Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Дуэль – Антон Чехов
| Дуэль – Антон Чехов | Duel, by Anton Chekhov |
| < < < | > > > |
| Глава XIII | Chapter XIII |
| – Ничего… – сказал Лаевский, смеясь и плача. – Уйди отсюда… голубка. | “It’s nothing,” said Laevsky, laughing and crying; “go away, darling.” |
| Лицо его не выражало ни ненависти, ни отвращения; значит, он ничего не знает; Надежда Федоровна немного успокоилась и пошла в гостиную. | His face expressed neither hatred nor repulsion: so he knew nothing; Nadyezhda Fyodorovna was somewhat reassured, and she went into the drawing-room. |
| – Не волнуйтесь, милая! – сказала ей Марья Колстантиновна, садясь рядом и беря ее за руку. – Это пройдет. Мужчины так же слабы, как и мы, грешные. Вы оба теперь переживаете кризис… это так понятно! Ну, милая, я жду ответа. Давайте поговорим. | “Don’t agitate yourself, my dear!” said Marya Konstantinovna, sitting down beside her and taking her hand. “It will pass. Men are just as weak as we poor sinners. You are both going through a crisis. . . . One can so well understand it! Well, my dear, I am waiting for an answer. Let us have a little talk.” Akirill.com |
| – Нет, не будем говорить… – сказала Надежда Федоровна, прислушиваясь к рыданиям Лаевского. – У меня тоска… Позвольте мне уйти. | “No, we are not going to talk,” said Nadyezhda Fyodorovna, listening to Laevsky’s sobs. “I feel depressed. . . . You must allow me to go home.” |
| – Что вы, что вы, милая! – испугалась Марья Константиновна. – Неужели вы думаете, что я отпущу вас; без ужина? Закусим, тогда и с богом. | “What do you mean, what do you mean, my dear?” cried Marya Konstantinovna in alarm. “Do you think I could let you go without supper? We will have something to eat, and then you may go with my blessing.” |
| – У меня тоска… – прошептала Надежда Федоровна, и, чтобы не упасть, взялась обеими руками за ручку кресла. | “I feel miserable . . .” whispered Nadyezhda Fyodorovna, and she caught at the arm of the chair with both hands to avoid falling. |
| – У него родимчик! – сказал весело фон Корен, входя в гостиную, но, увидев Надежду Федоровну, смутился и вышел. | “He’s got a touch of hysterics,” said Von Koren gaily, coming into the drawing-room, but seeing Nadyezhda Fyodorovna, he was taken aback and retreated. |
| Когда кончилась истерика, Лаевский сидел на чужой постели и думал: | When the attack was over, Laevsky sat on the strange bed and thought. |
| “Срам, разревелся, как девчонка! Должно быть, я смешон и гадок. Уйду черным ходом… Впрочем, это значило бы, что я придаю своей истерике серьезное значение. Следовало бы ее разыграть в шутку…” Akirill.com | “Disgraceful! I’ve been howling like some wretched girl! I must have been absurd and disgusting. I will go away by the back stairs . . . . But that would seem as though I took my hysterics too seriously. I ought to take it as a joke. . . .” |
| Он посмотрелся в зеркало, посидел немного и вышел в гостиную. | He looked in the looking-glass, sat there for some time, and went back into the drawing-room. |
| – А вот и я! – сказал он, улыбаясь: ему было мучительно стыдно, и он чувствовал, что и другим стыдно в его присутствии. – Бывают же такие истории, – сказал он, садясь. – Сидел я и вдруг, знаете ли, почувствовал страшную колющую боль в боку… невыносимую, нервы не выдержали, и… и вышла такая глупая штука. Наш нервный век, ничего не поделаешь! | “Here I am,” he said, smiling; he felt agonisingly ashamed, and he felt others were ashamed in his presence. “Fancy such a thing happening,” he said, sitting down. “I was sitting here, and all of a sudden, do you know, I felt a terrible piercing pain in my side . . . unendurable, my nerves could not stand it, and . . . and it led to this silly performance. This is the age of nerves; there is no help for it.” |
| За ужином он пил вино, разговаривал и изредка, судорожно вздыхая, поглаживал себе бок, как бы показывая, что боль еще чувствуется. И никто, кроме Надежды Федоровны, не верил ему, и он видел это. | At supper he drank some wine, and, from time to time, with an abrupt sigh rubbed his side as though to suggest that he still felt the pain. And no one, except Nadyezhda Fyodorovna, believed him, and he saw that. |
