At this point he turned his eyes about the room and fixed them with special attention on the captain. “Ach, Lizaveta Nikolaevna, how glad I am to meet you at the very first step, delighted to shake hands with you.” He flew up to Liza, who was smiling gaily, to take her proffered hand, “and I observe that my honoured friend Praskovya Ivanovna has not forgotten her ‘professor,’ and actually isn’t cross with him, as she always used to be in Switzerland. But how are your legs, here, Praskovya Ivanovna, and were the Swiss doctors right when at the consultation they prescribed your native air? What? Fomentations? That ought to do good. But how sorry I was, Varvara Petrovna” (he turned rapidly to her) “that I didn’t arrive in time to meet you abroad, and offer my respects to you in person; I had so much to tell you too. I did send word to my old man here, but I fancy that he did as he always does …” |
| – Петруша! – вскричал Степан Трофимович, мгновенно выходя из оцепенения; он сплеснул руками и бросился к сыну. – Pierre, mon enfant, а ведь я не узнал тебя! – сжал он его в объятиях, и слезы покатились из глаз его. | “Petrusha!” cried Stepan Trofimovitch, instantly roused from his stupefaction. He clasped his hands and flew to his son. “Pierre, mon enfant! Why, I didn’t know you!” He pressed him in his arms and the tears rolled down his cheeks. |
| – Ну, не шали, не шали, без жестов, ну и довольно, довольно, прошу тебя, – торопливо бормотал Петруша, стараясь освободиться из объятий. | “Come, be quiet, be quiet, no flourishes, that’s enough, that’s enough, please,” Petrusha muttered hurriedly, trying to extricate himself from his embrace. |
| – Я всегда, всегда был виноват пред тобой! | “I’ve always sinned against you, always!” |
| – Ну и довольно; об этом мы после. Так ведь и знал, что зашалишь. Ну будь же немного потрезвее, прошу тебя. | “Well, that’s enough. We can talk of that later. I knew you’d carry on. Come, be a little more sober, please.” |
| – Но ведь я не видал тебя десять лет! | “But it’s ten years since I’ve seen you.” |
| – Тем менее причин к излияниям… | “The less reason for demonstrations.” |
| – Mon enfant! | “Mon enfant!…” |
| – Ну верю, верю, что любишь, убери свои руки. Ведь ты мешаешь другим… Ах, вот и Николай Всеволодович, да не шали же, прошу тебя наконец! | “Come, I believe in your affection, I believe in it, take your arms away. You see, you’re disturbing other people.… Ah, here’s Nikolay Vsyevolodovitch; keep quiet, please.” |
| Николай Всеволодович действительно был уже в комнате; он вошел очень тихо и на мгновение остановился в дверях, тихим взглядом окидывая собрание. | Nikolay Vsyevolodovitch was already in the room; he came in very quietly and stood still for an instant in the doorway, quietly scrutinising the company. |
| Как и четыре года назад, когда в первый раз я увидал его, так точно и теперь я был поражен с первого на него взгляда. Я ни мало не забыл его; но, кажется, есть такие физиономии, которые всегда, каждый раз, когда появляются, как бы приносят с собою нечто новое, еще не примеченное в них вами, хотя бы вы сто раз прежде встречались. Повидимому, он был всё тот же как и четыре года назад: так же изящен, так же важен, так же важно входил, как и тогда, даже почти так же молод. Легкая улыбка его была так же официально ласкова и так же самодовольна; взгляд так же строг, вдумчив и как бы рассеян. Одним словом, казалось, мы вчера только расстались. Но одно поразило меня: прежде хоть и считали его красавцем, но лицо его действительно “походило на маску”, как выражались некоторые из злоязычных дам нашего общества. Теперь же, – теперь же, не знаю почему, он с первого же взгляда показался мне решительным, неоспоримым красавцем, так что уже никак нельзя было сказать, что лицо его походит на маску. Не оттого ли, что он стал чуть-чуть бледнее чем прежде и, кажется, несколько похудел? Или может быть какая-нибудь новая мысль светилась теперь в его взгляде? | I was struck by the first sight of him just as I had been four years before, when I saw him for the first time. I had not forgotten him in the least. But I think there are some countenances which always seem to exhibit something new which one has not noticed before, every time one meets them, though one may have seen them a hundred times already. Apparently he was exactly the same as he had been four years before. He was as elegant, as dignified, he moved with the same air of consequence as before, indeed he looked almost as young. His faint smile had just the same official graciousness and complacency. His eyes had the same stern, thoughtful and, as it were, preoccupied look. In fact, it seemed as though we had only parted the day before. But one thing struck me. In old days, though he had been considered handsome, his face was “like a mask,” as some of our sharp-tongued ladies had expressed it. Now—now, I don’t know why he impressed me at once as absolutely, incontestably beautiful, so that no one could have said that his face was like a mask. Wasn’t it perhaps that he was a little paler and seemed rather thinner than before? Or was there, perhaps, the light of some new idea in his eyes? |
| – Николай Всеволодович!-вскричала, вся выпрямившись и не сходя с кресел, Варвара Петровна, останавливая его повелительным жестом, – остановись на одну минуту! | “Nikolay Vsyevolodovitch!” cried Varvara Petrovna, drawing herself up but not rising from her chair. “Stop a minute!” |
| Но чтоб объяснить тот ужасный вопрос, который вдруг последовал за этим жестом и восклицанием, – вопрос, возможности которого я даже и в самой Варваре Петровне не мог бы предположить, – я попрошу читателя вспомнить, что такое был характер Варвары Петровны во всю ее жизнь и необыкновенную стремительность его в иные чрезвычайные минуты. Прошу тоже сообразить, что, несмотря на необыкновенную твердость души и на значительную долю рассудка и практического, так сказать, даже хозяйственного такта, которыми она обладала, всё-таки в ее жизни не переводились такие мгновения, которым она отдавалась вдруг вся, всецело и, если позволительно так выразиться, совершенно без удержу. Прошу взять наконец во внимание, что настоящая минута действительно могла быть для нее из таких, в которых вдруг, как в фокусе, сосредоточивается вся сущность жизни, – всего прожитого, всего настоящего и пожалуй будущего. Напомню еще вскользь и о полученном ею анонимном письме, о котором она давеча так раздражительно проговорилась Прасковье Ивановне, при чем, кажется, умолчала о дальнейшем содержании письма; а в нем-то может быть и заключалась разгадка возможности того ужасного вопроса, с которым она вдруг обратилась к сыну. | She checked his advance with a peremptory gesture. But to explain the awful question which immediately followed that gesture and exclamation—a question which I should have imagined to be impossible even in Varvara Petrovna, I must ask the reader to remember what that lady’s temperament had always been, and the extraordinary impulsiveness she showed at some critical moments. I beg him to consider also, that in spite of the exceptional strength of her spirit and the very considerable amount of common sense and practical, so to say business, tact she possessed, there were moments in her life in which she abandoned herself altogether, entirely and, if it’s permissible to say so, absolutely without restraint. I beg him to take into consideration also that the present moment might really be for her one of those in which all the essence of life, of all the past and all the present, perhaps, too, all the future, is concentrated, as it were, focused. I must briefly recall, too, the anonymous letter of which she had spoken to Praskovya Ivanovna with so much irritation, though I think she said nothing of the latter part of it. Yet it perhaps contained the explanation of the possibility of the terrible question with which she suddenly addressed her son. |
