Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Дуэль – Антон Чехов
| Дуэль – Антон Чехов | Duel, by Anton Chekhov |
| < < < | > > > |
| Глава VII | Chapter VII |
| – Так-с! – сказал Кирилин; он молча постоял немного, подумал и сказал: – Что ж? Подождем, когда вы будете в лучшем настроении, а пока смею вас уверить, я человек порядочный и сомневаться в этом никому не позволю. Мной играть нельзя! Adieu! {Прощайте! (франц.).} | “So that’s it!” said Kirilin; he thought in silence for a few minutes and said: “Well, I’ll wait till you are in a better humour, and meanwhile I venture to assure you I am a gentleman, and I don’t allow any one to doubt it. Adieu!” |
| Он сделал под козырек и пошел в сторону, пробираясь меж кустами. Немного погодя нерешительно подошел Ачмианов. | He touched his cap again and walked off, making his way between the bushes. After a short interval Atchmianov approached hesitatingly. Akirill.com |
| – Хороший вечер сегодня! – сказал он с легким армянским акцентом. | “What a fine evening!” he said with a slight Armenian accent. |
| Он был недурен собой, одевался по моде, держался просто, как благовоспитанный юноша, но Надежда Федоровна не любила его за то, что была должна его отцу триста рублей; ей неприятно было также, что на пикник пригласили лавочника, и было неприятно, что он подошел к ней именно в этот вечер, когда на душе у нее было так чисто. Akirill.com | He was nice-looking, fashionably dressed, and behaved unaffectedly like a well-bred youth, but Nadyezhda Fyodorovna did not like him because she owed his father three hundred roubles; it was displeasing to her, too, that a shopkeeper had been asked to the picnic, and she was vexed at his coming up to her that evening when her heart felt so pure. |
| – Вообще пикник удался, – сказал он, помолчав. | “The picnic is a success altogether,” he said, after a pause. |
| – Да, – согласилась она и, как будто только что вспомнив про свой долг, сказала небрежно: – Да, скажите в своем магазине, что на днях зайдет Иван Андреич и заплатит там триста… или не помню сколько. | “Yes,” she agreed, and as though suddenly remembering her debt, she said carelessly: “Oh, tell them in your shop that Ivan Andreitch will come round in a day or two and will pay three hundred roubles . . . . I don’t remember exactly what it is.” |
| – Я готов дать еще триста, только чтобы вы каждый день не напоминали об этом долге. К чему проза? | “I would give another three hundred if you would not mention that debt every day. Why be prosaic?” |
| Надежда Федоровна засмеялась; ей пришла в голову смешная мысль, что если бы она была недостаточно нравственной и пожелала, то в одну минуту могла бы отделаться от долга. Если бы, например, этому красивому, молодому дурачку вскружить голову! Как бы это, в сущности, было смешно, нелепо, дико! И ей вдруг захотелось влюбить, обобрать, бросить, потом посмотреть, что из этого выйдет. | Nadyezhda Fyodorovna laughed; the amusing idea occurred to her that if she had been willing and sufficiently immoral she might in one minute be free from her debt. If she, for instance, were to turn the head of this handsome young fool! How amusing, absurd, wild it would be really! And she suddenly felt a longing to make him love her, to plunder him, throw him over, and then to see what would come of it. |
| – Позвольте дать вам один совет, – робко сказал Ачмианов. – Прошу вас, остерегайтесь Кирилина. Он всюду рассказывает про вас ужасные вещи. | “Allow me to give you one piece of advice,” Atchmianov said timidly. “I beg you to beware of Kirilin. He says horrible things about you everywhere.” |
| – Мне неинтересно знать, что рассказывает про меня всякий дурак, – сказала холодно Надежда Федоровна, и ею овладело беспокойство, и смешная мысль поиграть молодым, хорошеньким Ачмиановым вдруг потеряла свою прелесть. | “It doesn’t interest me to know what every fool says of me,” Nadyezhda Fyodorovna said coldly, and the amusing thought of playing with handsome young Atchmianov suddenly lost its charm. |
| – Надо вниз идти, – сказала она. – Зовут. Внизу уже была готова уха. Ее разливали по тарелкам и ели с тем священнодействием, с каким это делается только на пикниках; и все находили, что уха очень вкусна и что дома они никогда не ели ничего такого вкусного. Как это водится на всех пикниках, теряясь в массе салфеток, свертков, ненужных, ползающих от ветра сальных бумаг, не знали, где чей стакан и где чей хлеб, проливали вино на ковер и себе на колени, рассыпали соль, и кругом было темно, и костер горел уже не так ярко, и каждому было лень встать и подложить хворосту. Все пили вино, и Косте и Кате дали по полустакану. Надежда Федоровна выпила стакан, потом другой, опьянела и забыла про Кирилина. | “We must go down,” she said; “they’re calling us.” The fish soup was ready by now. They were ladling it out by platefuls, and eating it with the religious solemnity with which this is only done at a picnic; and every one thought the fish soup very good, and thought that at home they had never eaten anything so nice. As is always the case at picnics, in the mass of dinner napkins, parcels, useless greasy papers fluttering in the wind, no one knew where was his glass or where his bread. They poured the wine on the carpet and on their own knees, spilt the salt, while it was dark all round them and the fire burnt more dimly, and every one was too lazy to get up and put wood on. They all drank wine, and even gave Kostya and Katya half a glass each. Nadyezhda Fyodorovna drank one glass and then another, got a little drunk and forgot about Kirilin. |
| – Роскошный пикник, очаровательный вечер, – сказал Лаевский, веселея от вина, – но я предпочел бы всему этому хорошую зиму. “Морозной пылью серебрится его бобровый воротник”. | “A splendid picnic, an enchanting evening,” said Laevsky, growing lively with the wine. “But I should prefer a fine winter to all this. ‘His beaver collar is silver with hoar-frost.’” |
| – У всякого свой вкус, – заметил фон Корен. Лаевский почувствовал неловкость: в спину ему бил жар от костра, а в грудь и в лицо – ненависть фон Корена; эта ненависть порядочного, умного человека, в которой таилась, вероятно, основательная причина, унижала его, ослабляла, и он, не будучи в силах противостоять ей, сказал заискивающим тоном: | “Every one to his taste,” observed Von Koren. Laevsky felt uncomfortable; the heat of the campfire was beating upon his back, and the hatred of Von Koren upon his breast and face: this hatred on the part of a decent, clever man, a feeling in which there probably lay hid a well-grounded reason, humiliated him and enervated him, and unable to stand up against it, he said in a propitiatory tone: |
| – Я страстно люблю природу и жалею, что я не естественник. Я завидую вам. | “I am passionately fond of nature, and I regret that I’m not a naturalist. I envy you.” |
| – Ну, а я не жалею и не завидую, – сказала Надежда Федоровна. – Я не понимаю, как это можно серьезно заниматься букашками и козявками, когда страдает народ. | “Well, I don’t envy you, and don’t regret it,” said Nadyezhda Fyodorovna. “I don’t understand how any one can seriously interest himself in beetles and ladybirds while the people are suffering.” |