| В десятом часу пошли гулять на бульвар. Надежда Федоровна, боясь, чтобы с нею не заговорил Кирилин, все время старалась держаться около Марии Константиновны и детей. Она ослабела от страха и тоски и, предчувствуя лихорадку, томилась и еле передвигала ноги, но не шла домой, так как была уверена, что за нею пойдет Кирилин или Ачмианов, или оба вместе. Кирилин шел сзади, рядом с Никодимом Александрычем, и напевал вполголоса: | After nine o’clock they went for a walk on the boulevard. Nadyezhda Fyodorovna, afraid that Kirilin would speak to her, did her best to keep all the time beside Marya Konstantinovna and the children. She felt weak with fear and misery, and felt she was going to be feverish; she was exhausted and her legs would hardly move, but she did not go home, because she felt sure that she would be followed by Kirilin or Atchmianov or both at once. Kirilin walked behind her with Nikodim Alexandritch, and kept humming in an undertone: |
| – Я игра-ать мной не позво-олю! Не позво-олю! | “I don’t al-low people to play with me! I don’t al-low it.” |
| С бульвара повернули к павильону и пошли по берегу и долго смотрели, как фосфорится море. Фон Корен стал рассказывать, отчего оно фосфорится. | From the boulevard they went back to the pavilion and walked along the beach, and looked for a long time at the phosphorescence on the water. Von Koren began telling them why it looked phosphorescent. |
| XIV | XIV |
| – Однако мне пора винтить… Меня ждут, – сказал Лаевский. – Прощайте, господа. | “It’s time I went to my vint . . . . They will be waiting for me,” said Laevsky. “Good-bye, my friends.” |
| – И я с тобой, погоди, – сказала Надежда Федоровна я взяла его под руку. | “I’ll come with you; wait a minute,” said Nadyezhda Fyodorovna, and she took his arm. |
| Они простились с обществом и пошли. Кирилин тоже простился, сказал, что ему по дороге, и пошел рядом с ними. | They said good-bye to the company and went away. Kirilin took leave too, and saying that he was going the same way, went along beside them. |
| “Что будет, то будет… – думала Надежда Федоровна. – Пусть…” | “What will be, will be,” thought Nadyezhda Fyodorovna. “So be it. . . .” |
| Ей казалось, что все нехорошие воспоминания вышли из ее головы и идут в потемках рядом с ней и тяжело дышат, а она сама, как муха, попавшая в чернила, ползет через силу по мостовой и пачкает в черное бок и руку Лаевского. “Если Кирилин, – думала она, – сделает что-нибудь дурное, то в этом будет виноват не он, а она одна. Ведь было время, когда ни один мужчина не разговаривал с нею так, как Кирилин, и сама она порвала это время, как нитку, и погубила его безвозвратно – кто же виноват в этом? Одурманенная своими желаниями, она стала улыбаться совершенно незнакомому человеку только потому, вероятно, что он статен и высок ростом. В два свидания он наскучил ей, и она бросила его, и разве поэтому, – думала она теперь, – он не имеет права подступить с нею, как ему угодно?” | And it seemed to her that all the evil memories in her head had taken shape and were walking beside her in the darkness, breathing heavily, while she, like a fly that had fallen into the inkpot, was crawling painfully along the pavement and smirching Laevsky’s side and arm with blackness. If Kirilin should do anything horrid, she thought, not he but she would be to blame for it. There was a time when no man would have talked to her as Kirilin had done, and she had torn up her security like a thread and destroyed it irrevocably—who was to blame for it? Intoxicated by her passions she had smiled at a complete stranger, probably just because he was tall and a fine figure. After two meetings she was weary of him, had thrown him over, and did not that, she thought now, give him the right to treat her as he chose? |
| – Тут, голубка, я с тобой прощусь, – сказал Лаевский, останавливаясь. – Тебя проводит Илья Михайлыч. Он поклонился Кирилину и быстро пошел поперек бульвара, прошел через улицу к дому Шешковского, где светились окна, и слышно было затем, как он стукнул калиткой. | “Here I’ll say good-bye to you, darling,” said Laevsky. “Ilya Mihalitch will see you home.” He nodded to Kirilin, and, quickly crossing the boulevard, walked along the street to Sheshkovsky’s, where there were lights in the windows, and then they heard the gate bang as he went in. |
| – Позвольте мне объясниться с вами, – начал Кириллы. – Я не мальчишка, не какой-нибудь Ачкасов или Лачкасов, Зачкасов… Я требую серьезного внимания! | “Allow me to have an explanation with you,” said Kirilin. “I’m not a boy, not some Atchkasov or Latchkasov, Zatchkasov. . . . I demand serious attention.” |
