Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Дуэль – Антон Чехов
| Дуэль – Антон Чехов | Duel, by Anton Chekhov |
| < < < | > > > |
| Глава X | Chapter X |
| Надежда Федоровна поднялась в постели на колени. | Nadyezhda Fyodorovna knelt up in bed. |
| – Я ничего сейчас не говорила? – спросила она, улыбаясь и щурясь от свечи. | “I didn’t say anything just now, did I?” she asked, smiling and screwing up her eyes at the light. |
| – Ничего. Надо будет завтра утром за доктором послать. Спи. | “No, nothing. We shall have to send for the doctor to-morrow morning. Go to sleep.” |
| Он взял подушку и пошел к двери. После того как он окончательно решил уехать и оставить Надежду Федоровну, она стала возбуждать в нем жалость и чувство вины; ему было в ее присутствии немножко совестно, как в присутствии больной или старой лошади, которую решили убить. Он остановился в дверях и оглянулся на нее. | He took his pillow and went to the door. Ever since he had finally made up his mind to go away and leave Nadyezhda Fyodorovna, she had begun to raise in him pity and a sense of guilt; he felt a little ashamed in her presence, as though in the presence of a sick or old horse whom one has decided to kill. He stopped in the doorway and looked round at her. Akirill.com |
| – На пикнике я был раздражен и сказал тебе грубость. Ты извини меня, бога ради. | “I was out of humour at the picnic and said something rude to you. Forgive me, for God’s sake!” |
| Сказавши это, он пошел к себе в кабинет, лег и долго не мог уснуть. | Saying this, he went off to his study, lay down, and for a long while could not get to sleep. |
| Когда на другой день утром Самойленко, одетый, по случаю табельного дня, в полную парадную форму с эполетами и орденами, пощупав у Надежды Федоровны пульс и поглядев ей на язык, выходил из спальни, Лаевский, стоявший у порога, спросил его с тревогой: | Next morning when Samoylenko, attired, as it was a holiday, in full-dress uniform with epaulettes on his shoulders and decorations on his breast, came out of the bedroom after feeling Nadyezhda Fyodorovna’s pulse and looking at her tongue, Laevsky, who was standing in the doorway, asked him anxiously: |
| – Ну, что? Что? | “Well? Well?” |
| Лицо его выражало страх, крайнее беспокойство и надежду. | There was an expression of terror, of extreme uneasiness, and of hope on his face. |
| – Успокойся, ничего опасного, – сказал Самойленко. – Обыкновенная лихорадка. | “Don’t worry yourself; there’s nothing dangerous,” said Samoylenko; “it’s the usual fever.” |
| – Я не о том, – нетерпеливо поморщился Лаевский. – Достал денег? | “I don’t mean that.” Laevsky frowned impatiently. “Have you got the money?” |
| – Душа моя, извини, – зашептал Самойленко, оглядываясь на дверь и конфузясь. – Бога ради, извини! Ни у кого нет свободных денег, и я собрал пока по пяти да по десяти рублей – всего-навсего сто десять. Сегодня еще кое с кем поговорю. Потерпи. | “My dear soul, forgive me,” he whispered, looking round at the door and overcome with confusion. “For God’s sake, forgive me! No one has anything to spare, and I’ve only been able to collect by five- and by ten-rouble notes. . . . Only a hundred and ten in all. To-day I’ll speak to some one else. Have patience.” |
| – Но крайний срок суббота! – прошептал Лаевский, дрожа от нетерпения. – Ради всех святых, до субботы! Если я в субботу не уеду, то ничего мне не нужно… ничего! Не понимаю, как это у доктора могут не быть деньги! | “But Saturday is the latest date,” whispered Laevsky, trembling with impatience. “By all that’s sacred, get it by Saturday! If I don’t get away by Saturday, nothing’s any use, nothing! I can’t understand how a doctor can be without money!” |
| – Да, господи, твоя воля, – быстро и с напряжением зашептал Самойленко, и что-то даже пискнуло у него в горле, – у меня все разобрали, должны мне семь тысяч, и я кругом должен. Разве я виноват? | “Lord have mercy on us!” Samoylenko whispered rapidly and intensely, and there was positively a breaking note in his throat. “I’ve been stripped of everything; I am owed seven thousand, and I’m in debt all round. Is it my fault?” |
| – Значит, к субботе достанешь? Да? | “Then you’ll get it by Saturday? Yes?” |
| – Постараюсь. | “I’ll try.” |
| – Умоляю, голубчик! Так, чтобы в пятницу утром деньги у меня в руках были. | “I implore you, my dear fellow! So that the money may be in my hands by Friday morning!” |
| Самойленко сел и прописал хину в растворе kalu bromati, ревенной настойки, tincturae gentianae aquae foeniculi – все это в водной микстуре, прибавил розового сиропу, чтобы горько не было, и ушел. | Samoylenko sat down and prescribed solution of quinine and kalii bromati and tincture of rhubarb, tincturæ gentianæ, aquæ foeniculi —all in one mixture, added some pink syrup to sweeten it, and went away. |
| XI | XI |
| – У тебя такой вид, как будто ты идешь арестовать меня, – сказал фон Корея, увидев входившего к нему Самойленка в парадной форме. | “You look as though you were coming to arrest me,” said Von Koren, seeing Samoylenko coming in, in his full-dress uniform. |
| – А я иду мимо и думаю: дай-ка зайду, зоологию проведаю, – сказал Самойленко, садясь у большого стола, сколоченного самим зоологом из простых досок. – Здравствуй, святой отец! – кивнул он дьякону, который сидел у окна и что-то переписывал. – Посижу минуту и побегу домой распорядиться насчет обеда. Уже пора… Я вам не помешал? | “I was passing by and thought: ‘Suppose I go in and pay my respects to zoology,’” said Samoylenko, sitting down at the big table, knocked together by the zoologist himself out of plain boards. “Good-morning, holy father,” he said to the deacon, who was sitting in the window, copying something. “I’ll stay a minute and then run home to see about dinner. It’s time. . . . I’m not hindering you?” |
| – Нисколько, – ответил зоолог, раскладывая по столу мелко исписанные бумажки. – Мы перепиской занимаемся. | “Not in the least,” answered the zoologist, laying out over the table slips of paper covered with small writing. “We are busy copying.” |
| – Так… Ох, боже мой, боже мой… – вздохнул Самойленко; он осторожно потянул со стола запыленную книгу, на которой лежала мертвая сухая фаланга, и сказал: – Однако! Представь, идет по своим делам какой-нибудь зелененький жучок и вдруг по дороге встречает такую анафему. Воображаю, какой ужас! | “Ah! . . . Oh, my goodness, my goodness! . . .” sighed Samoylenko. He cautiously took up from the table a dusty book on which there was lying a dead dried spider, and said: “Only fancy, though; some little green beetle is going about its business, when suddenly a monster like this swoops down upon it. I can fancy its terror.” |