| Лаевский разделял ее мнение. Он был совершенно незнаком с естественными науками и потому никогда не мог помириться с авторитетным тоном и ученым, глубокомысленным видом людей, которые занимаются муравьиными усиками и тараканьими лапками, и ему всегда была досадно, что эти люди на основании усиков, лапок и какой-то протоплазмы (он почему-то воображал ее в виде устрицы) берутся решать вопросы, охватывающие собою происхождение и жизнь человека. Но в словах Надежды Федоровны ему послышалась ложь, и он сказал только для того, чтобы противоречить ей: | Laevsky shared her opinion. He was absolutely ignorant of natural science, and so could never reconcile himself to the authoritative tone and the learned and profound air of the people who devoted themselves to the whiskers of ants and the claws of beetles, and he always felt vexed that these people, relying on these whiskers, claws, and something they called protoplasm (he always imagined it in the form of an oyster), should undertake to decide questions involving the origin and life of man. But in Nadyezhda Fyodorovna’s words he heard a note of falsity, and simply to contradict her he said: |
| – Дело не в козявках, а в выводах! | “The point is not the ladybirds, but the deductions made from them.” |
| VIII | VIII |
| Стали садиться в экипаж, чтобы ехать домой, поздно, часу в одиннадцатом. Все сели, и недоставало только Надежды Федоровны и Ачмианова, которые по ту сторону реки бегали вперегонки и хохотали. | It was late, eleven o’clock, when they began to get into the carriages to go home. They took their seats, and the only ones missing were Nadyezhda Fyodorovna and Atchmianov, who were running after one another, laughing, the other side of the stream. |
| – Господа, поскорей! – крикнул им Самойленко. | “Make haste, my friends,” shouted Samoylenko. |
| – Не следовало бы дамам давать вино, – тихо сказал фон Корен. | “You oughtn’t to give ladies wine,” said Von Koren in a low voice. |
| Лаевский, утомленный пикником, ненавистью фон Корена и своими мыслями, пошел к Надежде Федоровне навстречу, и когда она, веселая, радостная, чувствуя себя легкой, как перышко, запыхавшись и хохоча, схватила его за обе руки и положила ему голову на грудь, он сделал шаг назад и сказал сурово: | Laevsky, exhausted by the picnic, by the hatred of Von Koren, and by his own thoughts, went to meet Nadyezhda Fyodorovna, and when, gay and happy, feeling light as a feather, breathless and laughing, she took him by both hands and laid her head on his breast, he stepped back and said dryly: |
| – Ты ведешь себя, как… кокотка. | “You are behaving like a . . . cocotte.” |
| Это вышло уж очень грубо, так что ему даже стало жаль ее. На его сердитом, утомленном лице она прочла ненависть, жалость, досаду на себя и вдруг пала духом. Она поняла, что пересолила, вела себя слишком развязно, и, опечаленная, чувствуя себя тяжелой, толстой, грубой и пьяною, села в первый попавшийся пустой экипаж вместе с Ачмиановым. Лаевский сел с Кирилиным, зоолог с Самойленком, дьякон с дамами, и поезд тронулся. | It sounded horribly coarse, so that he felt sorry for her at once. On his angry, exhausted face she read hatred, pity and vexation with himself, and her heart sank at once. She realised instantly that she had gone too far, had been too free and easy in her behaviour, and overcome with misery, feeling herself heavy, stout, coarse, and drunk, she got into the first empty carriage together with Atchmianov. Laevsky got in with Kirilin, the zoologist with Samoylenko, the deacon with the ladies, and the party set off. |
| – Вот они каковы, макаки… – начал фон Корен, кутаясь в плащ и закрывая глаза. – Ты слышал, она не хотела бы заниматься букашками и козявками, потому что страдает народ. Так судят нашего брата все макаки. Племя рабское, лукавое, в десяти поколениях запуганное кнутом и кулаком; оно трепещет, умиляется и курит фимиамы только перед насилием, по впусти макаку в свободную область, где ее некому брать за шиворот, там она развертывается и дает себя знать. Посмотри, как она смела на картинных выставках, в музеях, в театрах или когда судит о науке: она топорщится, становится на дыбы, ругается, критикует… И непременно критикует рабская черта! Ты прислушайся: людей свободных профессий ругают чаще, чем мошенников, – это оттого, что общество на три четверти состоит из рабов, из таких же вот макак. Не случается, чтобы раб протянул тебе руку и сказал искренно спасибо за то, что ты работаешь. | “You see what the Japanese monkeys are like,” Von Koren began, rolling himself up in his cloak and shutting his eyes. “You heard she doesn’t care to take an interest in beetles and ladybirds because the people are suffering. That’s how all the Japanese monkeys look upon people like us. They’re a slavish, cunning race, terrified by the whip and the fist for ten generations; they tremble and burn incense only before violence; but let the monkey into a free state where there’s no one to take it by the collar, and it relaxes at once and shows itself in its true colours. Look how bold they are in picture galleries, in museums, in theatres, or when they talk of science: they puff themselves out and get excited, they are abusive and critical . . . they are bound to criticise—it’s the sign of the slave. You listen: men of the liberal professions are more often sworn at than pickpockets—that’s because three-quarters of society are made up of slaves, of just such monkeys. It never happens that a slave holds out his hand to you and sincerely says ‘Thank you’ to you for your work.” |
| – Не знаю, что ты хочешь! – сказал Самойленко, зевая. – Бедненькой по простоте захотелось поговорить с тобой об умном, а ты уж заключение выводишь. Ты сердит на него за что-то, ну и на нее за компанию. А она прекрасная женщина! | “I don’t know what you want,” said Samoylenko, yawning; “the poor thing, in the simplicity of her heart, wanted to talk to you of scientific subjects, and you draw a conclusion from that. You’re cross with him for something or other, and with her, too, to keep him company. She’s a splendid woman.” |
| – Э, полно! Обыкновенная содержанка, развратная и пошлая. Послушай, Александр Давидыч, когда ты встречаешь простую бабу, которая не живет с мужем, ничего не делает и только хи-хи да ха-ха, ты говоришь ей: ступай работать. Почему же ты тут робеешь и боишься говорить правду? Потому только, что Надежда Федоровна живет на содержании не у матроса, а у чиновника? | “Ah, nonsense! An ordinary kept woman, depraved and vulgar. Listen, Alexandr Daviditch; when you meet a simple peasant woman, who isn’t living with her husband, who does nothing but giggle, you tell her to go and work. Why are you timid in this case and afraid to tell the truth? Simply because Nadyezhda Fyodorovna is kept, not by a sailor, but by an official.” |
| – Что же мне с ней делать? – рассердился Самойленко. – Бить ее, что ли? | “What am I to do with her?” said Samoylenko, getting angry. “Beat her or what? |
| – Не льстить пороку. Мы проклинаем порок только за глаза, а это похоже на кукиш в кармане. Я зоолог, или социолог, что одно и то же, ты – врач; общество нам верит; мы обязаны указывать ему на тот страшный вред, каким угрожает ему и будущим поколениям существование госпож вроде этой Надежды Ивановны. | “Not flatter vice. We curse vice only behind its back, and that’s like making a long nose at it round a corner. I am a zoologist or a sociologist, which is the same thing; you are a doctor; society believes in us; we ought to point out the terrible harm which threatens it and the next generation from the existence of ladies like Nadyezhda Ivanovna.” |
| – Федоровны. – поправил Самойленко. – А что должно делать общество? | “Fyodorovna,” Samoylenko corrected. “But what ought society to do?” |
| – Оно? Это его дело. По-моему, самый прямой и верный путь, это – насилие. Manu militari {Военною силою (лат.).} ее следует отправить к мужу, а если муж не примет, то отдать ее в каторжные работы или какое-нибудь исправительное заведение. | “Society? That’s its affair. To my thinking the surest and most direct method is—compulsion. Manu militari she ought to be returned to her husband; and if her husband won’t take her in, then she ought to be sent to penal servitude or some house of correction.” |