| У Надежды Федоровны сильно забилось сердце. Она ничего не ответила. | Nadyezhda Fyodorovna’s heart began beating violently. She made no reply. |
| – Вашу резкую перемену в обращении со мной я объяснял сначала кокетством, – продолжал Кирилин, – теперь же вижу, что вы просто не умеете обращаться с порядочными людьми. Вам просто хотелось поиграть мной, как с этим мальчишкой-армянином, но я порядочный человек и требую, чтобы со мной поступали, как с порядочным человеком. Итак, я к вашим услугам… | “The abrupt change in your behaviour to me I put down at first to coquetry,” Kirilin went on; “now I see that you don’t know how to behave with gentlemanly people. You simply wanted to play with me, as you are playing with that wretched Armenian boy; but I’m a gentleman and I insist on being treated like a gentleman. And so I am at your service. . . .” |
| – У меня тоска… – сказала Надежда Федоровна я заплакала и, чтобы скрыть слезы, отвернулась. | “I’m miserable,” said Nadyezhda Fyodorovna beginning to cry, and to hide her tears she turned away. |
| – У меня тоже тоска, но что же из этого следует? Кирилин помолчал немного и сказал отчетливо, с расстановкой: | “I’m miserable too,” said Kirilin, “but what of that?” Kirilin was silent for a space, then he said distinctly and emphatically: |
| – Я повторяю, сударыня, что если вы не дадите мне сегодня свидания, то сегодня же я сделаю скандал. | “I repeat, madam, that if you do not give me an interview this evening, I’ll make a scandal this very evening.” |
| – Отпустите меня сегодня, – сказала Надежда Федоровна и не узнала своего голоса, до такой степени он был жалобен и тонок. | “Let me off this evening,” said Nadyezhda Fyodorovna, and she did not recognise her own voice, it was so weak and pitiful. |
| – Я должен проучить вас… Извините за грубый тон, но мне необходимо проучить вас. Да-с, к сожалению, я должен проучить вас. Я требую два свидания: сегодня и завтра. Послезавтра вы совершенно свободны и можете идти на все четыре стороны с кем вам угодно. Сегодня и завтра. | “I must give you a lesson. . . . Excuse me for the roughness of my tone, but it’s necessary to give you a lesson. Yes, I regret to say I must give you a lesson. I insist on two interviews—to-day and to-morrow. After to-morrow you are perfectly free and can go wherever you like with any one you choose. To-day and to-morrow.” |
| Надежда Федоровна подошла к своей калитке и остановилась. | Nadyezhda Fyodorovna went up to her gate and stopped. |
| – Отпустите меня! – шептала она, дрожа всем телом и не видя перед собою в потемках ничего, кроме белого кителя. – Вы правы, я ужасная женщина… я виновата, по отпустите… Я вас прошу… – она дотронулась до его холодной руки и вздрогнула, – я вас умоляю… | “Let me go,” she murmured, trembling all over and seeing nothing before her in the darkness but his white tunic. “You’re right: I’m a horrible woman. . . . I’m to blame, but let me go . . . I beg you.” She touched his cold hand and shuddered. “I beseech you. . . .” |
| – Увы! – вздохнул Кирилин. – Увы! Не в моих планах отпускать вас, я только хочу проучить вас, дать понять, и к тому же, мадам, я слишком мало верю женщинам. | “Alas!” sighed Kirilin, “alas! it’s not part of my plan to let you go; I only mean to give you a lesson and make you realise. And what’s more, madam, I’ve too little faith in women.” |
| – У меня тоска… | “I’m miserable. . . .” |
| Надежда Федоровна прислушалась к ровному шуму моря, поглядела на небо, усыпанное звездами, и ей захотелось скорее покончить все и отделаться от проклятого ощущения жизни с ее морем, звездами, мужчинами, лихорадкой… | Nadyezhda Fyodorovna listened to the even splash of the sea, looked at the sky studded with stars, and longed to make haste and end it all, and get away from the cursed sensation of life, with its sea, stars, men, fever. |
| – Только не у меня дома… – сказала она холодно. – Уведите меня куда-нибудь. | “Only not in my home,” she said coldly. “Take me somewhere else.” |
| – Пойдемте к Мюридову. Самое лучшее. | “Come to Muridov’s. That’s better.” |
| – Где это? | “Where’s that?” |
| – Около старого вала. | “Near the old wall.” |