| – Да, полагаю. | “Yes, I suppose so.” |
| – Ей яд дан, чтобы защищаться от врагов? | “Is poison given it to protect it from its enemies?” |
| – Да, защищаться и самой нападать. | “Yes, to protect it and enable it to attack.” |
| – Так, так, так… И все в природе, голубчики мои, целесообразно и объяснимо, – вздохнул Самойленко. – Только вот чего я не понимаю. Ты величайшего ума человек, объясни-ка мне, пожалуйста. Бывают, знаешь. зверьки, не больше крысы, на вид красивенькие, но в высочайшей степени, скажу я тебе, подлые и безнравственные. Идет такой зверек, положим, по лесу; увидел птичку, поймал и съел. Идет дальше и видит в траве гнездышко с яйцами; жрать ему уже не хочется, сыт, но все-таки раскусывает яйцо, а другие вышвыривает из гнезда лапкой. Потом встречает лягушку и давай с ней играть. Замучил лягушку, идет и облизывается, а навстречу ему жук. Он жука лапкой… И все он портит и разрушает на споем пути… Залезает и в чужие норы, разрывает зря муравейники, раскусывает улиток… Встретится крыса он с ней в драку; увидит змейку или мышонка – задушить надо. И так целый день. Ну, скажи, для чего такой зверь нужен? Зачем он создан? | “To be sure, to be sure. . . . And everything in nature, my dear fellows, is consistent and can be explained,” sighed Samoylenko; “only I tell you what I don’t understand. You’re a man of very great intellect, so explain it to me, please. There are, you know, little beasts no bigger than rats, rather handsome to look at, but nasty and immoral in the extreme, let me tell you. Suppose such a little beast is running in the woods. He sees a bird; he catches it and devours it. He goes on and sees in the grass a nest of eggs; he does not want to eat them—he is not hungry, but yet he tastes one egg and scatters the others out of the nest with his paw. Then he meets a frog and begins to play with it; when he has tormented the frog he goes on licking himself and meets a beetle; he crushes the beetle with his paw . . . and so he spoils and destroys everything on his way. . . . He creeps into other beasts’ holes, tears up the anthills, cracks the snail’s shell. If he meets a rat, he fights with it; if he meets a snake or a mouse, he must strangle it; and so the whole day long. Come, tell me: what is the use of a beast like that? Why was he created?” |
| – Я не знаю, про какого зверька ты говоришь, – сказал фон Корен, – вероятно, про какого-нибудь из насекомоядных. Ну, что ж? Птица попалась ему, потому что неосторожна; он разрушил гнездо с яйцами, потому что птица не искусна, дурно сделала гнездо и не сумела замаскировать его. У лягушки, вероятно, какой-нибудь изъян в цветовой окраске, иначе бы он не увидел ее, ч так далее. Твой зверь сокрушает только слабых, неискусных, неосторожных – одним словом, имеющих недостатки, которые природа не находит нужным передавать. в потомство. Остаются в живых только более ловкие, осторожные, сильные и развитые. Таким образом, твой зверек, сам того не подозревая, служит великим целям усовершенствования. | “I don’t know what animal you are talking of,” said Von Koren; “most likely one of the insectivora. Well, he got hold of the bird because it was incautious; he broke the nest of eggs because the bird was not skilful, had made the nest badly and did not know how to conceal it. The frog probably had some defect in its colouring or he would not have seen it, and so on. Your little beast only destroys the weak, the unskilful, the careless—in fact, those who have defects which nature does not think fit to hand on to posterity. Only the cleverer, the stronger, the more careful and developed survive; and so your little beast, without suspecting it, is serving the great ends of perfecting creation.” |
| – Да, да, да… Кстати, брат, – сказал Самойленко развязно, – дай-ка мне взаймы рублей сто. | “Yes, yes, yes. . . . By the way, brother,” said Samoylenko carelessly, “lend me a hundred roubles.” |
| – Хорошо. Между насекомоядными попадаются очень интересные субъекты. Например, крот. Про него говорят, что он полезен, так как истребляет вредных насекомых. Рассказывают, что будто какой-то немец прислал императору Вильгельму Первому шубу из кротовых шкурок и будто император приказал сделать ему выговор за то, что он истребил такое множество полезных животных. А между тем крот в жестокости нисколько не уступит твоему зверьку и к тому же очень вреден, так как страшно портит луга. | “Very good. There are some very interesting types among the insectivorous mammals. For instance, the mole is said to be useful because he devours noxious insects. There is a story that some German sent William I. a fur coat made of moleskins, and the Emperor ordered him to be reproved for having destroyed so great a number of useful animals. And yet the mole is not a bit less cruel than your little beast, and is very mischievous besides, as he spoils meadows terribly.” |
| Фон Корен отпер шкатулку и достал оттуда сторублевую бумажку. | Von Koren opened a box and took out a hundred-rouble note. |
| – У крота сильная грудная клетка, как у летучей мыши, – продолжал он, запирая шкатулку, – страшно развитые кости и мышцы, необыкновенное вооружение рта. Если бы он имел размеры слона, то был бы всесокрушающим, непобедимым животным. Интересно, когда дна крота встречаются под землей, то они оба, точно сговорившись, начинают рыть площадку; эта площадка нужна им для того, чтобы удобнее было сражаться. Сделав ее, они вступают в жестокий бой и дерутся до тех пор, пока не падает слабейший. Возьми же сто рублей, – сказал фон Корен, понизив тон, – но с условием, что ты берешь на для Лаевского. | “The mole has a powerful thorax, just like the bat,” he went on, shutting the box; “the bones and muscles are tremendously developed, the mouth is extraordinarily powerfully furnished. If it had the proportions of an elephant, it would be an all-destructive, invincible animal. It is interesting when two moles meet underground; they begin at once as though by agreement digging a little platform; they need the platform in order to have a battle more conveniently. When they have made it they enter upon a ferocious struggle and fight till the weaker one falls. Take the hundred roubles,” said Von Koren, dropping his voice, “but only on condition that you’re not borrowing it for Laevsky.” |