| – Николай Всеволодович, – повторила она, отчеканивая слова твердым голосом, в котором зазвучал грозный вызов, – прошу вас, скажите сейчас же, не сходя с этого места: правда ли, что эта несчастная, хромая женщина, – вот она, вон там, смотрите на нее! Правда ли, что она… законная жена ваша? | “Nikolay Vsyevolodovitch,” she repeated, rapping out her words in a resolute voice in which there was a ring of menacing challenge, “I beg you to tell me at once, without moving from that place; is it true that this unhappy cripple—here she is, here, look at her—is it true that she is … your lawful wife?” |
| Я слишком помню это мгновение; он не смигнул даже глазом и пристально смотрел на мать; ни малейшего изменения в лице его не последовало. Наконец он медленно улыбнулся какой-то снисходящей улыбкой и, не ответив ни слова, тихо подошел к мамаше, взял ее руку, почтительно поднес к губам и поцеловал. И до того было сильно всегдашнее, неодолимое влияние его на мать, что она и тут не посмела отдернуть руки. Она только смотрела на него, вся обратясь в вопрос, и весь вид ее говорил, что еще один миг, и она не вынесет неизвестности. | I remember that moment only too well; he did not wink an eyelash but looked intently at his mother. Not the faintest change in his face followed. At last he smiled, a sort of indulgent smile, and without answering a word went quietly up to his mother, took her hand, raised it respectfully to his lips and kissed it. And so great was his invariable and irresistible ascendancy over his mother that even now she could not bring herself to pull away her hand. She only gazed at him, her whole figure one concentrated question, seeming to betray that she could not bear the suspense another moment. |
| Но он продолжал молчать. Поцеловав руку, он еще раз окинул взглядом всю комнату и попрежнему не спеша направился прямо к Марье Тимофеевне. Очень трудно описывать физиономии людей в некоторые мгновения. Мне, например, запомнилось, что Марья Тимофеевна, вся замирая от испуга, поднялась к нему навстречу и сложила, как бы умоляя его, пред собою руки; а вместе с тем вспоминается и восторг в ее взгляде, какой-то безумный восторг, почти исказивший ее черты, – восторг, который трудно людьми выносится. Может, было и то, и другое, и испуг и восторг; но помню, что я быстро к ней придвинулся (я стоял почти подле), мне показалось, что она сейчас упадет в обморок. | But he was still silent. When he had kissed her hand, he scanned the whole room once more, and moving, as before, without haste went towards Marya Timofyevna. It is very difficult to describe people’s countenances at certain moments. I remember, for instance, that Marya Timofyevna, breathless with fear, rose to her feet to meet him and clasped her hands before her, as though beseeching him. And at the same time I remember the frantic ecstasy which almost distorted her face—an ecstasy almost too great for any human being to bear. Perhaps both were there, both the terror and the ecstasy. But I remember moving quickly towards her (I was standing not far off), for I fancied she was going to faint. |
| – Вам нельзя быть здесь, – проговорил ей Николай Всеволодович ласковым, мелодическим голосом, и в глазах его засветилась необыкновенная нежность. Он стоял пред нею в самой почтительной позе, и в каждом движении его сказывалось самое искреннее уважение. Бедняжка стремительным полушепотом, задыхаясь, пролепетала ему: | “You should not be here,” Nikolay Vsyevolodovitch said to her in a caressing and melodious voice; and there was the light of an extraordinary tenderness in his eyes. He stood before her in the most respectful attitude, and every gesture showed sincere respect for her. The poor girl faltered impulsively in a half-whisper. |
| – А мне можно… сейчас… стать пред вами на колени? | “But may I … kneel down … to you now?” |
| – Нет, этого никак нельзя, – великолепно улыбнулся он ей, так что и она вдруг радостно усмехнулась. Тем же мелодическим голосом и нежно уговаривая ее точно ребенка, он с важностию прибавил: | “No, you can’t do that.” He smiled at her magnificently, so that she too laughed joyfully at once. In the same melodious voice, coaxing her tenderly as though she were a child, he went on gravely. |
| – Подумайте о том, что вы девушка, а я хоть и самый преданный друг ваш, но всё же вам посторонний человек, не муж, не отец, не жених. Дайте же руку вашу и пойдемте; я провожу вас до кареты и, если позволите, сам отвезу вас в ваш дом. | “Only think that you are a girl, and that though I’m your devoted friend I’m an outsider, not your husband, nor your father, nor your betrothed. Give me your arm and let us go; I will take you to the carriage, and if you will let me I will see you all the way home.” |
| Она выслушала и как бы в раздумьи склонила голову. | She listened, and bent her head as though meditating. |
| – Пойдемте, – сказала она, вздохнув и подавая ему руку. Но тут с нею случилось маленькое несчастие. Должно быть, она неосторожно как-нибудь повернулась и ступила на свою больную, короткую ногу, – словом, она упала всем боком на кресло, и не будь этих кресел, полетела бы на пол. Он мигом подхватил ее и поддержал, крепко взял под руку, и с участием, осторожно повел к дверям. Она видимо была огорчена своим падением, смутилась, покраснела и ужасно застыдилась. Молча смотря в землю, глубоко прихрамывая, она заковыляла за ним, почти повиснув на его руке. Так они и вышли. Лиза, я видел, для чего-то вдруг привскочила с кресла, пока они выходили, и неподвижным взглядом проследила их до самых дверей. Потом молча села опять, но в лице ее было какое-то судорожное движение, как будто она дотронулась до какого-то гада. | “Let’s go,” she said with a sigh, giving him her hand. But at that point a slight mischance befell her. She must have turned carelessly, resting on her lame leg, which was shorter than the other. She fell sideways into the chair, and if the chair had not been there would have fallen on to the floor. He instantly seized and supported her, and holding her arm firmly in his, led her carefully and sympathetically to the door. She was evidently mortified at having fallen; she was overwhelmed, blushed, and was terribly abashed. Looking dumbly on the ground, limping painfully, she hobbled after him, almost hanging on his arm. So they went out. Liza, I saw, suddenly jumped up from her chair for some reason as they were going out, and she followed them with intent eyes till they reached the door. Then she sat down again in silence, but there was a nervous twitching in her face, as though she had touched a viper. |