| Она быстро пошла по улице и потом повернула в переулок, который вел к горам. Было темно. Кое-где на мостовой лежали бледные световые полосы от освещенных окон, и ей казалось, что она, как муха, то попадает в чернила, то опять выползает из них на свет. Кирилин шел за нею. На одном месте он споткнулся, едва не упал и засмеялся. | She walked quickly along the street and then turned into the side-street that led towards the mountains. It was dark. There were pale streaks of light here and there on the pavement, from the lighted windows, and it seemed to her that, like a fly, she kept falling into the ink and crawling out into the light again. At one point he stumbled, almost fell down and burst out laughing. |
| “Он пьян… – подумала Надежда Федоровна. – Все равно… все равно… Пусть”. | “He’s drunk,” thought Nadyezhda Fyodorovna. “Never mind. . . . Never mind. . . . So be it.” |
| Ачмианов тоже скоро простился с компанией и потел вслед за Надеждой Федоровной, чтобы пригласить ее покататься на лодке. Он подошел к ее дому и посмотрел через палисадник: окна были открыты настежь, огня не было. | Atchmianov, too, soon took leave of the party and followed Nadyezhda Fyodorovna to ask her to go for a row. He went to her house and looked over the fence: the windows were wide open, there were no lights. |
| – Надежда Федоровна! – позвал он. Прошла минута. Он опять позвал. | “Nadyezhda Fyodorovna!” he called. A moment passed, he called again. |
| – Кто там? – послышался голос Ольги. | “Who’s there?” he heard Olga’s voice. |
| – Надежда Федоровна дома? | “Is Nadyezhda Fyodorovna at home?” |
| – Нету. Еще не приходила. | “No, she has not come in yet.” |
| “Странно… Очень странно, – подумал Ачмианов, начиная чувствовать сильное беспокойство. – Она пошла домой…” | “Strange . . . very strange,” thought Atchmianov, feeling very uneasy. “She went home. . . .” |
| Он прошелся по бульвару, потом по улице и заглянул в окна к Шешковскому. Лаевский без сюртука сидел у стола и внимательно смотрел в карты. | He walked along the boulevard, then along the street, and glanced in at the windows of Sheshkovsky’s. Laevsky was sitting at the table without his coat on, looking attentively at his cards. |
| – Странно, странно… – пробормотал Ачмианов, и при воспоминании об истерике, которая была с Лаевским, ему стало стыдно. – Если она не дома, то где же? | “Strange, strange,” muttered Atchmianov, and remembering Laevsky’s hysterics, he felt ashamed. “If she is not at home, where is she?” |
| Он опять пошел к квартире Надежды Федоровны и посмотрел на темные окна. | He went to Nadyezhda Fyodorovna’s lodgings again, and looked at the dark windows. |
| “Это обман, обман…” – думал он вспоминая, что она же сама, встретясь с ним сегодня в полдень у Битюговых, обещала вместе кататься вечером на лодке. | “It’s a cheat, a cheat . . .” he thought, remembering that, meeting him at midday at Marya Konstantinovna’s, she had promised to go in a boat with him that evening. |
| Окна в том доме, где жил Кирилин, были темпы, и у ворот на лавочке сидел городовой и спал. Ачмианову, когда он посмотрел на окна и на городового, стало все ясно. Он решил идти домой и пошел, но очутился опять около квартиры Надежды Федоровны. Тут он сел на лавочку и снял шляпу, чувствуя, что его голова горит от ревности и обиды. | The windows of the house where Kirilin lived were dark, and there was a policeman sitting asleep on a little bench at the gate. Everything was clear to Atchmianov when he looked at the windows and the policeman. He made up his mind to go home, and set off in that direction, but somehow found himself near Nadyezhda Fyodorovna’s lodgings again. He sat down on the bench near the gate and took off his hat, feeling that his head was burning with jealousy and resentment. |
| В городской церкви били часы только два раза в сутки: в полдень и в полночь. Вскоре после того, как они пробили полночь, послышались торопливые шаги. | The clock in the town church only struck twice in the twenty-four hours—at midday and midnight. Soon after it struck midnight he heard hurried footsteps. |
| – Значит, завтра вечером опять у Мюридова! – услышал Ачмианов и узнал голос Кирилина. – В восемь часов. До свиданья-c! | “To-morrow evening, then, again at Muridov’s,” Atchmianov heard, and he recognised Kirilin’s voice. “At eight o’clock; good-bye!” |
| Около палисадника показалась Надежда Федоровна. Не замечая, что на лавочке сидит Ачмианов, она прошла тенью мимо него, отворила калитку и, оставив ее отпертою, вошла в дом. У себя в комнате она зажгла свечу, быстро разделась, но не легла в постель, а опустилась перед стулом на колени, обняла его и припала к нему лбом. | Nadyezhda Fyodorovna made her appearance near the garden. Without noticing that Atchmianov was sitting on the bench, she passed beside him like a shadow, opened the gate, and leaving it open, went into the house. In her own room she lighted the candle and quickly undressed, but instead of getting into bed, she sank on her knees before a chair, flung her arms round it, and rested her head on it. |