| – Уф; – вздохнул Самойленко; он помолчал и спросил тихо: – Как-то на днях ты говорил, что таких людей, как Лаевский, уничтожать надо… Скажи мне, если бы того… положим, государство или общество поручило тебе уничтожить его, то ты бы… решился? | “Ouf!” sighed Samoylenko. He paused and asked quietly: “You said the other day that people like Laevsky ought to be destroyed. . . . Tell me, if you . . . if the State or society commissioned you to destroy him, could you . . . bring yourself to it?” |
| – Рука бы не дрогнула. | “My hand would not tremble.” |
| IX | IX |
| Приехав домой. Лаевский и Надежда Федоровна вошли в свои темные, душные, скучные комнаты. Оба молчали. Лаевский зажег свечу, а Надежда Федоровна села и не снимая манто и шляпы, подняла на него печальные, виноватые глаза. | When they got home, Laevsky and Nadyezhda Fyodorovna went into their dark, stuffy, dull rooms. Both were silent. Laevsky lighted a candle, while Nadyezhda Fyodorovna sat down, and without taking off her cloak and hat, lifted her melancholy, guilty eyes to him. |
| Он понял, что она ждет от него объяснения; но объясняться было бы скучно, бесполезно и утомительно, и на душе было тяжело оттого, что он не удержался и сказал ей грубость. Случайно он нащупал у себя в кармане письмо, которое каждый день собирался прочесть ей, и подумал, что если показать ей теперь это письмо, то оно отвлечет ее внимание в другую сторону. | He knew that she expected an explanation from him, but an explanation would be wearisome, useless and exhausting, and his heart was heavy because he had lost control over himself and been rude to her. He chanced to feel in his pocket the letter which he had been intending every day to read to her, and thought if he were to show her that letter now, it would turn her thoughts in another direction. |
| “Пора уж выяснить отношения, – подумал он. – Дам ей; что будет, то будет”. | “It is time to define our relations,” he thought. “I will give it her; what is to be will be.” |
| Он вынул письмо и подал ей. | He took out the letter and gave it her. |
| – Прочти. Это тебя касается. | “Read it. It concerns you.” |
| Сказавши это, он пошел к себе в кабинет и лег на диван в потемках, без подушки. Надежда Федоровна прочла письмо, и показалось ей, что потолок опустился и стены подошли близко к ней. Стало вдруг тесно, темно и страшно. Она быстро перекрестилась три раза и проговорила: | Saying this, he went into his own room and lay down on the sofa in the dark without a pillow. Nadyezhda Fyodorovna read the letter, and it seemed to her as though the ceiling were falling and the walls were closing in on her. It seemed suddenly dark and shut in and terrible. She crossed herself quickly three times and said: |
| – Упокой господи… упокой господи… И заплакала. | “Give him peace, O Lord . . . give him peace. . . .” And she began crying. |
| – Ваня! – позвала она, – Иван Андреич! Ответа не было. Думая, что Лаевский вошел и стоит у нее за стулом, она всхлипывала, как ребенок, и говорила: | “Vanya,” she called. “Ivan Andreitch!” There was no answer. Thinking that Laevsky had come in and was standing behind her chair, she sobbed like a child, and said: |
| – Зачем ты раньше не сказал мне, что он умер? Я бы не поехала на пикник, не хохотала бы так страшно… Мужчины говорили мне пошлости. Какой грех, какой грех! Спаси меня, Ваня, спаси меня… Я обезумела… Я пропала… | “Why did you not tell me before that he was dead? I wouldn’t have gone to the picnic; I shouldn’t have laughed so horribly. . . . The men said horrid things to me. What a sin, what a sin! Save me, Vanya, save me. . . . I have been mad. . . . I am lost. . . .” |
| Лаевский слышал ее всхлипыванья. Ему было нестерпимо душно, и сильно стучало сердце. В тоске он поднялся, постоял посреди комнаты, нащупал в потемках кресло около стола и сел. | Laevsky heard her sobs. He felt stifled and his heart was beating violently. In his misery he got up, stood in the middle of the room, groped his way in the dark to an easy-chair by the table, and sat down. |
| “Это тюрьма… – подумал он. – Надо уйти… Я не могу…” | “This is a prison . . .” he thought. “I must get away . . . I can’t bear it.” |
| Идти играть в карты было уже поздно, ресторанов с городе не было. Он опять лег и заткнул уши, чтобы не слышать всхлипываний, и вдруг вспомнил, что можно пойти к Самопленку. Чтобы не проходить мимо Надежды Федоровны, он через окно пробрался в садик, перелез через палисадник и пошел по улице. Было темно. Только что пришел какой-то пароход, судя по огням – большой пассажирский… Загремела якорная цепь. От берега по направлению к пароходу быстро двигался красный огонек: это плыла таможенная лодка. | It was too late to go and play cards; there were no restaurants in the town. He lay down again and covered his ears that he might not hear her sobbing, and he suddenly remembered that he could go to Samoylenko. To avoid going near Nadyezhda Fyodorovna, he got out of the window into the garden, climbed over the garden fence and went along the street. It was dark. A steamer, judging by its lights, a big passenger one, had just come in. He heard the clank of the anchor chain. A red light was moving rapidly from the shore in the direction of the steamer: it was the Customs boat going out to it. Akirill.com |
| “Снят себе пассажиры в каютах…” – подумал Лаевский и позавидовал чужому покою. | “The passengers are asleep in their cabins . . .” thought Laevsky, and he envied the peace of mind of other people. |
| Окна в доме Самойленка были открыты. Лаевский поглядел в одно из них, потом в другое: в комнатах было темно и тихо. | The windows in Samoylenko’s house were open. Laevsky looked in at one of them, then in at another; it was dark and still in the rooms. |
| – Александр Давидыч, ты спишь? – позвал он. – Александр Давидыч! | “Alexandr Daviditch, are you asleep?” he called. “Alexandr Daviditch!” |
| Послышался кашель и тревожный окрик: | He heard a cough and an uneasy shout: |
| – Кто там? Какого черта? | “Who’s there? What the devil?” |
| – Это я, Александр Давидыч. Извини. | “It is I, Alexandr Daviditch; excuse me.” |
| Немного погодя отворилась дверь; блеснул мягкий свет от лампадки, и показался громадный Самойленко, весь в белом и в белом колпаке. | A little later the door opened; there was a glow of soft light from the lamp, and Samoylenko’s huge figure appeared all in white, with a white nightcap on his head. |
| – Что тебе? – спросил он, тяжело дыша спросонок и почесываясь. – Погоди, я сейчас отопру. | “What now?” he asked, scratching himself and breathing hard from sleepiness. “Wait a minute; I’ll open the door directly.” |
| – Не трудись, я в окно… | “Don’t trouble; I’ll get in at the window. . . .” |
| Лаевский влез в окошко и, подойдя к Самайленку, схватил его за руку. | Laevsky climbed in at the window, and when he reached Samoylenko, seized him by the hand. |
| – Александр Давидыч, – сказал он дрожащим голосом, – спаси меня! Умоляю тебя, заклинаю, пойми меня! Положение мое мучительно. Если оно продолжится еще хотя день-два, то я задушу себя, как… как собаку! | “Alexandr Daviditch,” he said in a shaking voice, “save me! I beseech you, I implore you. Understand me! My position is agonising. If it goes on for another two days I shall strangle myself like . . . like a dog.” |
| – Постой… Ты насчет чего, собственно? | “Wait a bit. . . . What are you talking about exactly?” |
| – Зажги свечу. | “Light a candle.” |
| – Ox, ox… – вздохнул Самойленко, зажигая свечу. – Боже мой, боже мой… А уже второй час, брат. | “Oh . . . oh! . . .” sighed Samoylenko, lighting a candle. “My God! My God! . . . Why, it’s past one, brother.” |