| Пока шла вся эта сцена между Николаем Всеволодовичем и Марьей Тимофеевной, все молчали в изумлении; муху бы можно услышать; но только что они вышли, все вдруг заговорили. | While this scene was taking place between Nikolay Vsyevolodovitch and Marya Timofyevna every one was speechless with amazement; one could have heard a fly; but as soon as they had gone out, every one began suddenly talking. |
| VI. | VI. |
| Говорили впрочем мало, а более восклицали. Я немножко забыл теперь, как это всё происходило тогда по порядку, потому что вышла сумятица. Воскликнул что-то Степан Трофимович по-французски и сплеснул руками, но Варваре Петровне было не до него. Даже пробормотал что-то отрывисто и скоро Маврикий Николаевич. Но всех более горячился Петр Степанович; он в чем-то отчаянно убеждал Варвару Петровну, с большими жестами, но я долго не мог понять. Обращался и к Прасковье Ивановне и к Лизавете Николаевне, даже мельком сгоряча крикнул что-то отцу, – одним словом, очень вертелся по комнате. Варвара Петровна, вся раскрасневшись, вскочила было с места и крикнула Прасковье Ивановне: “Слышала, слышала ты, что он здесь ей сейчас говорил?” Но та уж и отвечать не могла, а только пробормотала что-то, махнув рукой. У бедной была своя забота: она поминутно поворачивала голову к Лизе и смотрела на нее в безотчетном страхе, а встать и уехать и думать уже не смела, пока не подымается дочь. Тем временем капитан наверно хотел улизнуть, это я подметил. Он был в сильном и несомненном испуге, с самого того мгновения, как появился Николай Всеволодович; но Петр Степанович схватил его за руку и не дал уйти. | It was very little of it talk, however; it was mostly exclamation. I’ve forgotten a little the order in which things happened, for a scene of confusion followed. Stepan Trofimovitch uttered some exclamation in French, clasping his hands, but Varvara Petrovna had no thought for him. Even Mavriky Nikolaevitch muttered some rapid, jerky comment. But Pyotr Stepanovitch was the most excited of all. He was trying desperately with bold gesticulations to persuade Varvara Petrovna of something, but it was a long time before I could make out what it was. He appealed to Praskovya Ivanovna, and Lizaveta Nikolaevna too, even, in his excitement, addressed a passing shout to his father—in fact he seemed all over the room at once. Varvara Petrovna, flushing all over, sprang up from her seat and cried to Praskovya Ivanovna: “Did you hear what he said to her here just now, did you hear it?” But the latter was incapable of replying. She could only mutter something and wave her hand. The poor woman had troubles of her own to think about. She kept turning her head towards Liza and was watching her with unaccountable terror, but she didn’t even dare to think of getting up and going away until her daughter should get up. In the meantime the captain wanted to slip away. That I noticed. There was no doubt that he had been in a great panic from the instant that Nikolay Vsyevolodovitch had made his appearance; but Pyotr Stepanovitch took him by the arm and would not let him go. |
| – Это необходимо, необходимо, – сыпал он своим бисером Варваре Петровне, всё продолжая ее убеждать. Он стоял пред нею, а она уже опять сидела в креслах и, помню, с жадностию его слушала; он таки добился того и завладел ее вниманием. | “It is necessary, quite necessary,” he pattered on to Varvara Petrovna, still trying to persuade her. He stood facing her, as she was sitting down again in her easy chair, and, I remember, was listening to him eagerly; he had succeeded in securing her attention. |
| – Это необходимо. Вы сами видите, Варвара Петровна, что тут недоразумение, и на вид много чудного, а между тем дело ясное как свечка и простое как палец. Я слишком понимаю, что никем не уполномочен рассказывать и имею пожалуй смешной вид, сам напрашиваясь. Но во-первых, сам Николай Всеволодович не придает этому делу никакого значения, и наконец, всё же есть случаи, в которых трудно человеку решиться на личное объяснение самому, а надо непременно, чтобы взялось за это третье лицо, которому легче высказать некоторые деликатные вещи. Поверьте, Варвара Петровна, что Николай Всеволодович нисколько не виноват, не ответив на ваш давешний вопрос тотчас же, радикальным объяснением, несмотря на то, что дело плевое; я знаю его еще с Петербурга. К тому же весь анекдот делает только честь Николаю Всеволодовичу, если уж непременно надо употребить это неопределенное слово “честь”… | “It is necessary. You can see for yourself, Varvara Petrovna, that there is a misunderstanding here, and much that is strange on the surface, and yet the thing’s as clear as daylight, and as simple as my finger. I quite understand that no one has authorised me to tell the story, and I dare say I look ridiculous putting myself forward. But in the first place, Nikolay Vsyevolodovitch attaches no sort of significance to the matter himself, and, besides, there are incidents of which it is difficult for a man to make up his mind to give an explanation himself. And so it’s absolutely necessary that it should be undertaken by a third person, for whom it’s easier to put some delicate points into words. Believe me, Varvara Petrovna, that Nikolay Vsyevolodovitch is not at all to blame for not immediately answering your question just now with a full explanation, it’s all a trivial affair. I’ve known him since his Petersburg days. Besides, the whole story only does honour to Nikolay Vsyevolodovitch, if one must make use of that vague word ‘honour.’” |
| – Вы хотите сказать, что вы были свидетелем какого-то случая, от которого произошло… это недоумение? – спросила Варвара Петровна. | “You mean to say that you were a witness of some incident which gave rise … to this misunderstanding?” asked Varvara Petrovna. |
| – Свидетелем и участником, – поспешно подтвердил Петр Степанович. | “I witnessed it, and took part in it,” Pyotr Stepanovitch hastened to declare. |
| – Если вы дадите мне слово, что это не обидит деликатности Николая Всеволодовича, в известных мне чувствах его ко мне, от которой он ни-че-го не скрывает… и если вы так при том уверены, что этим даже сделаете ему удовольствие… | “If you’ll give me your word that this will not wound Nikolay Vsyevolodovitch’s delicacy in regard to his feeling for me, from whom he ne-e-ver conceals anything … and if you are convinced also that your doing this will be agreeable to him …” |