| Лаевский вернулся домой в третьем часу. | It was past two when Laevsky came home. |
| XV | XV |
| Решив лгать не сразу, а по частям, Лаевский на другой день, во втором часу, пошел к Самойленку попросить денег, чтобы уехать непременно в субботу. После вчерашней истерики, которая к тяжелому состоянию его души прибавила еще острое чувство стыда, оставаться в городе было немыслимо. Если Самойленко будет настаивать на своих условиях, думал он, то можно будет согласиться на них и взять деньги, а завтра, в самый час отъезда, сказать, что Надежда Федоровна отказалась ехать; с вечера ее можно будет уговорить, что все это делается для ее же пользы. Если же Самойленко, находящийся под очевидным влиянием фон Корена, совершенно откажет в деньгах или предложит какие-нибудь новые условия, то он, Лаевский, сегодня же уедет на грузовом пароходе или даже на паруснике, в Новый Афон или Новороссийск, пошлет оттуда матери унизительную телеграмму и будет жить там до тех пор, пока мать не вышлет ему на дорогу. | Having made up his mind to lie, not all at once but piecemeal, Laevsky went soon after one o’clock next day to Samoylenko to ask for the money that he might be sure to get off on Saturday. After his hysterical attack, which had added an acute feeling of shame to his depressed state of mind, it was unthinkable to remain in the town. If Samoylenko should insist on his conditions, he thought it would be possible to agree to them and take the money, and next day, just as he was starting, to say that Nadyezhda Fyodorovna refused to go. He would be able to persuade her that evening that the whole arrangement would be for her benefit. If Samoylenko, who was obviously under the influence of Von Koren, should refuse the money altogether or make fresh conditions, then he, Laevsky, would go off that very evening in a cargo vessel, or even in a sailing-boat, to Novy Athon or Novorossiisk, would send from there an humiliating telegram, and would stay there till his mother sent him the money for the journey. |
| Придя к Самойленку, он застал в гостиной фон Корена. Зоолог только что пришел обедать и, по обыкновению, раскрыв альбом, рассматривал мужчин в цилиндрах и дам в чепцах. | When he went into Samoylenko’s, he found Von Koren in the drawing-room. The zoologist had just arrived for dinner, and, as usual, was turning over the album and scrutinising the gentlemen in top-hats and the ladies in caps. |
| “Как некстати, – подумал Лаевский, увидев его. – Он может помешать”. | “How very unlucky!” thought Laevsky, seeing him. “He may be in the way. |
| – Здравствуйте! | Good-morning.” |
| – Здравствуйте, – ответил фон Корен, не глядя на него. | “Good-morning,” answered Von Koren, without looking at him. |
| – Александр Давидыч дома? | “Is Alexandr Daviditch at home?” |
| – Да. В кухне. | “Yes, in the kitchen.” |
| Лаевский пошел в кухню, но, увидев в дверь, что Самойленко занят салатом, вернулся в гостиную и сел. В присутствии зоолога он всегда чувствовал неловкость, а теперь боялся, что придется говорить об истерике. Прошло больше минуты в молчании. Фон Кореи вдруг поднял глаза на Лаевского и спросил: | Laevsky went into the kitchen, but seeing from the door that Samoylenko was busy over the salad, he went back into the drawing-room and sat down. He always had a feeling of awkwardness in the zoologist’s presence, and now he was afraid there would be talk about his attack of hysterics. There was more than a minute of silence. Von Koren suddenly raised his eyes to Laevsky and asked: |
| – Как вы себя чувствуете после вчерашнего? | “How do you feel after yesterday?” |
| – Превосходно, – ответил Лаевский, краснея. – В сущности, ведь ничего не было особенного… | “Very well indeed,” said Laevsky, flushing. “It really was nothing much. . . .” |
| – До вчерашнего дня я полагал, что истерика бывает только у дам, и потому думал сначала, что у вас пляска святого Витта. | “Until yesterday I thought it was only ladies who had hysterics, and so at first I thought you had St. Vitus’s dance.” |
| Лаевский заискивающе улыбнулся и подумал: | Laevsky smiled ingratiatingly, and thought: |