| – А хоть бы и для Лаевского! – вспыхнул Самойленко. – Тебе какое дело? | “And if it were for Laevsky,” cried Samoylenko, flaring up, “what is that to you?” |
| – Для Лаевского я не могу дать. Я знаю, ты любишь, давать взаймы. Ты дал бы и разбойнику Кериму, если бы он попросил у тебя, но, извини, помогать тебе в этом направлении я не могу. | “I can’t give it to you for Laevsky. I know you like lending people money. You would give it to Kerim, the brigand, if he were to ask you; but, excuse me, I can’t assist you in that direction.” |
| – Да, я прошу для Лаевского! – сказал Самойленко, вставая и размахивая правой рукой. – Да! Для Лаевского! И никакой ни черт, ни дьявол не имеет права учить меня, как я должен распоряжаться своими деньгами. Вам не угодно дать? Нет? | “Yes, it is for Laevsky I am asking it,” said Samoylenko, standing up and waving his right arm. “Yes! For Laevsky! And no one, fiend or devil, has a right to dictate to me how to dispose of my own money. It doesn’t suit you to lend it me? No?” |
| Дьякон захохотал. | The deacon began laughing. |
| – Ты не кипятись, а рассуждай, – сказал зоолог. – Благодетельствовать господину Лаевскому так же неумно, по-моему, как поливать сорную траву или прикармливать саранчу. | “Don’t get excited, but be reasonable,” said the zoologist. “To shower benefits on Mr. Laevsky is, to my thinking, as senseless as to water weeds or to feed locusts.” |
| – А по-моему, мы обязаны помогать нашим ближним! – крикнул Самойленко. | “To my thinking, it is our duty to help our neighbours!” cried Samoylenko. |
| – В таком случае помоги вот этому голодному турку что лежит под забором! Он работник и нужнее, полезнее твоего Лаевского. Отдай ему эти сто рублей. Или пожертвуй мне сто рублей на экспедицию! | “In that case, help that hungry Turk who is lying under the fence! He is a workman and more useful and indispensable than your Laevsky. Give him that hundred-rouble note! Or subscribe a hundred roubles to my expedition!” |
| – Ты дашь или нет, я тебя спрашиваю? | “Will you give me the money or not? I ask you!” |
| – Ты скажи откровенно: на что ему нужны деньги? | “Tell me openly: what does he want money for?” |
| – Это не секрет. Ему нужно в субботу в Петербург ехать. | “It’s not a secret; he wants to go to Petersburg on Saturday.” |
| – Вот как! – сказал протяжно фон Корен. – Ага… Понимаем. А она с ним поедет, или как? | “So that is it!” Von Koren drawled out. “Aha! . . . We understand. And is she going with him, or how is it to be?” |
| – Она пока здесь остается. Он устроит в Петербурге свои дела и пришлет ей денег, тогда и она поедет. | “She’s staying here for the time. He’ll arrange his affairs in Petersburg and send her the money, and then she’ll go.” |
| – Ловко!.. – сказал зоолог и засмеялся коротким теноровым смехом. – Ловко! Умно придумано. | “That’s smart!” said the zoologist, and he gave a short tenor laugh. “Smart, well planned.” |
| Он быстро подошел к Самойленку и, став лицом к лицу, глядя ему в глаза, спросил: | He went rapidly up to Samoylenko, and standing face to face with him, and looking him in the eyes, asked: |
| – Ты говори откровенно: он разлюбил? Да? Говори: разлюбил? Да? | “Tell me now honestly: is he tired of her? Yes? tell me: is he tired of her? Yes?” |
| – Да, – выговорил Самойленко и вспотел. | “Yes,” Samoylenko articulated, beginning to perspire. |
| – Как это отвратительно! – сказал фон Корен, и по лицу его видно было, что он чувствовал отвращение. – Что-нибудь из двух, Александр Давидыч: или ты с ним в заговоре, или же, извини, ты простофиля. Неужели ты не понимаешь, что он проводит тебя, как мальчишку, самым бессовестным образом? Ведь ясно как день, что он хочет отделаться от нее и бросить ее здесь. Она останется на твоей шее, и ясно как день, что тебе придется отправлять ее в Петербург на свой счет. Неужели твой прекрасный друг до такой степени ослепил тебя своими достоинствами, что ты не видишь даже самых простых вещей? | “How repulsive it is!” said Von Koren, and from his face it could be seen that he felt repulsion. “One of two things, Alexandr Daviditch: either you are in the plot with him, or, excuse my saying so, you are a simpleton. Surely you must see that he is taking you in like a child in the most shameless way? Why, it’s as clear as day that he wants to get rid of her and abandon her here. She’ll be left a burden on you. It is as clear as day that you will have to send her to Petersburg at your expense. Surely your fine friend can’t have so blinded you by his dazzling qualities that you can’t see the simplest thing?” |
| – Это одни только предположения, – сказал Самойленко, садясь. | “That’s all supposition,” said Samoylenko, sitting down. |
| – Предположения? Но почему он едет один, а не вместе с ней? И почему, спроси его, не поехать бы ей вперед, а ему после? Продувная бестия! | “Supposition? But why is he going alone instead of taking her with him? And ask him why he doesn’t send her off first. The sly beast!” |
| Подавленный внезапными сомнениями и подозрениями насчет своего приятеля, Самойленко вдруг ослабел и понизил тон. | Overcome with sudden doubts and suspicions about his friend, Samoylenko weakened and took a humbler tone. |
| – Но это невозможно! – сказал он, вспоминая ту ночь, когда Лаевский ночевал у него. – Он так страдает! | “But it’s impossible,” he said, recalling the night Laevsky had spent at his house. “He is so unhappy!” |
| – Что ж из этого? Воры и поджигатели тоже страдают! | “What of that? Thieves and incendiaries are unhappy too!” |
| – Положим даже, что ты прав… – сказал в раздумье Самойленко. – Допустим… Но он молодой человек, на чужой стороне… студент, мы тоже студенты, и, кроме нас, тут некому оказать ему поддержку. | “Even supposing you are right . . .” said Samoylenko, hesitating. “Let us admit it. . . . Still, he’s a young man in a strange place . . . a student. We have been students, too, and there is no one but us to come to his assistance.” |
| – Помогать ему делать мерзости только потому, что ты и он в разное время были в университете и оба там ничего не делали! Что за вздор! | “To help him to do abominable things, because he and you at different times have been at universities, and neither of you did anything there! What nonsense!” |