| – Непременно удовольствие, потому-то и сам вменяю себе в особенное удовольствие. Я убежден, что он сам бы меня просил. | “Certainly it will be agreeable, and for that reason I consider it a particularly agreeable duty. I am convinced that he would beg me to do it himself.” |
| Довольно странно было и вне обыкновенных приемов это навязчивое желание этого вдруг упавшего с неба господина рассказывать чужие анекдоты. Но он поймал Варвару Петровну на удочку, дотронувшись до слишком наболевшего места. Я еще не знал тогда характера этого человека вполне, а уж тем более его намерений. | The intrusive desire of this gentleman, who seemed to have dropped on us from heaven to tell stories about other people’s affairs, was rather strange and inconsistent with ordinary usage. But he had caught Varvara Petrovna by touching on too painful a spot. I did not know the man’s character at that time, and still less his designs. |
| – Вас слушают, – сдержанно и осторожно возвестила Варвара Петровна, несколько страдая от своего снисхождения. | “I am listening,” Varvara Petrovna announced with a reserved and cautious manner. She was rather painfully aware of her condescension. |
| – Вещь короткая; даже, если хотите, по-настоящему это и не анекдот, – посыпался бисер. – Впрочем, романист от безделья мог бы испечь роман. Довольно интересная вещица, Прасковья Ивановна, и я уверен, что Лизавета Николаевна с любопытством выслушает, потому что тут много если не чудных, то причудливых вещей. Лет пять тому, в Петербурге, Николай Всеволодович узнал этого господина, – вот этого самого господина Лебядкина, который стоит разиня рот и, кажется, собирался сейчас улизнуть. Извините, Варвара Петровна. Я вам впрочем не советую улепетывать, господин отставной чиновник бывшего провиантского ведомства (видите, я отлично вас помню). И мне и Николаю Всеволодовичу слишком известны ваши здешние проделки, в которых, не забудьте это, вы должны будете дать отчет. Еще раз прошу извинения, Варвара Петровна. Николай Всеволодович называл тогда этого господина своим Фальстафом; это должно быть (пояснил он вдруг) какой-нибудь бывший характер, burlesque, над которым все смеются и который сам позволяет над собою всем смеяться, лишь бы платили деньги. Николай Всеволодович вел тогда в Петербурге жизнь, так сказать, насмешливую, – другим словом не могу определить ее, потому что в разочарование этот человек не впадет, а делом он и сам тогда пренебрегал заниматься. Я говорю про одно лишь тогдашнее время, Варвара Петровна. У Лебядкина этого была сестра, – вот эта самая, что сейчас здесь сидела. Братец и сестрица не имели своего угла, и скитались по чужим. Он бродил под арками Гостиного Двора, непременно в бывшем мундире, и останавливал прохожих с виду почище, а что наберет – пропивал. Сестрица же кормилась как птица небесная. Она там в углах помогала и за нужду прислуживала. Содом был ужаснейший; я миную картину этой угловой жизни, – жизни, которой из чудачества предавался тогда и Николай Всеволодович. Я только про тогдашнее время, Варвара Петровна; а что касается до “чудачества”, то это его собственное выражение. Он многое от меня не скрывает. М-llе Лебядкина, которой одно время слишком часто пришлось встречать Николая Всеволодовича, была поражена его наружностью. Это был так сказать бриллиант на грязном фоне ее жизни. Я плохой описатель чувств, а потому пройду мимо; но ее тотчас же подняли дрянные людишки на смех, и она загрустила. Там вообще над нею смеялись, но прежде она вовсе не замечала того. Голова ее уже и тогда была не в порядке, но тогда всё-таки не так, как теперь. Есть основание предположить, что в детстве, через какую-то благодетельницу, она чуть было не получила воспитания. Николай Всеволодович никогда не обращал на нее ни малейшего внимания и играл больше в старые замасленые карты по четверть копейки в преферанс с чиновниками. Но раз, когда ее обижали, он (не спрашивая причины) схватил одного чиновника за шиворот и спустил изо второго этажа в окно. Никаких рыцарских негодований в пользу оскорбленной невинности тут не было; вся операция произошла при общем смехе, и смеялся всех больше Николай Всеволодович сам; когда же всё кончилось благополучно, то помирились и стали пить пунш. Но угнетенная невинность сама про то не забыла. Разумеется, кончилось окончательным сотрясением ее умственных способностей. Повторяю, я плохой описатель чувств, но тут главное мечта. А Николай Всеволодович, как нарочно, еще более раздражал мечту: вместо того, чтобы рассмеяться, он вдруг стал обращаться к m-lle Лебядкиной с неожиданным уважением. Кириллов, тут бывший (чрезвычайный оригинал, Варвара Петровна, и чрезвычайно отрывистый человек; вы может быть когда-нибудь его увидите, он теперь здесь), ну так вот этот Кириллов, который, по обыкновению, всё молчит, а тут вдруг разгорячился, заметил, я помню, Николаю Всеволодовичу, что тот третирует эту госпожу как маркизу и тем окончательно ее добивает. Прибавлю, что Николай Всеволодович несколько уважал этого Кириллова. Что ж, вы думаете, он ему ответил: “Вы полагаете, господин Кириллов, что я смеюсь над нею; разуверьтесь, я в самом деле ее уважаю, потому что она всех нас лучше”. И, знаете, таким серьезным тоном сказал. Между тем в эти два-три месяца он, кроме здравствуйте да прощайте, в сущности не проговорил с ней ни слова. Я, тут бывший, наверно помню, что она до того уже наконец дошла, что считала его чем-то в роде жениха своего, не смеющего ее “похитить” единственно потому, что у него много врагов и семейных препятствий, или что-то в этом роде. Много тут было смеху! Кончилось тем, что когда Николаю Всеволодовичу пришлось тогда отправляться сюда, он, уезжая, распорядился о ее содержании и, кажется, довольно значительном ежегодном пенсионе, рублей в триста, по крайней мере, если не более. Одним словом, положим, все это с его стороны баловство, фантазия преждевременно уставшего человека, – пусть даже наконец, как говорил Кириллов, это был новый этюд пресыщенного человека с целью узнать, до чего можно довести сумасшедшую калеку. “Вы, говорит, нарочно выбрали самое последнее существо, калеку, покрытую вечным позором и побоями, – и вдобавок, зная, что это существо умирает к вам от комической любви своей, и вдруг вы нарочно принимаетесь ее морочить, единственно для того, чтобы посмотреть, что из этого выйдет!” Чем наконец так особенно виноват человек в фантазиях сумасшедшей женщины, с которой, заметьте, он вряд ли две фразы во всё время выговорил? Есть вещи, Варвара Петровна, о которых не только нельзя умно говорить, но о которых и начинать-то говорить неумно. Ну пусть наконец чудачество – но ведь более-то уж ничего нельзя сказать; а между тем теперь вот из этого сделали историю… Мне отчасти известно, Варвара Петровна, о том, что здесь происходит. Akirill.com | “It’s a short story; in fact if you like it’s not a story at all,” he rattled on, “though a novelist might work it up into a novel in an idle hour. It’s rather an interesting little incident, Praskovya Ivanovna, and I am sure that Lizaveta Nikolaevna will be interested to hear it, because there are a great many things in it that are