| – Извини, но я не могу дома сидеть, – сказал Лаевский, чувствуя большое облегчение от света и присутствия Самойленка. – Ты, Александр Давидыч, мой единственный, мой лучший друг… Вся надежда на тебя. Хочешь не хочешь, бога ради выручай. Во что бы то ни стало я должен уехать отсюда. Дай мне денег взаймы! | “Excuse me, but I can’t stay at home,” said Laevsky, feeling great comfort from the light and the presence of Samoylenko. “You are my best, my only friend, Alexandr Daviditch. . . . You are my only hope. For God’s sake, come to my rescue, whether you want to or not. I must get away from here, come what may! . . . Lend me the money!” |
| – Ох, боже мой, боже мой!.. – вздохнул Самойленко, почесываясь. – Засыпаю и слышу: свисток, пароход пришел, а потом ты… Много тебе нужно? | “Oh, my God, my God! . . .” sighed Samoylenko, scratching himself. “I was dropping asleep and I hear the whistle of the steamer, and now you . . . Do you want much?” |
| – По крайней мере рублей триста. Ей нужно оставить сто и мне на дорогу двести… Я тебе должен уже около четырехсот, но я все вышлю… все… | “Three hundred roubles at least. I must leave her a hundred, and I need two hundred for the journey. . . . I owe you about four hundred already, but I will send it you all . . . all. . . .” |
| Самойленко забрал в одну руку оба бакена, расставил ноги и задумался. | Samoylenko took hold of both his whiskers in one hand, and standing with his legs wide apart, pondered. |
| – Так… – пробормотал он в раздумье. – Триста… Да.. Но у меня нет столько. Придется занять у кого-нибудь. | “Yes . . .” he muttered, musing. “Three hundred. . . . Yes. . . . But I haven’t got so much. I shall have to borrow it from some one.” |
| – Займи, бога ради! – сказал Лаевский, видя по лицу Самойленка, что он хочет дать ему денег и непременно даст. – Займи, а я непременно отдам. Вышлю из Петербурга, как только приеду туда. Это уж будь покоен. Вот что, Саша, – сказал он, оживляясь, – давай выпьем вина! | “Borrow it, for God’s sake!” said Laevsky, seeing from Samoylenko’s face that he wanted to lend him the money and certainly would lend it. “Borrow it, and I’ll be sure to pay you back. I will send it from Petersburg as soon as I get there. You can set your mind at rest about that. I’ll tell you what, Sasha,” he said, growing more animated; “let us have some wine.” |
| – Так… Можно и вина. Оба пошли в столовую. | “Yes . . . we can have some wine, too.” They both went into the dining-room. |
| – А как же Надежда Федоровна? – спросил Самойленко, ставя на стол три бутылки и тарелку с персиками. – Она останется разве? | “And how about Nadyezhda Fyodorovna?” asked Samoylenko, setting three bottles and a plate of peaches on the table. “Surely she’s not remaining?” |
| – Все устрою, все устрою… – сказал Лаевский, чувствуя неожиданный прилив радости. – Я потом вышлю ей денег, она и приедет ко мне… Там уж мы и выясним наши отношения. За твое здоровье, друже. | “I will arrange it all, I will arrange it all,” said Laevsky, feeling an unexpected rush of joy. “I will send her the money afterwards and she will join me. . . . Then we will define our relations. To your health, friend.” |
| – Погоди! – сказал Самойленко. – Сначала ты этого выпей… Это из моего виноградника. Это вот бутылка из виноградника Наваридзе, а это Ахатулова… Попробуй все три сорта и скажи откровенно… Мое как будто с кислотцой. А? Не находишь? | “Wait a bit,” said Samoylenko. “Drink this first. . . . This is from my vineyard. This bottle is from Navaridze’s vineyard and this one is from Ahatulov’s. . . . Try all three kinds and tell me candidly. . . . There seems a little acidity about mine. Eh? Don’t you taste it?” |
| – Да. Утешил ты меня, Александр Давидыч. Спасибо… Я ожил. | “Yes. You have comforted me, Alexandr Daviditch. Thank you. . . . I feel better.” |
| – С кислотцой? | “Is there any acidity?” |
| – А черт его знает, не знаю. Но ты великолепный, чудный человек! | “Goodness only knows, I don’t know. But you are a splendid, wonderful man!” |
| Глядя на его бледное, возбужденное, доброе лицо, Самойленко вспомнил мнение фон Корена, что таких уничтожать нужно, и Лаевский показался ему слабым, беззащитным ребенком, которого всякий может обидеть я уничтожить. | Looking at his pale, excited, good-natured face, Samoylenko remembered Von Koren’s view that men like that ought to be destroyed, and Laevsky seemed to him a weak, defenceless child, whom any one could injure and destroy. |
| – А ты, когда поедешь, с матерью помирись, – сказал он. – Нехорошо. | “And when you go, make it up with your mother,” he said. “It’s not right.” |
| – Да, да, непременно. | “Yes, yes; I certainly shall.” |
| Помолчали немного. Когда выпили первую бутылку, Самойленко сказал: | They were silent for a while. When they had emptied the first bottle, Samoylenko said: |
| – – Помирился бы ты и с фон Кореном. Оба вы прекраснейшие, умнейшие люди, а глядите друг на дружку, как волки. | “You ought to make it up with Von Koren too. You are both such splendid, clever fellows, and you glare at each other like wolves.” |
| – Да, он прекраснейший, умнейший человек, – согласился Лаевский, готовый теперь всех хвалить и прощать. – Он замечательный человек, но сойтись с ним для меня невозможно. Нет! Наши натуры слишком различны. Я натура вялая, слабая, подчиненная; быть может, в хорошую минуту и протянул бы ему руку, но он отвернулся бы от меня… с презрением. | “Yes, he’s a fine, very intelligent fellow,” Laevsky assented, ready now to praise and forgive every one. “He’s a remarkable man, but it’s impossible for me to get on with him. No! Our natures are too different. I’m an indolent, weak, submissive nature. Perhaps in a good minute I might hold out my hand to him, but he would turn away from me . . . with contempt.” |
| Лаевский хлебнул вина, прошелся из угла в угол и продолжал, стоя посреди комнаты: | Laevsky took a sip of wine, walked from corner to corner and went on, standing in the middle of the room: |
| – Я отлично понимаю фон Корена. Это натура твердая, сильная, деспотическая. Ты слышал, он постоянно говорит об экспедиции, и это не пустые слова. Ему нужна пустыня, лунная ночь; кругом в палатках и под открытым небом спят его голодные и больные, замученные тяжелыми переходами казаки, проводники, носильщнки, доктор, священник, и не спит только один он и, как Стенли, сидит на складном стуле и чувствует себя царем пустыни и хозяином этих людей. Он идет, идет, идет куда-то, люди его стонут и мрут один за другим, а он идет в идет, в конце концов погибает сам и все-таки остается деспотом и царем пустыни, так как крест у его могилы виден караванам за тридцать – сорок миль и царит над пустыней. Я жалею, что этот человек не на военной службе. Из него вышел бы превосходный, гениальный полководец. Он умел бы топить в реке свою конницу и делать из трупов мосты, а такая смелость на войне нужнее всяких фортификаций и тактик. О, я его отлично понимаю! Скажи: зачем он проедается здесь? Что ему тут нужно? | “I understand Von Koren very well. His is a resolute, strong, despotic nature. You have heard him continually talking of ‘the expedition,’ and it’s not mere talk. He wants the wilderness, the moonlit night: all around in little tents, under the open sky, lie sleeping his sick and hungry Cossacks, guides, porters, doctor, priest, all exhausted with their weary marches, while only he is awake, sitting like Stanley on a camp-stool, feeling himself the monarch of the desert and the master of these men. He goes on and on and on, his men groan and die, one after another, and he goes on and on, and in the end perishes himself, but still is monarch and ruler of the desert, since the cross upon his tomb can be seen by the caravans for thirty or forty miles over the desert. I am sorry the man is not in the army. He would have made a splendid military genius. He would not have hesitated to drown his cavalry in the river and make a bridge out of dead bodies. And such hardihood is more needed in war than any kind of fortification or strategy. Oh, I understand him perfectly! Tell me: why is he wasting his substance here? What does he want here?” |