| – Постой, давай хладнокровно рассудим. Можно будет, полагаю, устроить вот как… – соображал Самойленко, шевеля пальцами. – Я, понимаешь, дам ему деньги, но возьму с него честное благородное слово, что через неделю же он пришлет Надежде Федоровне на дорогу. | “Stop; let us talk it over coolly. I imagine it will be possible to make some arrangement. . . .” Samoylenko reflected, twiddling his fingers. “I’ll give him the money, you see, but make him promise on his honour that within a week he’ll send Nadyezhda Fyodorovna the money for the journey.” |
| – И он даст тебе честное слово, даже прослезится и сам себе поверит, но цена-то этому слову? Он его не сдержит, и когда через год-два ты встретишь его на Невском под ручку с новой любовью, то он будет оправдываться тем, что его искалечила цивилизация и что он сколок с Рудина. Брось ты его, бога ради! Уйди от грязи и не копайся в ней обеими руками! | “And he’ll give you his word of honour—in fact, he’ll shed tears and believe in it himself; but what’s his word of honour worth? He won’t keep it, and when in a year or two you meet him on the Nevsky Prospect with a new mistress on his arm, he’ll excuse himself on the ground that he has been crippled by civilisation, and that he is made after the pattern of Rudin. Drop him, for God’s sake! Keep away from the filth; don’t stir it up with both hands!” |
| Самойленко подумал минуту и сказал решительно: | Samoylenko thought for a minute and said resolutely: |
| – Но я все-таки дам ему денег. Как хочешь. Я не в состоянии отказать человеку на основании одних только предположений. | “But I shall give him the money all the same. As you please. I can’t bring myself to refuse a man simply on an assumption.” |
| – И превосходно. Поцелуйся с ним. | “Very fine, too. You can kiss him if you like.” |
| – Так дай же мне сто рублей, – робко попросил Самойленко. | “Give me the hundred roubles, then,” Samoylenko asked timidly. |
| – Не дам. | “I won’t.” |
| Наступило молчание, Самойленко совсем ослабел; лицо его приняло виноватое, пристыженное и заискивающее выражение, как-то странно было видеть это жалкое, детски-сконфуженное лицо у громадного человека с эполетами и орденами. | A silence followed. Samoylenko was quite crushed; his face wore a guilty, abashed, and ingratiating expression, and it was strange to see this pitiful, childish, shamefaced countenance on a huge man wearing epaulettes and orders of merit. |
| – Здешний преосвященный объезжает свою епархию не в карете, а верхом на лошади, – сказал дьякон, кладя перо. – Вид его, сидящего на лошадке, до чрезвычайности трогателен. Простота и скромное его преисполнены библейского величия. | “The bishop here goes the round of his diocese on horseback instead of in a carriage,” said the deacon, laying down his pen. “It’s extremely touching to see him sit on his horse. His simplicity and humility are full of Biblical grandeur.” |
| – Он хороший человек? – спросил фон Корен, который рад был переменить разговор. | “Is he a good man?” asked Von Koren, who was glad to change the conversation. |
| – А то как же? Если б не был хорошим, то разве его посвятили бы в архиереи? | “Of course! If he hadn’t been a good man, do you suppose he would have been consecrated a bishop?” |
| – Между архиереями встречаются очень хорошие а даровитые люди, – сказал фон Корен. – Жаль только, что у многих из них есть слабость – воображать себя государственными мужами. Один занимается обрусением, другой критикует науки. Это не их дело. Они бы лучше почаще в консисторию заглядывали. | “Among the bishops are to be found good and gifted men,” said Von Koren. “The only drawback is that some of them have the weakness to imagine themselves statesmen. One busies himself with Russification, another criticises the sciences. That’s not their business. They had much better look into their consistory a little.” Akirill.com |
| – Светский человек не может судить архиереев. | “A layman cannot judge of bishops.” |
| – Почему же, дьякон? Архиерей такой же человек, как и я. | “Why so, deacon? A bishop is a man just the same as you or I.” |
| – Такой, да не такой, – обиделся дьякон, принимаясь за перо. – Ежели бы вы были такой, то на вас почила бы благодать и вы сами были бы архиереем, а ежели вы не архиерей, то, значит, не такой. | “The same, but not the same.” The deacon was offended and took up his pen. “If you had been the same, the Divine Grace would have rested upon you, and you would have been bishop yourself; and since you are not bishop, it follows you are not the same.” |
| – Не мели, дьякон! – оказал Самойленко с тоской. – Послушай, вот что я придумал, – обратился он к фон Корену. – Ты мне этих ста рублей не давай. Ты у меня до зимы будешь столоваться еще три месяца, так вот дай мне вперед за три месяца. | “Don’t talk nonsense, deacon,” said Samoylenko dejectedly. “Listen to what I suggest,” he said, turning to Von Koren. “Don’t give me that hundred roubles. You’ll be having your dinners with me for three months before the winter, so let me have the money beforehand for three months.” |
| – Не дам. | “I won’t.” |
| Самойленко замигал глазами и побагровел; он машинально потянул к себе книгу с фалангой и посмотрел на нее, потом встал и взялся за шапку. Фон Корену стало жаль его. | Samoylenko blinked and turned crimson; he mechanically drew towards him the book with the spider on it and looked at it, then he got up and took his hat. Von Koren felt sorry for him. |
| – Вот извольте жить и дело делать с такими господами! – сказал зоолог и в негодовании швырнул ногой в угол какую-то бумагу. – Пойми же, что это не доброта, не любовь, а малодушие, распущенность, яд! Что делает разум, то разрушают ваши дряблые, никуда не годные сердца! Когда я гимназистом был болен брюшным тифом, моя тетушка из сострадания обкормила меня маринованными грибами, и я чуть не умер. Пойми ты вместе с тетушкой, что любовь к человеку должна находиться не в сердце, не под ложечкой и не в пояснице, а вот здесь! Akirill.com | “What it is to have to live and do with people like this,” said the zoologist, and he kicked a paper into the corner with indignation. “You must understand that this is not kindness, it is not love, but cowardice, slackness, poison! What’s gained by reason is lost by your flabby good-for-nothing hearts! When I was ill with typhoid as a schoolboy, my aunt in her sympathy gave me pickled mushrooms to eat, and I very nearly died. You, and my aunt too, must understand that love for man is not to be found in the heart or the stomach or the bowels, but here!” |
| Фон Корея хлопнул себя по лбу. | Von Koren slapped himself on the forehead. |