odd if not wonderful. Five years ago, in Petersburg, Nikolay Vsyevolodovitch made the acquaintance of this gentleman, this very Mr. Lebyadkin who’s standing here with his mouth open, anxious, I think, to slip away at once. Excuse me, Varvara Petrovna. I don’t advise you to make your escape though, you discharged clerk in the former commissariat department; you see, I remember you very well. Nikolay Vsyevolodovitch and I know very well what you’ve been up to here, and, don’t forget, you’ll have to answer for it. I ask your pardon once more, Varvara Petrovna. In those days Nikolay Vsyevolodovitch used to call this gentleman his Falstaff; that must be,” he explained suddenly, “some old burlesque character, at whom every one laughs, and who is willing to let every one laugh at him, if only they’ll pay him for it. Nikolay Vsyevolodovitch was leading at that time in Petersburg a life, so to say, of mockery. I can’t find another word to describe it, because he is not a man who falls into disillusionment, and he disdained to be occupied with work at that time. I’m only speaking of that period, Varvara Petrovna. Lebyadkin had a sister, the woman who was sitting here just now. The brother and sister hadn’t a corner* of their own, but were always quartering themselves on different people. He used to hang about the arcades in the Gostiny Dvor, always wearing his old uniform, and would stop the more respectable-looking passers-by, and everything he got from them he’d spend in drink. His sister lived like the birds of heaven. She’d help people in their ‘corners,’ and do jobs for them on occasion. It was a regular Bedlam. I’ll pass over the description of this life in ‘corners,’ a life to which Nikolay Vsyevolodovitch had taken,” * In the poorer quarters of Russian towns a single room is often let out to several families, each of which occupies a “corner.” “at that time, from eccentricity. I’m only talking of that period, Varvara Petrovna; as for ‘eccentricity,’ that’s his own expression. He does not conceal much from me. Mlle. Lebyadkin, who was thrown in the way of meeting Nikolay Vsyevolodovitch very often, at one time, was fascinated by his appearance. He was, so to say, a diamond set in the dirty background of her life. I am a poor hand at describing feelings, so I’ll pass them over; but some of that dirty lot took to jeering at her once, and it made her sad. They always had laughed at her, but she did not seem to notice it before. She wasn’t quite right in her head even then, but very different from what she is now. There’s reason to believe that in her childhood she received something like an education through the kindness of a benevolent lady. Nikolay Vsyevolodovitch had never taken the slightest notice of her. He used to spend his time chiefly in playing preference with a greasy old pack of cards for stakes of a quarter-farthing with clerks. But once, when she was being ill-treated, he went up (without inquiring into the cause) and seized one of the clerks by the collar and flung him out of a second-floor window. It was not a case of chivalrous indignation at the sight of injured innocence; the whole operation took place in the midst of roars of laughter, and the one who laughed loudest was Nikolay Vsyevolodovitch himself. As it all ended without harm, they were reconciled and began drinking punch. But the injured innocent herself did not forget it. Of course it ended in her becoming completely crazy. I repeat I’m a poor hand at describing feelings. But a delusion was the chief feature in this case. And Nikolay Vsyevolodovitch aggravated that delusion as though he did it on purpose. Instead of laughing at her he began all at once treating Mlle. Lebyadkin with sudden respect. Kirillov, who was there (a very original man, Varvara Petrovna, and very abrupt, you’ll see him perhaps one day, for he’s here now), well, this Kirillov who, as a rule, is perfectly silent, suddenly got hot, and said to Nikolay Vsyevolodovitch, I remember, that he treated the girl as though she were a marquise, and that that was doing for her altogether. I must add that Nikolay Vsyevolodovitch had rather a respect for this Kirillov. What do you suppose was the answer he gave him: ‘You imagine, Mr. Kirillov, that I am laughing at her. Get rid of that idea, I really do respect her, for she’s better than any of us.’ And, do you know, he said it in such a serious tone. Meanwhile, he hadn’t really said a word to her for two or three months, except ‘good morning’ and ‘good-bye.’ I remember, for I was there, that she came at last to the point of looking on him almost as her betrothed who dared not ‘elope with her,’ simply because he had many enemies and family difficulties, or something of the sort. There was a great deal of laughter about it. It ended in Nikolay Vsyevolodovitch’s making provision for her when he had to come here, and I believe he arranged to pay a considerable sum, three hundred roubles a year, if not more, as a pension for her. In short it was all a caprice, a fancy of a man prematurely weary on his side, perhaps—it may even have been, as Kirillov says, a new experiment of a blasé man, with the object of finding out what you can bring a crazy cripple to.” (You picked out on purpose, he said, the lowest creature, a cripple, forever covered with disgrace and blows, knowing, too, that this creature was dying of comic love for you, and set to work to mystify her completely on purpose, simply to see what would come of it.) “Though, how is a man so particularly to blame for the fancies of a crazy woman, to whom he had hardly uttered two sentences the whole time. There are things, Varvara Petrovna, of which it is not only impossible to speak sensibly, but it’s even nonsensical to begin speaking of them at all. Well, eccentricity then, let it stand at that. Anyway, there’s nothing worse to be said than that; and yet now they’ve made this scandal out of it.… I am to some extent aware, Varvara Petrovna, of what is happening here.” |
| Рассказчик вдруг оборвал и повернулся было к Лебядкину, но Варвара Петровна остановила его; она была в сильнейшей экзальтации. | The speaker suddenly broke off and was turning to Lebyadkin. But Varvara Petrovna checked him. She was in a state of extreme exaltation. |
| – Вы кончили? – спросила она. | “Have you finished?” she asked. |
| – Нет еще; для полноты мне надо бы, если позволите, допросить тут кое в чем вот этого господина… Вы сейчас увидите в чем дело, Варвара Петровна. | “Not yet; to complete my story I should have to ask this gentleman one or two questions if you’ll allow me … you’ll see the point in a minute, Varvara Petrovna.” |
| – Довольно, после, остановитесь на минуту, прошу вас. О, как я хорошо сделала, что допустила вас говорить! | “Enough, afterwards, leave it for the moment I beg you. Oh, I was quite right to let you speak!” |