| – Он морскую фауну изучает. | “He is studying the marine fauna.” |
| – Нет. Нет, брат, нет! – вздохнул Лаевский. – Мне на пароходе один проезжий ученый рассказывал, что Черное море бедно фауной и что на глубине его, благодаря изобилию сероводорода, невозможна органическая жизнь. Все серьезные зоологи работают на биологических станциях в Неаполе или Villefranche {Вильфранш (франц.) – небольшой город во Франции.}. Но фон Корен самостоятелен и упрям: он работает на Черном море, потому что никто здесь не работает; он порвал с университетом, не хочет знать ученых и товарищей, потому что он прежде всего деспот, а потом уж зоолог. И из него, увидишь, выйдет большой толк. Он уж и теперь мечтает, что когда вернется из экспедиции, то выкурит из наших университетов интригу и посредственность и скрутит ученых в бараний рог. Деспотия и в науке так же сильна, как на войне. А живет он второе лето в этом вонючем городишке, потому что лучше быть первым в деревне, чем в городе вторым. Он здесь король и орел; он держит всех жителей в ежах и гнетет их своим авторитетом. Он прибрал к рукам всех, вмешивается в чужие дела, все ему нужно, и все боятся его. Я ускользаю из-под его лапы, он чувствует это и ненавидит меня. Не говорил ли он тебе, что меня нужно уничтожить или отдать в общественные работы? | “No, no, brother, no!” Laevsky sighed. “A scientific man who was on the steamer told me the Black Sea was poor in animal life, and that in its depths, thanks to the abundance of sulphuric hydrogen, organic life was impossible. All the serious zoologists work at the biological station at Naples or Villefranche. But Von Koren is independent and obstinate: he works on the Black Sea because nobody else is working there; he is at loggerheads with the university, does not care to know his comrades and other scientific men because he is first of all a despot and only secondly a zoologist. And you’ll see he’ll do something. He is already dreaming that when he comes back from his expedition he will purify our universities from intrigue and mediocrity, and will make the scientific men mind their p’s and q’s. Despotism is just as strong in science as in the army. And he is spending his second summer in this stinking little town because he would rather be first in a village than second in a town. Here he is a king and an eagle; he keeps all the inhabitants under his thumb and oppresses them with his authority. He has appropriated every one, he meddles in other people’s affairs; everything is of use to him, and every one is afraid of him. I am slipping out of his clutches, he feels that and hates me. Hasn’t he told you that I ought to be destroyed or sent to hard labour?” |
| – Да, – засмеялся Самойленко. Лаевский тоже засмеялся и выпил вина. | “Yes,” laughed Samoylenko. Laevsky laughed too, and drank some wine. |
| – И идеалы у него деспотические, – сказал он, смеясь и закусывая персиком. – Обыкновенные смертные если работают на общую пользу, то имеют в виду своего ближнего: меня, тебя, одним словом, человека. Для фон Корена же люди – щепки и ничтожества, слишком мелкие для того, чтобы быть целью его жизни. Он работает, пойдет в экспедицию и свернет себе там шею не во имя любви к ближнему, а во имя таких абстрактов, как человечество, будущие поколения, идеальная порода людей. Он хлопочет об улучшении человеческой породы, и в этом отношении мы для него только рабы, мясо для пушек, вьючные животные; одних бы он уничтожил или законопатил на каторгу, других скрутил бы дисциплиной, заставил бы, как Аракчеев, вставать и ложиться по барабану, поставил бы евнухов, чтобы стеречь наше целомудрие и нравственность, велел бы стрелять во всякого, кто выходит за круг нашей узкой, консервативной морали, и все это во имя улучшения человеческой породы… А что такое человеческая порода? Иллюзия, мираж… Деспоты всегда были иллюзионистами. Я, брат, отлично понимаю его. Я ценю его и не отрицаю его значения; на таких, как он, этот мир держится, и если бы мир был предоставлен только одним нам, то мы, при всей своей доброте и благих намерениях, сделали бы из него то же самое, что вот мухи из этой картины. Да. | “His ideals are despotic too,” he said, laughing, and biting a peach. “Ordinary mortals think of their neighbour—me, you, man in fact—if they work for the common weal. To Von Koren men are puppets and nonentities, too trivial to be the object of his life. He works, will go for his expedition and break his neck there, not for the sake of love for his neighbour, but for the sake of such abstractions as humanity, future generations, an ideal race of men. He exerts himself for the improvement of the human race, and we are in his eyes only slaves, food for the cannon, beasts of burden; some he would destroy or stow away in Siberia, others he would break by discipline, would, like Araktcheev, force them to get up and go to bed to the sound of the drum; would appoint eunuchs to preserve our chastity and morality, would order them to fire at any one who steps out of the circle of our narrow conservative morality; and all this in the name of the improvement of the human race. . . . And what is the human race? Illusion, mirage . . . despots have always been illusionists. I understand him very well, brother. I appreciate him and don’t deny his importance; this world rests on men like him, and if the world were left only to such men as us, for all our good-nature and good intentions, we should make as great a mess of it as the flies have of that picture. Yes.” |
| Лаевский сел рядом с Самойленком и сказал с искренним увлечением: | Laevsky sat down beside Samoylenko, and said with genuine feeling: |
| – Я пустой, ничтожный, падший человек! Воздух, которым дышу, это вино, любовь, одним словом, жизнь я до сих пор покупал ценою лжи, праздности и малодушия. До сих пор я обманывал людей и себя, я страдал ют этого, и страдания мои были дешевы и пошлы. Перед ненавистью фон Корена я робко гну спину, потому что временами сам ненавижу и презираю себя. | “I’m a foolish, worthless, depraved man. The air I breathe, this wine, love, life in fact—for all that, I have given nothing in exchange so far but lying, idleness, and cowardice. Till now I have deceived myself and other people; I have been miserable about it, and my misery was cheap and common. I bow my back humbly before Von Koren’s hatred because at times I hate and despise myself.” |
| Лаевский опять в волнении прошелся из угла в угол я сказал: | Laevsky began again pacing from one end of the room to the other in excitement, and said: |
| – Я рад, что ясно вижу свои недостатки и сознаю их. Это поможет мне воскреснуть и стать другим человеком. Голубчик мой, если б ты знал, как страстно, с какою тоской я жажду своего обновления. И, клянусь тебе, я буду человеком! Буду! Не знаю, вино ли во мне заговорило, или оно так и есть на самом деле, но мне кажется, что я давно уже не переживал таких светлых, чистых минут, как сейчас у тебя. | “I’m glad I see my faults clearly and am conscious of them. That will help me to reform and become a different man. My dear fellow, if only you knew how passionately, with what anguish, I long for such a change. And I swear to you I’ll be a man! I will! I don’t know whether it is the wine that is speaking in me, or whether it really is so, but it seems to me that it is long since I have spent such pure and lucid moments as I have just now with you.” |