| – Возьми! – сказал он и швырнул сторублевую бумажку. | “Take it,” he said, and thrust a hundred-rouble note into his hand. |
| – Напрасно ты сердишься, Коля, – кротко сказал Самойленко, складывая бумажку. – Я тебя отлично понимаю, но… войди в мое положение. | “You’ve no need to be angry, Kolya,” said Samoylenko mildly, folding up the note. “I quite understand you, but . . . you must put yourself in my place.” |
| – Баба ты старая, вот что! Дьякон захохотал. | “You are an old woman, that’s what you are.” The deacon burst out laughing. |
| – Послушай, Александр Давидыч, последняя просьба! – горячо сказал фон Корен. – Когда ты будешь давать тому прохвосту деньги, то предложи ему условие: пусть уезжает вместе со своей барыней или же отошлет ее вперед, а иначе не давай. Церемониться с ним ничего. Так ему и скажи, а если не окажешь, то даю тебе честное слово, я пойду к нему в присутствие и спущу его там с лестницы, а с тобою знаться не буду. Так и знай! | “Hear my last request, Alexandr Daviditch,” said Von Koren hotly. “When you give that scoundrel the money, make it a condition that he takes his lady with him, or sends her on ahead, and don’t give it him without. There’s no need to stand on ceremony with him. Tell him so, or, if you don’t, I give you my word I’ll go to his office and kick him downstairs, and I’ll break off all acquaintance with you. So you’d better know it.” |
| – Что ж? Если он уедет вместе с ней или вперед ее отправит, то для него же удобнее, – скачал Самойленко. – Он даже рад будет. И, прощай. | “Well! To go with her or send her on beforehand will be more convenient for him,” said Samoylenko. “He’ll be delighted indeed. Well, goodbye.” |
| Он нежно простился и вышел, но, прежде чем затворить за собою дверь, оглянулся на фон Корена, сделал страшное лицо и сказал: | He said good-bye affectionately and went out, but before shutting the door after him, he looked round at Von Koren and, with a ferocious face, said: |
| – Это тебя, брат, немцы испортили! Да! Немцы! | “It’s the Germans who have ruined you, brother! Yes! The Germans!” |
| XII | XII |
| На другой день, в четверг, Марья Константиновна праздновала день рождения своего Кости. В полдень все были приглашены кушать пирог, а вечером пить шоколад. Когда вечером пришли Лаевский и Надежда Федоровна, зоолог, уже сидевший в гостиной и пивший шоколад, спросил у Самойленка: | Next day, Thursday, Marya Konstantinovna was celebrating the birthday of her Kostya. All were invited to come at midday and eat pies, and in the evening to drink chocolate. When Laevsky and Nadyezhda Fyodorovna arrived in the evening, the zoologist, who was already sitting in the drawing-room, drinking chocolate, asked Samoylenko: |
| – Ты говорил с ним? | “Have you talked to him?” |
| – Нет еще. | “Not yet.” |
| – Смотри же, не церемонься. Не понимаю я наглости этих господ! Ведь отлично знают взгляд здешней семьи на их сожительство, а между тем лезут сюда. | “Mind now, don’t stand on ceremony. I can’t understand the insolence of these people! Why, they know perfectly well the view taken by this family of their cohabitation, and yet they force themselves in here.” |
| – Если обращать внимание на каждый предрассудок, – оказал Самойленко, – то придется никуда не ходить. | “If one is to pay attention to every prejudice,” said Samoylenko, “one could go nowhere.” |
| – Разве отвращение массы к внебрачной любви и распущенности предрассудок? | “Do you mean to say that the repugnance felt by the masses for illicit love and moral laxity is a prejudice?” |
| – Конечно. Предрассудок и ненавистничество. Солдаты, как увидят девицу легкого поведения, то хохочут и свищут, а спроси-ка их: кто они сами? | “Of course it is. It’s prejudice and hate. When the soldiers see a girl of light behaviour, they laugh and whistle; but just ask them what they are themselves.” |
| – Недаром они свищут. То, что девки душат своих незаконноприжитых детей и идут на каторгу, и что Анна Каренина бросилась под поезд, и что в деревнях мажут ворота дегтем, и что нам с тобой, неизвестно почему, нравится в Кате ее чистота, и то, что каждый смутно чувствует потребность в чистой любви, хотя знает, что такой любви нет, – разве все это предрассудок? Это, братец, единственное, что уцелело от естественного подбора, и, не будь этой темной силы, регулирующей отношения полов, господа Лаевский показали бы тебе, где раки зимуют, и человечество выродилось бы в два года. | “It’s not for nothing they whistle. The fact that girls strangle their illegitimate children and go to prison for it, and that Anna Karenin flung herself under the train, and that in the villages they smear the gates with tar, and that you and I, without knowing why, are pleased by Katya’s purity, and that every one of us feels a vague craving for pure love, though he knows there is no such love—is all that prejudice? That is the one thing, brother, which has survived intact from natural selection, and, if it were not for that obscure force regulating the relations of the sexes, the Laevskys would have it all their own way, and mankind would degenerate in two years.” |
| Лаевский вошел в гостиную; со всеми поздоровался и, пожимая руку фон Корену, заискивающе улыбнулся. Он выждал удобную минуту и сказал Самойленку: | Laevsky came into the drawing-room, greeted every one, and shaking hands with Von Koren, smiled ingratiatingly. He waited for a favourable moment and said to Samoylenko: |
| – Извини, Александр Давидыч, мне нужно сказать тебе два слова. | “Excuse me, Alexandr Daviditch, I must say two words to you.” |
| Самойленко встал, обнял его за талию, и оба пошли в кабинет Никодима Александрыча. | Samoylenko got up, put his arm round Laevsky’s waist, and both of them went into Nikodim Alexandritch’s study. |
| – Завтра пятница… – сказал Лаевский, грызя ногти. – Ты достал, что обещал? | “To-morrow’s Friday,” said Laevsky, biting his nails. “Have you got what you promised?” |
| – Достал только двести десять. Остальные сегодня достану или завтра. Будь покоен. | “I’ve only got two hundred. I’ll get the rest to-day or to-morrow. Don’t worry yourself.” |
| – Слава богу!.. – вздохнул Лаевский, и руки задрожали у него от радости. – Ты меня спасаешь, Александр Давидыч, и, клянусь тебе богом, своим счастьем и чем хочешь, эти деньги я вышлю тебе тотчас же по приезде. И старый долг вышлю. | “Thank God . . .” sighed Laevsky, and his hands began trembling with joy. “You are saving me, Alexandr Daviditch, and I swear to you by God, by my happiness and anything you like, I’ll send you the money as soon as I arrive. And I’ll send you my old debt too.” |