| – И заметьте, Варвара Петровна, – встрепенулся Петр Степанович, – ну мог ли Николай Всеволодович сам объяснить вам это всё давеча, в ответ на ваш вопрос, – может быть, слишком уж категорический? | “And note this, Varvara Petrovna,” Pyotr Stepanovitch said hastily. “Could Nikolay Vsyevolodovitch have explained all this just now in answer to your question, which was perhaps too peremptory?” |
| – О, да слишком! | “Oh, yes, it was.” |
| – И не прав ли я был, говоря, что в некоторых случаях третьему человеку гораздо легче объяснить, чем самому заинтересованному! | “And wasn’t I right in saying that in some cases it’s much easier for a third person to explain things than for the person interested?” |
| – Да, да… Но в одном вы ошиблись и, с сожалением вижу, продолжаете ошибаться. | “Yes, yes … but in one thing you were mistaken, and, I see with regret, are still mistaken.” |
| – Неужели? В чем это? | “Really, what’s that?” |
| – Видите… А впрочем если бы вы сели, Петр Степанович. | “You see.… But won’t you sit down, Pyotr Stepanovitch?” |
| – О, как вам угодно, я и сам устал, благодарю вас. Он мигом выдвинул кресло и повернул его так, что очутился между Варварой Петровной, с одной стороны, Прасковьей Ивановной у стола с другой, и лицом к господину Лебядкину, с которого он ни на минутку не спускал своих глаз. | “Oh, as you please. I am tired indeed. Thank you.” He instantly moved up an easy chair and turned it so that he had Varvara Petrovna on one side and Praskovya Ivanovna at the table on the other, while he faced Lebyadkin, from whom he did not take his eyes for one minute. |
| – Вы ошибаетесь в том, что называете это “чудачеством”… | “You are mistaken in calling this eccentricity.…” |
| – О, если только это… | “Oh, if it’s only that.…” |
| – Нет, нет, нет, подождите, – остановила Варвара Петровна, очевидно, приготовляясь много и с упоением говорить. Петр Степанович лишь только заметил это, весь обратился во внимание. | “No, no, no, wait a little,” said Varvara Petrovna, who was obviously about to say a good deal and to speak with enthusiasm. As soon as Pyotr Stepanovitch noticed it, he was all attention. |
| – Нет, это было нечто высшее чудачества, и, уверяю вас, нечто даже святое! Человек гордый и рано оскорбленный, дошедший до той “насмешливости”, о которой вы так метко упомянули, – одним словом принц Гарри, как великолепно сравнил тогда Степан Трофимович и что было бы совершенно верно, если б он не походил еще более на Гамлета, по крайней мере по моему взгляду. | “No, it was something higher than eccentricity, and I assure you, something sacred even! A proud man who has suffered humiliation early in life and reached the stage of ‘mockery’ as you so subtly called it—Prince Harry, in fact, to use the capital nickname Stepan Trofimovitch gave him then, which would have been perfectly correct if it were not that he is more like Hamlet, to my thinking at least.” |
| – Et vous avez raison, – с чувством и веско отозвался Степан Трофимович. | “Et vous avez raison,” Stepan Trofimovitch pronounced, impressively and with feeling. |
| – Благодарю вас, Степан Трофимович, вас я особенно благодарю и именно за вашу всегдашнюю веру в Nicolas, в высокость его души и призвания. Эту веру вы даже во мне подкрепляли, когда я падала духом. | “Thank you, Stepan Trofimovitch. I thank you particularly too for your unvarying faith in Nicolas, in the loftiness of his soul and of his destiny. That faith you have even strengthened in me when I was losing heart.” |
| – Chère, chère… – Степан Трофимович шагнул было уже вперед, но приостановился, рассудив, что прерывать опасно. | “Chère, chère.” Stepan Trofimovitch was stepping forward, when he checked himself, reflecting that it was dangerous to interrupt. |
| – И если бы всегда подле Nicolas (отчасти пела уже Варвара Петровна) находился тихий, великий в смирении своем Горацио, – другое прекрасное выражение ваше, Степан Трофимович, – то, может быть, он давно уже был бы спасен от грустного и “внезапного демона иронии”, который всю жизнь терзал его. (О демоне иронии опять удивительное выражение ваше, Степан Трофимович.) Но у Nicolas никогда не было ни Горацио, ни Офелии. У него была лишь одна его мать, но что же может сделать мать одна и в таких обстоятельствах? Знаете, Петр Степанович, мне становится даже чрезвычайно понятным, что такое существо как Nicolas мог являться даже и в таких грязных трущобах, про которые вы рассказывали. Мне так ясно представляется теперь эта “насмешливость” жизни (удивительно меткое выражение ваше!), эта ненасытимая жажда контраста, этот мрачный фон картины, на котором он является как бриллиант, по вашему же опять сравнению, Петр Степанович. И вот он встречает там всеми обиженное существо, калеку и полупомешанную, и в то же время может быть с благороднейшими чувствами | “And if Nicolas had always had at his side” (Varvara Petrovna almost shouted) “a gentle Horatio, great in his humility—another excellent expression of yours, Stepan Trofimovitch—he might long ago have been saved from the sad and ‘sudden demon of irony,’ which has tormented him all his life. (‘The demon of irony’ was a wonderful expression of yours again, Stepan Trofimovitch.) But Nicolas has never had an Horatio or an Ophelia. He had no one but his mother, and what can a mother do alone, and in such circumstances? Do you know, Pyotr Stepanovitch, it’s perfectly comprehensible to me now that a being like Nicolas could be found even in such filthy haunts as you have described. I can so clearly picture now that ‘mockery’ of life. (A wonderfully subtle expression of yours!) That insatiable thirst of contrast, that gloomy background against which he stands out like a diamond, to use your comparison again, Pyotr Stepanovitch. And then he meets there a creature ill-treated by every one, crippled, half insane, and at the same time perhaps filled with noble feelings.” |
| – Гм, да, положим. | “H’m.… Yes, perhaps.” |
| – И вам после этого непонятно, что он не смеется над нею, как все! О люди! Вам непонятно, что он защищает ее от обидчиков, окружает ее уважением “как маркизу” (этот Кириллов, должно быть, необыкновенно глубоко понимает людей, хотя и он не понял Nicolas!). Если хотите, тут именно через этот контраст и вышла беда; если бы несчастная была в другой обстановке, то, может быть, и не дошла бы до такой умоисступленной мечты. Женщина, женщина только может понять это, Петр Степанович, и как жаль, что вы… то-есть не то, что вы не женщина, а по крайней мере на этот раз, чтобы понять! | “And after that you don’t understand that he’s not laughing at her like every one. Oh, you people! You can’t understand his defending her from insult, treating her with respect ‘like a marquise’ (this Kirillov must have an exceptionally deep understanding of men, though he didn’t understand Nicolas). It was just this contrast, if you like, that led to the trouble. If the unhappy creature had been in different surroundings, perhaps she would never have been brought to entertain such a frantic delusion. Only a woman can understand it, Pyotr Stepanovitch, only a woman. How sorry I am that you … not that you’re not a woman, but that you can’t be one just for the moment so as to understand.” |