| “Как это неделикатно с его стороны. Ведь он отлично знает, что мне тяжело…” | “How indelicate on his part! He knows quite well how unpleasant it is for me. . . .” |
| – Да, смешная была история, – сказал он, продолжая улыбаться. – Я сегодня все утро смеялся. Курьезно в истерическом припадке то, что знаешь, что он нелеп, и смеешься над ним в душе и в то же время рыдаешь. В наш нервный век мы рабы своих нервов; они наши хозяева и делают с нами, что хотят. Цивилизация в этом отношении оказала нам медвежью услугу… | “Yes, it was a ridiculous performance,” he said, still smiling. “I’ve been laughing over it the whole morning. What’s so curious in an attack of hysterics is that you know it is absurd, and are laughing at it in your heart, and at the same time you sob. In our neurotic age we are the slaves of our nerves; they are our masters and do as they like with us. Civilisation has done us a bad turn in that way. . . .” |
| Лаевский говорил, и ему было неприятно, что фон Корен серьезно и внимательно слушает его и глядит на него внимательно, не мигая, точно изучает; и досадно ему было на себя за то, что, несмотря на свою нелюбовь к фон Корену, он никак не мог согнать со своего лица заискивающей улыбки. | As Laevsky talked, he felt it disagreeable that Von Koren listened to him gravely, and looked at him steadily and attentively as though studying him; and he was vexed with himself that in spite of his dislike of Von Koren, he could not banish the ingratiating smile from his face. |
| – Хотя, надо сознаться, – продолжал он, – были ближайшие причины для припадка и довольно-таки основательные. В последнее время мое здоровье сильно пошатнулось. Прибавьте к этому скуку, постоянное безденежье… отсутствие людей и общих интересов… Положение хуже губернаторского. | “I must admit, though,” he added, “that there were immediate causes for the attack, and quite sufficient ones too. My health has been terribly shaky of late. To which one must add boredom, constantly being hard up . . . the absence of people and general interests . . . . My position is worse than a governor’s.” |
| – Да, ваше положение безвыходно, – сказал фон Корен. | “Yes, your position is a hopeless one,” answered Von Koren. |
| Эти покойные, холодные слова, содержавшие в себе не то насмешку, не то непрошеное пророчество, оскорбили Лаевского. Он вспомнил вчерашний взгляд зоолога, полный насмешки и гадливости, помолчал немного и спросил, уже не улыбаясь: | These calm, cold words, implying something between a jeer and an uninvited prediction, offended Laevsky. He recalled the zoologist’s eyes the evening before, full of mockery and disgust. He was silent for a space and then asked, no longer smiling: |
| – А вам откуда известно мое положение? | “How do you know anything of my position?” |
| – Вы только что говорили о нем сами, да и ваши друзья принимают в вас такое горячее участие, что целый день только и слышишь, что о вас. | “You were only just speaking of it yourself. Besides, your friends take such a warm interest in you, that I am hearing about you all day long.” |
| – Какие друзья? Самойленко, что ли? | “What friends? Samoylenko, I suppose?” |
| – Да, и он. | “Yes, he too.” |
| – Я попросил бы Александра Давидыча и вообще моих друзей поменьше обо мне заботиться. | “I would ask Alexandr Daviditch and my friends in general not to trouble so much about me.” |
| – Вот идет Самойленко, попросите его, чтобы он о вас поменьше заботился. | “Here is Samoylenko; you had better ask him not to trouble so much about you.” |
| – Я не понимаю вашего тона… – пробормотал Лаевский; его охватило такое чувство, как будто он сейчас только понял, что зоолог ненавидит его, презирает и издевается над ним и что зоолог самый злейший и непримиримый враг его. – Приберегите этот топ для кого-нибудь другого, – сказал он тихо, не имея сил говорить громко от ненависти, которая уже теснила ему грудь и шею, как вчера желание смеяться. | “I don’t understand your tone,” Laevsky muttered, suddenly feeling as though he had only just realised that the zoologist hated and despised him, and was jeering at him, and was his bitterest and most inveterate enemy. “Keep that tone for some one else,” he said softly, unable to speak aloud for the hatred with which his chest and throat were choking, as they had been the night before with laughter. |
| Вошел Самойленко, без сюртука, потный и багровый от кухонной духоты. | Samoylenko came in in his shirt-sleeves, crimson and perspiring from the stifling kitchen. |