| – Вот что, Ваня… – сказал Самойленко, беря его за пуговицу и краснея. – Ты извини, что я вмешиваюсь в твои семейные дела, но… почему бы тебе не уехать вместе с Надеждой Федоровной? | “Look here, Vanya . . .” said Samoylenko, turning crimson and taking him by the button. “You must forgive my meddling in your private affairs, but . . . why shouldn’t you take Nadyezhda Fyodorovna with you?” |
| – Чудак, но разве это можно? Одному из нас непременно надо остаться, иначе кредиторы завопиют. Ведь я должен по лавкам рублей семьсот, если но больше. Погоди, вышлю им деньги, заткну зубы, тогда и она выедет отсюда. | “You queer fellow. How is that possible? One of us must stay, or our creditors will raise an outcry. You see, I owe seven hundred or more to the shops. Only wait, and I will send them the money. I’ll stop their mouths, and then she can come away.” |
| – Так… Но почему бы тебе не отправить ее вперед? | “I see. . . . But why shouldn’t you send her on first?” |
| – Ах, боже мой, разве это возможно? – ужаснулся Лаевский. – Ведь она женщина, что она там одна сделает? Что она понимает? Это только проволочка времени и лишняя трата денег. | “My goodness, as though that were possible!” Laevsky was horrified. “Why, she’s a woman; what would she do there alone? What does she know about it? That would only be a loss of time and a useless waste of money.” |
| “Резонно…” – подумал Самойленко, но вспомнил разговор с фон Кореном, потупился и сказал угрюмо: | “That’s reasonable . . .” thought Samoylenko, but remembering his conversation with Von Koren, he looked down and said sullenly: |
| – С тобою я не могу согласиться. Или поезжай вместе с ней, или же отправь ее вперед, иначе… иначе я не дам тебе денег. Это мое последнее слово… | “I can’t agree with you. Either go with her or send her first; otherwise . . . otherwise I won’t give you the money. Those are my last words. . .” |
| Он попятился назад, навалился спиною на дверь и вышел в гостиную красный, в страшном смущении. | He staggered back, lurched backwards against the door, and went into the drawing-room, crimson, and overcome with confusion. |
| “Пятница… пятница, – думал Лаевский, возвращаясь в гостиную. – Пятница…” | “Friday . . . Friday,” thought Laevsky, going back into the drawing-room. “Friday. . . .” |
| Ему подали чашку шоколаду. Он ожег губы и язык горячим шоколадом и думал: | He was handed a cup of chocolate; he burnt his lips and tongue with the scalding chocolate and thought: |
| “Пятница… пятница…” | “Friday . . . Friday. . . .” |
| Слово “пятница” почему-то не выходило, у него из головы; он ни о чем, кроме пятницы, не думал, и для него явно было только, но не в голове, а где-то под сердцем, что в субботу ему не уехать. Перед ним стоял Никодим Александрыч, аккуратненький, с зачесанными височками и спросил: | For some reason he could not get the word “Friday” out of his head; he could think of nothing but Friday, and the only thing that was clear to him, not in his brain but somewhere in his heart, was that he would not get off on Saturday. Before him stood Nikodim Alexandritch, very neat, with his hair combed over his temples, saying: |
| – Кушайте, покорнейше прошу-с… | “Please take something to eat. . . .” |
| Марья Константиновна показывала гостям отметки Кати и говорила протяжно: | Marya Konstantinovna showed the visitors Katya’s school report and said, drawling: |
| – Теперь ужасно, ужасно трудно учиться! Так много требуют… | “It’s very, very difficult to do well at school nowadays! So much is expected . . .” |
| – Мама! – стонала Катя, не зная, куда спрятаться от стыда и похвал. | “Mamma!” groaned Katya, not knowing where to hide her confusion at the praises of the company. |
| Лаевский тоже посмотрел в отметки и похвалил. Закон божий, русский язык, поведение, пятерки и четверки запрыгали в его глазах, и все это вместе с привязавшейся к нему пятницей, в зачесанными височками Никодима Александрыча и с красными щеками Кати представилось ему такой необъятной, непобедимой скукой, что он едва не вскрикнул с отчаяния и спросил себя: “Неужели, неужели я не уеду?” | Laevsky, too, looked at the report and praised it. Scripture, Russian language, conduct, fives and fours, danced before his eyes, and all this, mixed with the haunting refrain of “Friday,” with the carefully combed locks of Nikodim Alexandritch and the red cheeks of Katya, produced on him a sensation of such immense overwhelming boredom that he almost shrieked with despair and asked himself: “Is it possible, is it possible I shall not get away?” |
| Поставили рядом два ломберных стола и сели играть в почту. Лаевский тоже сел. | They put two card tables side by side and sat down to play post. Laevsky sat down too. |
| “Пятница… пятница… – думал он, улыбаясь и вынимая из кармана карандаш. – Пятница…” | “Friday . . . Friday . . .” he kept thinking, as he smiled and took a pencil out of his pocket. “Friday. . . .” |
| Од котел обдумать свое положение и боялся думать. Ему страшно было сознаться, что доктор поймал его на обмане, который он так долго и тщательно скрывал от самого себя. Всякий раз, думая о своем будущем, он не давал своим мыслям полной свободы. Он сядет в вагон и поедет – этим решался вопрос его жизни, и дальше он не пускал своих мыслей. Как далекий тусклый огонек в поле. так изредка в голове его мелькала мысль, что где-то в одном из переулков Петербурга, в отдаленном будущем, для того чтобы разойтись с Надеждой Федоровной и уплатить долги, ему придется прибегнуть к маленькой лжи; он солжет только один раз, и затем наступит полное обновление. И это хорошо: ценою маленькой лжи он купит большую правду. | He wanted to think over his position, and was afraid to think. It was terrible to him to realise that the doctor had detected him in the deception which he had so long and carefully concealed from himself. Every time he thought of his future he would not let his thoughts have full rein. He would get into the train and set off, and thereby the problem of his life would be solved, and he did not let his thoughts go farther. Like a far-away dim light in the fields, the thought sometimes flickered in his mind that in one of the side-streets of Petersburg, in the remote future, he would have to have recourse to a tiny lie in order to get rid of Nadyezhda Fyodorovna and pay his debts; he would tell a lie only once, and then a completely new life would begin. And that was right: at the price of a small lie he would win so much truth. |