| – То-есть в том смысле, что чем хуже, тем лучше, я понимаю, понимаю, Варвара Петровна. Это в роде как в религии: чем хуже человеку жить или чем забитее или беднее весь народ, тем упрямее мечтает он о вознаграждении в раю, а если при этом хлопочет еще сто тысяч священников, разжигая мечту и на нее спекулируя, то… я понимаю вас, Варвара Петровна, будьте покойны. | “You mean in the sense that the worse things are the better it is. I understand, I understand, Varvara Petrovna. It’s rather as it is in religion; the harder life is for a man or the more crushed and poor the people are, the more obstinately they dream of compensation in heaven; and if a hundred thousand priests are at work at it too, inflaming their delusion, and speculating on it, then … I understand you, Varvara Petrovna, I assure you.” |
| – Это, положим, не совсем так, но скажите, неужели Nicolas, чтобы погасить эту мечту в этом несчастном организме (для чего Варвара Петровна тут употребила слово организм, я не мог понять): неужели он должен был сам над нею смеяться и с нею обращаться как другие чиновники? Неужели вы отвергаете то высокое сострадание, ту благородную дрожь всего организма, с которою Nicolas вдруг строго отвечает Кириллову: “Я не смеюсь над нею”. Высокий, святой ответ! | “That’s not quite it; but tell me, ought Nicolas to have laughed at her and have treated her as the other clerks, in order to extinguish the delusion in this unhappy organism.” (Why Varvara Petrovna used the word organism I couldn’t understand.) “Can you really refuse to recognise the lofty compassion, the noble tremor of the whole organism with which Nicolas answered Kirillov: ‘I do not laugh at her.’ A noble, sacred answer!” |
| – Sublime, – пробормотал Степан Трофимович. | “Sublime,” muttered Stepan Trofimovitch. |
| – И заметьте, он вовсе не так богат, как вы думаете; богата я, а не он, а он у меня тогда почти вовсе не брал. | “And observe, too, that he is by no means so rich as you suppose. The money is mine and not his, and he would take next to nothing from me then.” |
| – Я понимаю, понимаю всё это, Варвара Петровна, – несколько уже нетерпеливо шевелился Петр Степанович. | “I understand, I understand all that, Varvara Petrovna,” said Pyotr Stepanovitch, with a movement of some impatience. |
| – О, это мой характер! Я узнаю себя в Nicolas. Я узнаю эту молодость, эту возможность бурных, грозных порывов… | “Oh, it’s my character! I recognise myself in Nicolas. I recognise that youthfulness, that liability to violent, tempestuous impulses. |
| И если мы когда-нибудь сблизимся с вами, Петр Степанович, чего я с моей стороны желаю так искренно, тем более что вам уже так обязана, то вы может быть поймете тогда… | And if we ever come to be friends, Pyotr Stepanovitch, and, for my part, I sincerely hope we may, especially as I am so deeply indebted to you, then, perhaps you’ll understand.…” |
| – О, поверьте, я желаю, с моей стороны, – отрывисто пробормотал Петр Степанович. | “Oh, I assure you, I hope for it too,” Pyotr Stepanovitch muttered jerkily. |
| – Вы поймете тогда тот порыв, по которому в этой слепоте благородства вдруг берут человека даже недостойного себя во всех отношениях, человека, глубоко непонимающего вас, готового вас измучить при всякой первой возможности, и такого-то человека, наперекор всему, воплощают вдруг в какой-то идеал, в свою мечту, совокупляют на нем все надежды свои, преклоняются пред ним, любят его всю жизнь, совершенно не зная за что, – может быть, именно за то, что он не достоин того… О, как я страдала всю жизнь, Петр Степанович! | “You’ll understand then the impulse which leads one in the blindness of generous feeling to take up a man who is unworthy of one in every respect, a man who utterly fails to understand one, who is ready to torture one at every opportunity and, in contradiction to everything, to exalt such a man into a sort of ideal, into a dream. To concentrate in him all one’s hopes, to bow down before him; to love him all one’s life, absolutely without knowing why—perhaps just because he was unworthy of it.… Oh, how I’ve suffered all my life, Pyotr Stepanovitch!” Akirill.com |
| Степан Трофимович с болезненным видом стал ловить мой взгляд; но я во-время увернулся. | Stepan Trofimovitch, with a look of suffering on his face, began trying to catch my eye, but I turned away in time. |
| – …И еще недавно, недавно – о, как я виновата пред Nicolas!.. Вы не поверите, они измучили меня со всех сторон, все, все, и враги, и людишки, и друзья; друзья может быть больше врагов. Когда мне прислали первое презренное, анонимное письмо, Петр Степанович, то вы не поверите этому, у меня не достало, наконец, презрения в ответ на всю эту злость… Никогда, никогда не прощу себе моего малодушия! | “… And only lately, only lately—oh, how unjust I’ve been to Nicolas! … You would not believe how they have been worrying me on all sides, all, all, enemies, and rascals, and friends, friends perhaps more than enemies. When the first contemptible anonymous letter was sent to me, Pyotr Stepanovitch, you’ll hardly believe it, but I had not strength enough to treat all this wickedness with contempt.… I shall never, never forgive myself for my weakness.” |
| – Я уже слышал кое-что вообще о здешних анонимных письмах, – оживился вдруг Петр Степанович, – и я вам их разыщу, будьте покойны. | “I had heard something of anonymous letters here already,” said Pyotr Stepanovitch, growing suddenly more lively, “and I’ll find out the writers of them, you may be sure.” |
| – Но вы не можете вообразить, какие здесь начались интриги! – они измучили даже нашу бедную Прасковью Ивановну – а ее-то уж по какой причине? Я, может быть, слишком виновата пред тобой сегодня, моя милая Прасковья Ивановна, – прибавила она в великодушном порыве умиления, но не без некоторой победоносной иронии. | “But you can’t imagine the intrigues that have been got up here. They have even been pestering our poor Praskovya Ivanovna, and what reason can they have for worrying her? I was quite unfair to you to-day perhaps, my dear Praskovya Ivanovna,” she added in a generous impulse of kindliness, though not without a certain triumphant irony. |
| – Полноте, матушка, – пробормотала та нехотя, – а по-моему, это бы всё надо кончить; слишком говорено… – и она опять робко поглядела на Лизу, но та смотрела на Петра Степановича. | “Don’t say any more, my dear,” the other lady muttered reluctantly. “To my thinking we’d better make an end of all this; too much has been said.” And again she looked timidly towards Liza, but the latter was looking at Pyotr Stepanovitch. |
| – А это бедное, это несчастное существо, эту безумную, утратившую всё и сохранившую одно сердце, я намерена теперь сама усыновить, – вдруг воскликнула Варвара Петровна, – это долг, который я намерена свято исполнить. С этого же дня беру ее под мою защиту! | “And I intend now to adopt this poor unhappy creature, this insane woman who has lost everything and kept only her heart,” Varvara Petrovna exclaimed suddenly. “It’s a sacred duty I intend to carry out. I take her under my protection from this day.” |