| – Пора, братец, спать… – сказал Самойленко. | “It’s time to sleep, brother,” said Samoylenko. |
| – Да, да… Извини. Я сейчас. | “Yes, yes. . . . Excuse me; I’ll go directly.” |
| Лаевский засуетился около мебели и окон, ища своей фуражки. | Laevsky moved hurriedly about the furniture and windows, looking for his cap. |
| – Спасибо… – бормотал он, вздыхая. – Спасибо… Ласка и доброе слово выше милостыни. Ты оживил меня. | “Thank you,” he muttered, sighing. “Thank you. . . . Kind and friendly words are better than charity. You have given me new life.” |
| Он нашел свою фуражку, остановился и виновато посмотрел на Самойленка. | He found his cap, stopped, and looked guiltily at Samoylenko. |
| – Александр Давидыч! – сказал он умоляющим голосом. | “Alexandr Daviditch,” he said in an imploring voice. |
| – Что? | “What is it?” |
| – Позволь, голубчик, остаться у тебя ночевать! | “Let me stay the night with you, my dear fellow!” |
| – Сделай милость… отчего же? | “Certainly. . . . Why not?” |
| Лаевский лег спать на диване и еще долго разговаривал с доктором. | Laevsky lay down on the sofa, and went on talking to the doctor for a long time. |
| Х | X |
| Дня через три после пикника к Надежде Федоровне неожиданно пришла Марья Константиновна и, не здороваясь, не унимая шляпы, схватила ее за обе руки, прижала их к своей груди и сказала в сильном волнении: | Three days after the picnic, Marya Konstantinovna unexpectedly called on Nadyezhda Fyodorovna, and without greeting her or taking off her hat, seized her by both hands, pressed them to her breast and said in great excitement: |
| – Дорогая моя, я взволнована, поражена. Наш милый, симпатичный доктор вчера передавал моему Никодиму Александрычу, что будто скончался ваш муж. Скажите, дорогая… Скажите, это правда? | “My dear, I am deeply touched and moved: our dear kind-hearted doctor told my Nikodim Alexandritch yesterday that your husband was dead. Tell me, my dear . . . tell me, is it true?” |
| – Да, правда, он умер, – ответила Надежда Федоровна. | “Yes, it’s true; he is dead,” answered Nadyezhda Fyodorovna. |
| – Это ужасно, ужасно, дорогая! Но нет худа без добра. Ваш муж был, вероятно, дивный, чудный, святой человек, а такие на небе нужнее, чем на земле. | “That is awful, awful, my dear! But there’s no evil without some compensation; your husband was no doubt a noble, wonderful, holy man, and such are more needed in Heaven than on earth.” |
| На лице у Марьи Константиновны задрожали все черточки и точечки, как будто под кожей запрыгала мелкие иголочки, она миндально улыбнулась и сказала восторженно, задыхаясь: | Every line and feature in Marya Konstantinovna’s face began quivering as though little needles were jumping up and down under her skin; she gave an almond-oily smile and said, breathlessly, enthusiastically: |
| – Итак, вы свободны, дорогая. Вы можете теперь высоко держать голову и смело глядеть людям в глаза. Отныне бог и люди благословят ваш союз с Иваном Андреичем. Это очаровательно. Я дрожу от радости, не нахожу слов. Милая, я буду вашею свахой… Мы с Никодимом Александрычем так любили вас, вы позволите нам “благословить ваш законный, чистый союз. Когда, когда вы думаете венчаться? | “And so you are free, my dear. You can hold your head high now, and look people boldly in the face. Henceforth God and man will bless your union with Ivan Andreitch. It’s enchanting. I am trembling with joy, I can find no words. My dear, I will give you away. . . . Nikodim Alexandritch and I have been so fond of you, you will allow us to give our blessing to your pure, lawful union. When, when do you think of being married?” |
| – Я и не думала об этом, – сказала Надежда Федоровна, освобождая свои руки. | “I haven’t thought of it,” said Nadyezhda Fyodorovna, freeing her hands. |
| – Это невозможно, милая. Вы думали, думали! | “That’s impossible, my dear. You have thought of it, you have.” |
| – Ей-богу, не думала, – засмеялась Надежда Федоровна. – К чему нам венчаться? Я не вижу в этом никакой надобности. Будем жить, как жили. | “Upon my word, I haven’t,” said Nadyezhda Fyodorovna, laughing. “What should we be married for? I see no necessity for it. We’ll go on living as we have lived.” |
| – Что вы говорите! – ужаснулась Марья Константиновна. – Ради бога, что вы говорите! | “What are you saying!” cried Marya Konstantinovna in horror. “For God’s sake, what are you saying!” |
| – Оттого, что мы повенчаемся, не станет лучше. Напротив, даже хуже. Мы потеряем свою свободу. | “Our getting married won’t make things any better. On the contrary, it will make them even worse. We shall lose our freedom.” |
| – Милая! Милая, что вы говорите! – вскрикнула Марья Константиновна, отступая назад и всплескивая руками. – Вы экстравагантны! Опомнитесь! Угомонитесь! | “My dear, my dear, what are you saying!” exclaimed Marya Konstantinovna, stepping back and flinging up her hands. “You are talking wildly! Think what you are saying. You must settle down!” |
| – То есть как угомониться? Я еще не жила, а вы – угомонитесь! | “‘Settle down.’ How do you mean? I have not lived yet, and you tell me to settle down.” |
| Надежда Федоровна вспомнила, что она в самом деле еще не жила. Кончила курс в институте и вышла за нелюбимого человека, потом сошлась с Лаевским и все время жила с ним на этом скучном, пустынном берегу в ожидании чего-то лучшего. Разве это жизнь? | Nadyezhda Fyodorovna reflected that she really had not lived. She had finished her studies in a boarding-school and had been married to a man she did not love; then she had thrown in her lot with Laevsky, and had spent all her time with him on this empty, desolate coast, always expecting something better. Was that life? |
| “А повенчаться бы следовало…” – подумала она, но вспомнила про Кирилина и Ачмианова, покраснела и сказала: | “I ought to be married though,” she thought, but remembering Kirilin and Atchmianov she flushed and said: |
| – Нет, это невозможно. Если бы даже Иван Андреич стал просить меня об этом на коленях, то и тогда бы я отказалась. | “No, it’s impossible. Even if Ivan Andreitch begged me to on his knees—even then I would refuse.” |
| Марья Константиновна минуту сидела молча на диване, печальная, серьезная, и глядела в одну точку, потом встала и проговорила холодно: | Marya Konstantinovna sat on the sofa for a minute in silence, grave and mournful, gazing fixedly into space; then she got up and said coldly: |
| – Прощайте, милая! Извините, что побеспокоила. Хотя это для меня и не легко, но я должна сказать вам, что с этого дня между нами все кончено и, несмотря на мое глубокое уважение к Ивану Андреичу, дверь моего дома для вас закрыта. | “Good-bye, my dear! Forgive me for having troubled you. Though it’s not easy for me, it’s my duty to tell you that from this day all is over between us, and, in spite of my profound respect for Ivan Andreitch, the door of my house is closed to you henceforth.” |
| Она проговорила это с торжественностью, и сама же была подавлена своим торжественным тоном; лицо ее опять задрожало, приняло мягкое, миндальное выражение, она протянула испуганной, сконфуженной Надежде Федоровне обе руки и сказала умоляюще: | She uttered these words with great solemnity and was herself overwhelmed by her solemn tone. Her face began quivering again; it assumed a soft almond-oily expression. She held out both hands to Nadyezhda Fyodorovna, who was overcome with alarm and confusion, and said in an imploring voice: |
| – Милая моя, позвольте мне хотя одну минуту побыть вашею матерью или старшей сестрой! Я буду откровенна с вами, как мать. | “My dear, allow me if only for a moment to be a mother or an elder sister to you! I will be as frank with you as a mother.” |