| Теперь же, когда доктор своим отказом грубо намекнул ему на обман, ему стало понятно, что ложь понадобится ему не только в отдаленном будущем, но и сегодня, я завтра, и через месяц, и, быть может, даже до конца жизни. В самом деле, чтобы уехать, ему нужно будет солгать Надежде Федоровне, кредиторам и начальству; затем, чтобы добыть в Петербурге денег, придется солгать матери, сказать ей, что он уже разошелся с Надеждой Федоровной; и мать не даст ему больше пятисот рублей, – значит, он уже обманул доктора, гак как будет не в состоянии в скором времени прислать ему денег, затем, когда в Петербург приедет Надежда Федоровна, нужно будет употребить целый ряд мелких и крупные обманов, чтобы разойтись с ней: и опять слезы, скука, постылая жизнь, раскаяние, и, значит никакого обновления не будет. Обман, и больше ничего. В воображении Лаевского выросла целая гора лжи. Чтобы перескочить ее в один раз, а не лгать по частям, нужно было решиться на крутую меру – например, ни слова не говоря, встать с места, надеть шапку и тотчас же уехать без денег, не говоря ни слова, но Лаевский чувствовал, что для него это невозможно. | Now when by his blunt refusal the doctor had crudely hinted at his deception, he began to understand that he would need deception not only in the remote future, but to-day, and to-morrow, and in a month’s time, and perhaps up to the very end of his life. In fact, in order to get away he would have to lie to Nadyezhda Fyodorovna, to his creditors, and to his superiors in the Service; then, in order to get money in Petersburg, he would have to lie to his mother, to tell her that he had already broken with Nadyezhda Fyodorovna; and his mother would not give him more than five hundred roubles, so he had already deceived the doctor, as he would not be in a position to pay him back the money within a short time. Afterwards, when Nadyezhda Fyodorovna came to Petersburg, he would have to resort to a regular series of deceptions, little and big, in order to get free of her; and again there would be tears, boredom, a disgusting existence, remorse, and so there would be no new life. Deception and nothing more. A whole mountain of lies rose before Laevsky’s imagination. To leap over it at one bound and not to do his lying piecemeal, he would have to bring himself to stern, uncompromising action; for instance, to getting up without saying a word, putting on his hat, and at once setting off without money and without explanation. But Laevsky felt that was impossible for him. |
| “Пятница, пятница… – думал он. – Пятница…” | “Friday, Friday . . .” he thought. “Friday. . . .” |
| Писали записки, складывали их вдвое и клали в старый цилиндр Никодима Александрыча, и, когда скоплялось достаточно записок Костя, изображавший почтальона, ходил вокруг стола и раздавал их. Дьякон, Катя и Костя, получившие смешные записки и старавшиеся писать посмешнее, были в восторге. | They wrote little notes, folded them in two, and put them in Nikodim Alexandritch’s old top-hat. When there were a sufficient heap of notes, Kostya, who acted the part of postman, walked round the table and delivered them. The deacon, Katya, and Kostya, who received amusing notes and tried to write as funnily as they could, were highly delighted. |
| “Нам надо поговорить”, – прочла Надежда Федоровна на записочке. Она переглянулась с Марьей Константиновной, и та миндально улыбнулась и закивала ей головой. | “We must have a little talk,” Nadyezhda Fyodorovna read in a little note; she glanced at Marya Konstantinovna, who gave her an almond-oily smile and nodded. |
| “О чем же говорить? – подумала Надежда Федоровна. – Если нельзя рассказать всего, то и говорить незачем”. | “Talk of what?” thought Nadyezhda Fyodorovna. “If one can’t tell the whole, it’s no use talking.” |
| Перед тем как идти в гости, она завязала Лаевскому галстук, и это пустое дело наполнило ее душу нежностью и печалью. Тревога на его лице, рассеянные взгляды, бледность и непонятная перемена, происшедшая с ним в последнее время, и то, что она имела от него страшную, отвратительную тайну, и то, что у нее дрожали руки, когда она завязывала галстук, – все это почему-то говорило ей, что им обоим уже недолго осталось жить вместе. Она глядела на него, как на икону, со страхом и раскаянием, и думала: “Прости, прости…” Против нее за столом сидел Ачмианов и не отрывал от нее своих черных влюбленных глаз; ее волновали желания, она стыдилась себя и боялась, что даже тоска и печаль не помешают ей уступить нечистой страсти, не сегодня, так завтра, – и что она, как запойный пьяница, уже не в силах остановиться. | Before going out for the evening she had tied Laevsky’s cravat for him, and that simple action filled her soul with tenderness and sorrow. The anxiety in his face, his absent-minded looks, his pallor, and the incomprehensible change that had taken place in him of late, and the fact that she had a terrible revolting secret from him, and the fact that her hands trembled when she tied his cravat—all this seemed to tell her that they had not long left to be together. She looked at him as though he were an ikon, with terror and penitence, and thought: “Forgive, forgive.” Opposite her was sitting Atchmianov, and he never took his black, love-sick eyes off her. She was stirred by passion; she was ashamed of herself, and afraid that even her misery and sorrow would not prevent her from yielding to impure desire to-morrow, if not to-day —and that, like a drunkard, she would not have the strength to stop herself. |
| Чтобы не продолжать этой жизни, позорной для нее и оскорбительной для Лаевского, она решила уехать. Она будет с плачем умолять его, чтобы он отпустил ее, и если он будет противиться, то она уйдет от него тайно. Она не расскажет ому о том, что произошло. Пусть он сохранит о ней чистое воспоминание. | She made up her mind to go away that she might not continue this life, shameful for herself, and humiliating for Laevsky. She would beseech him with tears to let her go; and if he opposed her, she would go away secretly. She would not tell him what had happened; let him keep a pure memory of her. |
| “Люблю, люблю, люблю”, – прочла она. – Это от Ачмианова. | “I love you, I love you, I love you,” she read. It was from Atchmianov. |