| – А, ты здесь? – сказал он. – Здравствуй, голубчик. Ты обедал? Не церемонься, говори: обедал? | “Ah, you here?” he said. “Good-morning, my dear boy. Have you had dinner? Don’t stand on ceremony. Have you had dinner?” |
| – Александр Давидыч, – сказал Лаевский, вставая, – если я обращался к тебе с какой-нибудь интимной просьбой, то это не значило, что я освобождал тебя от обязанности быть скромным и уважать чужие тайны. | “Alexandr Daviditch,” said Laevsky, standing up, “though I did appeal to you to help me in a private matter, it did not follow that I released you from the obligation of discretion and respect for other people’s private affairs.” |
| – Что такое? – удивился Самойленко. | “What’s this?” asked Samoylenko, in astonishment. |
| – Если у тебя нет денег, – продолжал Лаевский, возвышая голос и от волнения переминаясь с ноги на ногу, – то не давай, откажи, но зачем благовестить в каждом переулке о том, что мое положение безвыходно и прочее? Этих благодеяний и дружеских услуг, когда делают на копейку, а говорят на рубль, я терпеть не могу! Можешь хвастать своими благодеяниями, сколько тебе угодно, но никто не давал тебе права разоблачать мои тайны! | “If you have no money,” Laevsky went on, raising his voice and shifting from one foot to the other in his excitement, “don’t give it; refuse it. But why spread abroad in every back street that my position is hopeless, and all the rest of it? I can’t endure such benevolence and friend’s assistance where there’s a shilling-worth of talk for a ha’p’orth of help! You can boast of your benevolence as much as you please, but no one has given you the right to gossip about my private affairs!” |
| – Какие тайны? – спросил Самойленко, недоумевая и начиная сердиться. – Если ты пришел ругаться, то уходи. После придешь! | “What private affairs?” asked Samoylenko, puzzled and beginning to be angry. “If you’ve come here to be abusive, you had better clear out. You can come again afterwards!” |
| Он вспомнил правило, что когда гневаешься на ближнего, то начни мысленно считать до ста и успокоишься; и он начал быстро считать. | He remembered the rule that when one is angry with one’s neighbour, one must begin to count a hundred, and one will grow calm again; and he began rapidly counting. |
| – Прошу вас обо мне не заботиться! – продолжал Лаевский. – Не обращайте на меня внимания. И кому какое дело до меня и до того, как я живу? Да, я хочу уехать! Да, я делаю долги, пью, живу с чужой женой, у меня истерика, я пошл, не так глубокомыслен, как некоторые, по кому какое дело до этого? Уважайте личность! | “I beg you not to trouble yourself about me,” Laevsky went on. “Don’t pay any attention to me, and whose business is it what I do and how I live? Yes, I want to go away. Yes, I get into debt, I drink, I am living with another man’s wife, I’m hysterical, I’m ordinary. I am not so profound as some people, but whose business is that? Respect other people’s privacy.” |
| – Ты, братец, извини, – сказал Самойленко, сосчитав до тридцати пяти, – но… | “Excuse me, brother,” said Samoylenko, who had counted up to thirty-five, “but . . .” |
| – Уважайте личность! – перебил его Лаевский. – Эти постоянные разговоры на чужой счет, охи да ахи, постоянные выслеживания, подслушивания, эти сочувствия дружеские… к черту! Мне дают деньги взаймы и предлагают условия, как мальчишке! Меня третируют, как черт знает что! Ничего я не желаю! – крикнул Лаевский, шатаясь от волнения и боясь, как бы с ним опять не приключилась истерика. “Значит, в субботу я не уеду”, – мелькнуло у него в мыслях. – Ничего я не желаю! Только прошу, пожалуйста, избавить меня от опеки. Я не мальчишка и не сумасшедший и прошу снять с меня этот надзор! | “Respect other people’s individuality!” interrupted Laevsky. “This continual gossip about other people’s affairs, this sighing and groaning and everlasting prying, this eavesdropping, this friendly sympathy . . . damn it all! They lend me money and make conditions as though I were a schoolboy! I am treated as the devil knows what! I don’t want anything,” shouted Laevsky, staggering with excitement and afraid that it might end in another attack of hysterics. “I shan’t get away on Saturday, then,” flashed through his mind. “I want nothing. All I ask of you is to spare me your protecting care. I’m not a boy, and I’m not mad, and I beg you to leave off looking after me.” |