| Надежда Федоровна почувствовала в своей груди такую теплоту, радость и сострадание к себе, как будто в самом деле воскресла ее мать и стояла перед ней. Она порывисто обняла Марью Константиновну и прижалась лицом к ее плечу. Обе заплакали. Они сели на диван и несколько минут всхлипывали, не глядя друг на друга и будучи не в силах выговорить ни одного слова. | Nadyezhda Fyodorovna felt in her bosom warmth, gladness, and pity for herself, as though her own mother had really risen up and were standing before her. She impulsively embraced Marya Konstantinovna and pressed her face to her shoulder. Both of them shed tears. They sat down on the sofa and for a few minutes sobbed without looking at one another or being able to utter a word. |
| – Милая, дитя мое, – начала Марья Константиновна, – я буду говорить вам суровые истины, не щадя вас. | “My dear child,” began Marya Konstantinovna, “I will tell you some harsh truths, without sparing you.” |
| – Ради бога, ради бога! | “For God’s sake, for God’s sake, do!” |
| – Доверьтесь мне, милая. Вы вспомните, из всех здешних дам только я одна принимала вас. Вы ужаснули меня с первого же дня, но я была не в силах отнестись к вам с пренебрежением, как все. Я страдала за милого. доброго Ивана Андреича, как за сына. Молодой человек на чужой стороне, неопытен, слаб, без матери, и я мучилась, мучилась… Муж был против знакомства с ним, но я уговорила… убедила… Мы стали принимать Иване Андреича, а с ним, конечно, и вас, иначе бы он оскорбился. У меня дочь, сын… Вы понимаете, нежный детский ум, чистое сердце… аще кто соблазнит одного из малых сих… Я принимала вас и дрожала за детей. О, когда вы будете матерью, вы поймете мой страх. И все удивлялись, что я принимаю вас, извините, как порядочную, намекали мне… ну конечно, сплетни, гипотезы… В глубине моей души я осудила вас, но вы были несчастны, жалки, экстравагантны, и я страдала от жалости. | “Trust me, my dear. You remember of all the ladies here, I was the only one to receive you. You horrified me from the very first day, but I had not the heart to treat you with disdain like all the rest. I grieved over dear, good Ivan Andreitch as though he were my son —a young man in a strange place, inexperienced, weak, with no mother; and I was worried, dreadfully worried. . . . My husband was opposed to our making his acquaintance, but I talked him over . . . persuaded him. . . . We began receiving Ivan Andreitch, and with him, of course, you. If we had not, he would have been insulted. I have a daughter, a son. . . . You understand the tender mind, the pure heart of childhood . . . ‘who so offendeth one of these little ones.’ . . . I received you into my house and trembled for my children. Oh, when you become a mother, you will understand my fears. And every one was surprised at my receiving you, excuse my saying so, as a respectable woman, and hinted to me . . . well, of course, slanders, suppositions. . . . At the bottom of my heart I blamed you, but you were unhappy, flighty, to be pitied, and my heart was wrung with pity for you.” |
| – Но почему? Почему? – спросила Надежда Федоровна, дрожа всем телом. – Что я кому сделала? | “But why, why?” asked Nadyezhda Fyodorovna, trembling all over. “What harm have I done any one?” |
| – Вы страшная грешница. Вы нарушили обет, который дали мужу перед алтарем. Вы соблазнили прекрасного молодого человека, который, быть может, если бы но встретился с вами, взял бы себе законную подругу жизни из хорошей семьи своего круга и был бы теперь, как все. Вы погубили его молодость. Не говорите, не говорите, милая! Я не поверю, чтобы в наших грехах был виноват мужчина. Всегда виноваты женщины. Мужчины в домашнем быту легкомысленны, живут умом, а не сердцем, не понимают многого, но женщина все понимает. От нее все зависит. Ей много дано, с нее много и взыщется. О милая, если бы она была в этом отношении глупее или слабее мужчины, то бог не вверил бы ей воспитания мальчиков и девочек. И затем, дорогая, вы вступили на стезю порока, забыв всякую стыдливость; другая в вашем положении укрылась бы от людей, сидела бы дома запершись, и люди видели бы ее только в храме божием, бледную, одетую во все черное, плачущую, и каждый бы в искреннем сокрушении сказал: “Боже это согрешивший ангел опять возвращается к тебе…” Но вы, милая, забыли всякую скромность, жили открыто, экстравагантно, точно гордились грехом, вы развились, хохотали, и я, глядя на вас, дрожала от ужаса и боялась, чтобы гром небесный не поразил нашего дома в то время, когда вы сидите у нас. Милая, не говорите, не говорите! – вскрикнула Марья Константиновна, заметив, что Надежда Федоровна хочет говорить. – Доверьтесь мне, я не обману вас и не скрою от взоров вашей души ни одной истины. Слушайте же меня, дорогая… Бог отмечает великих грешников, и вы были отмечены. Вспомните, костюмы ваши всегда были ужасны! | “You are a terrible sinner. You broke the vow you made your husband at the altar. You seduced a fine young man, who perhaps had he not met you might have taken a lawful partner for life from a good family in his own circle, and would have been like every one else now. You have ruined his youth. Don’t speak, don’t speak, my dear! I never believe that man is to blame for our sins. It is always the woman’s fault. Men are frivolous in domestic life; they are guided by their minds, and not by their hearts. There’s a great deal they don’t understand; woman understands it all. Everything depends on her. To her much is given and from her much will be required. Oh, my dear, if she had been more foolish or weaker than man on that side, God would not have entrusted her with the education of boys and girls. And then, my dear, you entered on the path of vice, forgetting all modesty; any other woman in your place would have hidden herself from people, would have sat shut up at home, and would only have been seen in the temple of God, pale, dressed all in black and weeping, and every one would have said in genuine compassion: ‘O Lord, this erring angel is coming back again to Thee . . . .’ But you, my dear, have forgotten all discretion; have lived openly, extravagantly; have seemed to be proud of your sin; you have been gay and laughing, and I, looking at you, shuddered with horror, and have been afraid that thunder from Heaven would strike our house while you were sitting with us. My dear, don’t speak, don’t speak,” cried Marya Konstantinovna, observing that Nadyezhda Fyodorovna wanted to speak. “Trust me, I will not deceive you, I will not hide one truth from the eyes of your soul. Listen to me, my dear. . . . God marks great sinners, and you have been marked-out: only think—your costumes have always been appalling.” |
| Надежда Федоровна, бывшая всегда самого лучшею мнения о своих костюмах, перестала плакать и посмотрела на нее с удивлением. | Nadyezhda Fyodorovna, who had always had the highest opinion of her costumes, left off crying and looked at her with surprise. |