| – И это даже будет очень хорошо-с в некотором смысле, – совершенно оживился Петр Степанович. – Извините, я давеча не докончил. Я именно о покровительстве. Можете представить, что когда уехал тогда Николай Всеволодович (я начинаю с того именно места, где остановился, Варвара Петровна), этот господин, вот этот самый господин Лебядкин мигом вообразил себя в праве распорядиться пенсионом, назначенным его сестрице, без остатка; и распорядился. Я не знаю в точности, как это было тогда устроено Николаем Всеволодовичем, но через год, уже из-за границы, он, узнав о происходившем, принужден был распорядиться иначе. Опять не знаю подробностей, он их сам расскажет, но знаю только, что интересную особу поместили где-то в отдаленном монастыре, весьма даже комфортно, но под дружеским присмотром – понимаете? На что же, вы думаете, решается господин Лебядкин? Он употребляет сперва все усилия, чтобы разыскать, где скрывают от него оброчную статью, то-есть сестрицу, недавно только достигает цели, берет ее из монастыря, предъявив какое-то на нее право, и привозит ее прямо сюда. Здесь он ее не кормит, бьет, тиранит, наконец получает каким-то путем от Николая Всеволодовича значительную сумму, тотчас же пускается пьянствовать, а вместо благодарности кончает дерзким вызовом Николаю Всеволодовичу, бессмысленными требованиями, угрожая, в случае неплатежа пенсиона впредь ему прямо в руки, судом. Таким образом добровольный дар Николая Всеволодовича он принимает за дань, – можете себе представить? Господин Лебядкин, правда ли всё то, что я здесь сейчас говорил? | “And that will be a very good thing in one way,” Pyotr Stepanovitch cried, growing quite eager again. “Excuse me, I did not finish just now. It’s just the care of her I want to speak of. Would you believe it, that as soon as Nikolay Vsyevolodovitch had gone (I’m beginning from where I left off, Varvara Petrovna), this gentleman here, this Mr. Lebyadkin, instantly imagined he had the right to dispose of the whole pension that was provided for his sister. And he did dispose of it. I don’t know exactly how it had been arranged by Nikolay Vsyevolodovitch at that time. But a year later, when he learned from abroad what had happened, he was obliged to make other arrangements. Again, I don’t know the details; he’ll tell you them himself. I only know that the interesting young person was placed somewhere in a remote nunnery, in very comfortable surroundings, but under friendly superintendence—you understand? But what do you think Mr. Lebyadkin made up his mind to do? He exerted himself to the utmost, to begin with, to find where his source of income, that is his sister, was hidden. Only lately he attained his object, took her from the nunnery, asserting some claim to her, and brought her straight here. Here he doesn’t feed her properly, beats her, and bullies her. As soon as by some means he gets a considerable sum from Nikolay Vsyevolodovitch, he does nothing but get drunk, and instead of gratitude ends by impudently defying Nikolay Vsyevolodovitch, making senseless demands, threatening him with proceedings if the pension is not paid straight into his hands. So he takes what is a voluntary gift from Nikolay Vsyevolodovitch as a tax—can you imagine it? Mr. Lebyadkin, is that all true that I have said just now?” |
| Капитан, до сих пор стоявший молча и потупив глаза, быстро шагнул два шага вперед и весь побагровел. | The captain, who had till that moment stood in silence looking down, took two rapid steps forward and turned crimson. |
| – Петр Степанович, вы жестоко со мной поступили, – проговорил он точно оборвал. | “Pyotr Stepanovitch, you’ve treated me cruelly,” he brought out abruptly. |
| – Как это жестоко, и почему-с? Но позвольте, мы о жестокости или о мягкости после, а теперь я прошу вас только ответить на первый вопрос: правда ли всё то, что я говорил, или нет? Если вы находите, что неправда, то вы можете немедленно сделать свое заявление. | “Why cruelly? How? But allow us to discuss the question of cruelty or gentleness later on. Now answer my first question; is it true all that I have said or not? If you consider it’s false you are at liberty to give your own version at once.” |
| – Я… вы сами знаете, Петр Степанович… – пробормотал капитан, осекся и замолчал. Надо заметить, что Петр Степанович сидел в креслах, заложив ногу на ногу, а капитан стоял пред ним в самой почтительной позе. | “I … you know yourself, Pyotr Stepanovitch,” the captain muttered, but he could not go on and relapsed into silence. It must be observed that Pyotr Stepanovitch was sitting in an easy chair with one leg crossed over the other, while the captain stood before him in the most respectful attitude. |
| Колебания господина Лебядкина, кажется, очень не понравились Петру Степановичу; лицо его передернулось какой-то злобной судорогой. | Lebyadkin’s hesitation seemed to annoy Pyotr Stepanovitch; a spasm of anger distorted his face. |
| – Да вы уже в самом деле не хотите ли что-нибудь заявить? – тонко поглядел он на капитана, – в таком случае сделайте одолжение, вас ждут. | “Then you have a statement you want to make?” he said, looking subtly at the captain. “Kindly speak. We’re waiting for you.” |
| – Вы знаете сами, Петр Степанович, что я не могу ничего заявлять. | “You know yourself Pyotr Stepanovitch, that I can’t say anything.” |
| – Нет, я этого не знаю, в первый раз даже слышу; почему так вы не можете заявлять? | “No, I don’t know it. It’s the first time I’ve heard it. Why can’t you speak?” |
| Капитан молчал, опустив глаза в землю. | The captain was silent, with his eyes on the ground. |
| – Позвольте мне уйти, Петр Степанович, – проговорил он решительно. | “Allow me to go, Pyotr Stepanovitch,” he brought out resolutely. |
| – Но не ранее того как вы дадите какой-нибудь ответ на мой первый вопрос: правда всё, что я говорил? | “No, not till you answer my question: is it all true that I’ve said?” |
| – Правда-с, – глухо проговорил Лебядкин и вскинул глазами на мучителя. Даже пот выступил на висках его. | “It is true,” Lebyadkin brought out in a hollow voice, looking at his tormentor. Drops of perspiration stood out on his forehead. |
| – Всё правда? | “Is it all true?” |
| – Всё правда-с. | “It’s all true.” |
| – Не найдете ли вы что-нибудь прибавить, заметить? Если чувствуете, что мы несправедливы, то заявите это; протестуйте, заявляйте вслух ваше неудовольствие. | “Have you nothing to add or to observe? If you think that we’ve been unjust, say so; protest, state your grievance aloud.” |
| <<< | >>> |
| Двуязычные тексты книг, подготовленные Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 11 июня, 2022. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 11, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
Demons, by Fyodor Dostoevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 