| Она будет жить где-нибудь в глуши, работать и высылать Лаевскому “от неизвестного” деньги, вышитые сорочки, табак и вернется к нему только в старости и в случае, если он опасно заболеет и понадобится ему сиделка. Когда в старости он узнает, по каким причинам она отказалась быть его женой и оставила его, он оценит ее жертву и простит. | She would live in some far remote place, would work and send Laevsky, “anonymously,” money, embroidered shirts, and tobacco, and would return to him only in old age or if he were dangerously ill and needed a nurse. When in his old age he learned what were her reasons for leaving him and refusing to be his wife, he would appreciate her sacrifice and forgive. |
| “У вас длинный нос”. – Это, должно быть, от дьякона или от Кости. | “You’ve got a long nose.” That must be from the deacon or Kostya. |
| Надежда Федоровна вообразила, как, прощаясь с Лаевским, она крепко обнимет его, поцелует ему руку и поклянется, что будет любить его всю, всю жизнь, а потом, живя в глуши, среди чужих людей, она будет каждый день думать о том, что где-то у нее есть друг, любимый человек, чистый, благородный и возвышенный, который хранит о ней чистое воспоминание. | Nadyezhda Fyodorovna imagined how, parting from Laevsky, she would embrace him warmly, would kiss his hand, and would swear to love him all her life, all her life, and then, living in obscurity among strangers, she would every day think that somewhere she had a friend, some one she loved—a pure, noble, lofty man who kept a pure memory of her. |
| “Если вы сегодня не назначите мне свидания, то я приму меры, уверяю честным словом. Так с порядочными людьми не поступают, надо это понять”. – Это от Кирилина. | “If you don’t give me an interview to-day, I shall take measures, I assure you on my word of honour. You can’t treat decent people like this; you must understand that.” That was from Kirilin. |
| XIII | |
| Лаевский получил две записки; он развернул одну и прочел: “Не уезжай, голубчик мой”. | Laevsky received two notes; he opened one and read: “Don’t go away, my darling.” |
| “Кто бы это мог написать? – подумал он. – Конечно, не Самойленко… И не дьякон, так как он не знает, что я хочу уехать. Фон Корен разве?” | “Who could have written that?” he thought. “Not Samoylenko, of course. And not the deacon, for he doesn’t know I want to go away. Von Koren, perhaps?” |
| Зоолог нагнулся к столу и рисовал пирамиду. Лаевскому показалось, что глаза его улыбаются. | The zoologist bent over the table and drew a pyramid. Laevsky fancied that his eyes were smiling. |
| “Вероятно, Самойленко проболтался…” – подумал Лаевский. | “Most likely Samoylenko . . . has been gossiping,” thought Laevsky. |
| На другой записке тем же самым изломанным почерком с длинными хвостами и закорючками было написано: “А кто-то в субботу не уедет”. | In the other note, in the same disguised angular handwriting with long tails to the letters, was written: “Somebody won’t go away on Saturday.” |
| “Глупое издевательство, – подумал Лаевский. – Пятница, пятница…” | “A stupid gibe,” thought Laevsky. “Friday, Friday. . . .” |
| Что-то подступило у него к горлу. Он потрогал воротничок и кашлянул, но вместо кашля из горла вырвался смех. | Something rose in his throat. He touched his collar and coughed, but instead of a cough a laugh broke from his throat. |
| – Ха-ха-ха! – захохотал он. – Ха-ха-ха! – “Чему это я?” – подумал он. – Ха-ха-ха! | “Ha-ha-ha!” he laughed. “Ha-ha-ha! What am I laughing at? Ha-ha-ha!” |
| Он попытался удержать себя, закрыл рукою рот, но смех давил ему грудь и шею, и рука не могла закрыть рта. | He tried to restrain himself, covered his mouth with his hand, but the laugh choked his chest and throat, and his hand could not cover his mouth. |
| “Как это, однако, глупо! – подумал он, покатываясь со смеху. – Я с ума сошел, что ли?” | “How stupid it is!” he thought, rolling with laughter. “Have I gone out of my mind?” |
| Хохот становился все выше и выше и обратился во что-то похожее на лай болонки. Лаевский хотел встать из-за стола, но ноги его не слушались и правая рука как-то странно, помимо его воли, прыгала по столу, судорожно ловила бумажки и сжимала их. Он увидел удивленные взгляды, серьезное, испуганное лицо Самойленка и взгляд зоолога, полный холодной насмешки и гадливости, и понял, что с ним истерика. | The laugh grew shriller and shriller, and became something like the bark of a lap-dog. Laevsky tried to get up from the table, but his legs would not obey him and his right hand was strangely, without his volition, dancing on the table, convulsively clutching and crumpling up the bits of paper. He saw looks of wonder, Samoylenko’s grave, frightened face, and the eyes of the zoologist full of cold irony and disgust, and realised that he was in hysterics. |
| “Какое безобразие, какой стыд, – думал он, чувствуя на лице теплоту от слез… – Ах, ах, какой срам! Никогда со мною этого не было…” | “How hideous, how shameful!” he thought, feeling the warmth of tears on his face. “. . . Oh, oh, what a disgrace! It has never happened to me. . . .” |
| Вот взяли его под руки и, поддерживая сзади голову, повели куда-то; вот стакан блеснул перед глазами и стукнул по зубам, и вода пролилась на грудь; вот маленькая комната, посреди две постели рядом, покрытые чистыми, белыми, как снег, покрывалами. Он повалился на одну постель и зарыдал. | They took him under his arms, and supporting his head from behind, led him away; a glass gleamed before his eyes and knocked against his teeth, and the water was spilt on his breast; he was in a little room, with two beds in the middle, side by side, covered by two snow-white quilts. He dropped on one of the beds and sobbed. |
| – Ничего, ничего… – говорил Самойленко. – Это бывает… Это бывает… | “It’s nothing, it’s nothing,” Samoylenko kept saying; “it does happen . . . it does happen. . . .” |
| Похолодевшая от страха, дрожа всем телом и предчувствуя что-то ужасное, Надежда Федоровна стояла у постели и спрашивала: | Chill with horror, trembling all over and dreading something awful, Nadyezhda Fyodorovna stood by the bedside and kept asking: |
| – Что с тобой? Что? Ради бога, говори… “Не написал ли ему чего-нибудь Кирилин?” – думала она. | “What is it? What is it? For God’s sake, tell me.” “Can Kirilin have written him something?” she thought. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 21 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 21, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
Duel, by Anton Chekhov
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 