| – Да, ужасны! – продолжала Марья Константиновна. – По изысканности и пестроте ваших нарядов всякий может судить о вашем поведении. Все, глядя на вас, посмеивались и пожимали плечами, а я страдала, страдала… И, простите меня, милая, вы нечистоплотны! Когда мы встречались в купальне, вы заставляли меня трепетать. Верхнее платье еще туда-сюда, но юбка, сорочка… милая, я краснею! Бедному Ивану Андреичу тоже никто не завяжет галстука как следует, и по белью, и по сапогам бедняжки видно, что дома за ним никто не смотрит. И всегда он у вас, мой голубчик, голоден, и в самом деле, если дома некому позаботиться насчет самовара и кофе, то поневоле будешь проживать в павильоне половину своего жалованья. А дома у вас просто ужас, ужас! Во всем городе ни у кого нет мух, а у вас от них отбою нет, все тарелки и блюдечки черны. На окнах и на столах, посмотрите, пыль, дохлые мухи, стаканы… К чему тут стаканы? И, милая, до сих пор у вас со стола не убрано. А в спальню к вам войти стыдно: разбросано везде белье, висят на стенах эти ваши разные каучуки, стоит какая-то посуда… Милая! Муж ничего не должен знать, и жена должна быть перед ним чистой, как ангельчик! Я каждое утро просыпаюсь чуть свет и мою холодной водой лицо, чтобы мой Никодим Александрыч не заметил, что я заспанная. | “Yes, appalling,” Marya Konstantinovna went on. “Any one could judge of your behaviour from the elaboration and gaudiness of your attire. People laughed and shrugged their shoulders as they looked at you, and I grieved, I grieved. . . . And forgive me, my dear; you are not nice in your person! When we met in the bathing-place, you made me tremble. Your outer clothing was decent enough, but your petticoat, your chemise. . . . My dear, I blushed! Poor Ivan Andreitch! No one ever ties his cravat properly, and from his linen and his boots, poor fellow! one can see he has no one at home to look after him. And he is always hungry, my darling, and of course, if there is no one at home to think of the samovar and the coffee, one is forced to spend half one’s salary at the pavilion. And it’s simply awful, awful in your home! No one else in the town has flies, but there’s no getting rid of them in your rooms: all the plates and dishes are black with them. If you look at the windows and the chairs, there’s nothing but dust, dead flies, and glasses. . . . What do you want glasses standing about for? And, my dear, the table’s not cleared till this time in the day. And one’s ashamed to go into your bedroom: underclothes flung about everywhere, india-rubber tubes hanging on the walls, pails and basins standing about. . . . My dear! A husband ought to know nothing, and his wife ought to be as neat as a little angel in his presence. I wake up every morning before it is light, and wash my face with cold water that my Nikodim Alexandritch may not see me looking drowsy.” |
| – Это все пустяки, – зарыдала Надежда Федоровна. – Если бы я была счастлива, но я так несчастна! | “That’s all nonsense,” Nadyezhda Fyodorovna sobbed. “If only I were happy, but I am so unhappy!” |
| – Да, да, вы очень несчастны! – вздохнула Марья Константиновна, едва удерживаясь, чтобы не заплакать. – И вас ожидает в будущем страшное горе! Одинокая старость, болезни, а потом ответ на Страшном судилище… Ужасно, ужасно! Теперь сама судьба протягивает вам руку помощи, а вы неразумно отстраняете ее. Венчайтесь, скорее венчайтесь! | “Yes, yes; you are very unhappy!” Marya Konstantinovna sighed, hardly able to restrain herself from weeping. “And there’s terrible grief in store for you in the future! A solitary old age, ill-health; and then you will have to answer at the dread judgment seat. . . It’s awful, awful. Now fate itself holds out to you a helping hand, and you madly thrust it from you. Be married, make haste and be married!” |
| – Да, надо, надо, – сказала Надежда Федоровна, – но это невозможно! | “Yes, we must, we must,” said Nadyezhda Fyodorovna; “but it’s impossible!” |
| – Почему же? | “Why?” |
| – Невозможно! О, если б вы знали! | “It’s impossible. Oh, if only you knew!” |
| Надежда Федоровна хотела рассказать про Кирилина и про то, как она вчера вечером встретилась на пристани с молодым, красивым Ачмиановым и как ей пришла в голову сумасшедшая, смешная мысль отделаться от долга в триста рублей, ей было очень смешно, и она вернулась домой поздно вечером, чувствуя себя бесповоротно падшей и продажной. Она сама не знала, как это случилось! И ей хотелось теперь поклясться перед Марьей Константиновной, что она непременно отдаст долг, но рыдания и стыд мешали ей говорить. | Nadyezhda Fyodorovna had an impulse to tell her about Kirilin, and how the evening before she had met handsome young Atchmianov at the harbour, and how the mad, ridiculous idea had occurred to her of cancelling her debt for three hundred; it had amused her very much, and she returned home late in the evening feeling that she had sold herself and was irrevocably lost. She did not know herself how it had happened. And she longed to swear to Marya Konstantinovna that she would certainly pay that debt, but sobs and shame prevented her from speaking. |
| – Я уеду, – сказала она. – Иван Андреич пусть остается, а я уеду. | “I am going away,” she said. “Ivan Andreitch may stay, but I am going.” |
| – Куда? | “Where?” |
| – В Россию. | “To Russia.” |
| – Но чем вы будете там жить? Ведь у вас ничего нет. | “But how will you live there? Why, you have nothing.” |
| – Я буду переводами заниматься или… или открою библиотечку… | “I will do translation, or . . . or I will open a library . . . .” |
| – Не фантазируйте, моя милая. На библиотечку деньги нужны. Ну, я вас теперь оставлю, а вы успокойтесь и подумайте, а завтра приходите ко мне веселенькая. Это будет очаровательно! Ну, прощайте, мой ангелочек. Дайте я вас поцелую. | “Don’t let your fancy run away with you, my dear. You must have money for a library. Well, I will leave you now, and you calm yourself and think things over, and to-morrow come and see me, bright and happy. That will be enchanting! Well, good-bye, my angel. Let me kiss you.” |
| Марья Константиновна поцеловала Надежду Федоровну в лоб, перекрестила ее и тихо вышла. Становилось уже темно, и Ольга в кухне зажгла огонь. Продолжая плакать, Надежда Федоровна пошла в спальню и легла на постель. Ее стала бить сильная лихорадка. Лежа, она разделась, смяла платье к ногам и свернулась под одеялом клубочком. Ей хотелось пить, и некому было подать. | Marya Konstantinovna kissed Nadyezhda Fyodorovna on the forehead, made the sign of the cross over her, and softly withdrew. It was getting dark, and Olga lighted up in the kitchen. Still crying, Nadyezhda Fyodorovna went into the bedroom and lay down on the bed. She began to be very feverish. She undressed without getting up, crumpled up her clothes at her feet, and curled herself up under the bedclothes. She was thirsty, and there was no one to give her something to drink. |
| – Я отдам! – говорила она себе, и ей в бреду казалось, что она сидит возле какой-то больной и узнает в ней самое себя. – Я отдам. Было бы глупо думать, что я из-за денег… Я уеду и вышлю ему деньги из Петербурга. Сначала сто… потом сто… и потом – сто… | “I’ll pay it back!” she said to herself, and it seemed to her in delirium that she was sitting beside some sick woman, and recognised her as herself. “I’ll pay it back. It would be stupid to imagine that it was for money I . . . I will go away and send him the money from Petersburg. At first a hundred . . . then another hundred . . . and then the third hundred. . . .” |
| Поздно ночью пришел Лаевский. | It was late at night when Laevsky came in. |
| – Сначала сто… – сказала ему Надежда Федоровна, – потом сто… | “At first a hundred . . .” Nadyezhda Fyodorovna said to him, “then another hundred . . .” |
| – Ты бы приняла хины, – сказал он и подумал: | “You ought to take some quinine,” he said, and thought, |
| “Завтра среда, отходит пароход, и я не еду. Значит, придется жить здесь до субботы”. | “To-morrow is Wednesday; the steamer goes and I am not going in it. So I shall have to go on living here till Saturday.” |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 21 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 21, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
Duel, by Anton Chekhov
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 