| Вошел дьякон и, увидев Лаевского, бледного, размахивающего руками и обращающегося со своею странною речью к портрету князя Воронцова, остановился около двери как вкопанный. | The deacon came in, and seeing Laevsky pale and gesticulating, addressing his strange speech to the portrait of Prince Vorontsov, stood still by the door as though petrified. |
| – Постоянные заглядывания в мою душу, – продолжал Лаевский, – оскорбляют во мне человеческое достоинство, и я прошу добровольных сыщиков прекратить свое шпионство! Довольно! | “This continual prying into my soul,” Laevsky went on, “is insulting to my human dignity, and I beg these volunteer detectives to give up their spying! Enough!” |
| – Что ты… что ты сказал? – спросил Самойленко, сосчитав до ста, багровея и подходя к Лаевскому. | “What’s that . . . what did you say?” said Samoylenko, who had counted up to a hundred. He turned crimson and went up to Laevsky. |
| – Довольно! – повторил Лаевский, задыхаясь и беря фуражку. | “It’s enough,” said Laevsky, breathing hard and snatching up his cap. |
| – Я русский врач, дворянин и статский советник! – сказал с расстановкой Самойленко. – Шпионом я никогда не был и никому не позволю себя оскорблять! – крикнул он дребезжащим голосом, делая ударение на последнем слове. – Замолчать! | “I’m a Russian doctor, a nobleman by birth, and a civil councillor,” said Samoylenko emphatically. “I’ve never been a spy, and I allow no one to insult me!” he shouted in a breaking voice, emphasising the last word. “Hold your tongue!” |
| Дьякон, никогда не видавший доктора таким величественным, надутым, багровым и страшным, зажал рот, выбежал в переднюю и покатился там со смеху. Словно в тумане, Лаевский видел, как фон Корен встал и, заложив руки в карманы панталон, остановился в такой позе, как будто ждал, что будет дальше; эта покойная поза показалась Лаевскому в высшей степени дерзкой и оскорбительной. | The deacon, who had never seen the doctor so majestic, so swelling with dignity, so crimson and so ferocious, shut his mouth, ran out into the entry and there exploded with laughter. As though through a fog, Laevsky saw Von Koren get up and, putting his hands in his trouser-pockets, stand still in an attitude of expectancy, as though waiting to see what would happen. This calm attitude struck Laevsky as insolent and insulting to the last degree. |
| – Извольте взять ваши слова назад! – крикнул Самойленко. | “Kindly take back your words,” shouted Samoylenko. |
| Лаевский, уже не помнивший, какие он слова говорил, отвечал: | Laevsky, who did not by now remember what his words were, answered: |
| – Оставьте меня в покое! Я ничего не хочу! Я хочу только, чтобы вы и немецкие выходцы из жидов оставили меня в покое! Иначе я приму меры! Я драться буду! | “Leave me alone! I ask for nothing. All I ask is that you and German upstarts of Jewish origin should let me alone! Or I shall take steps to make you! I will fight you!” |
| – Теперь понятно, – сказал фон Корен, выходя из-за стола. – Господину Лаевскому хочется перед отъездом поразвлечься дуэлью. Я могу доставить вам это удовольствие. Господин Лаевский, я принимаю ваш вызов. | “Now we understand,” said Von Koren, coming from behind the table. “Mr. Laevsky wants to amuse himself with a duel before he goes away. I can give him that pleasure. Mr. Laevsky, I accept your challenge.” |
| – Вызов? – проговорил тихо Лаевский, подходя к зоологу и глядя с ненавистью на его смуглый лоб и курчавые волосы. – Вызов? Извольте! Я ненавижу вас! Ненавижу! | “A challenge,” said Laevsky, in a low voice, going up to the zoologist and looking with hatred at his swarthy brow and curly hair. “A challenge? By all means! I hate you! I hate you!” |
| – Очень рад. Завтра утром пораньше около Кербалая, со всеми подробностями в вашем вкусе. А теперь убирайтесь. | “Delighted. To-morrow morning early near Kerbalay’s. I leave all details to your taste. And now, clear out!” |
| – Ненавижу! – говорил Лаевский тихо, тяжело дыша. – Давно ненавижу! Дуэль! Да! | “I hate you,” Laevsky said softly, breathing hard. “I have hated you a long while! A duel! Yes!” |
| – Убери его, Александр Давидыч, а то я уйду, – сказал фон Корен. – Он меня укусит. | “Get rid of him, Alexandr Daviditch, or else I’m going,” said Von Koren. “He’ll bite me.” |
| Покойный тон фон Корена охладил доктора; он как-то вдруг пришел в себя, образумился, взял обеими руками Лаевского за талию и, отводя его от зоолога, забормотал ласковым, дрожащим от волнения голосом: | Von Koren’s cool tone calmed the doctor; he seemed suddenly to come to himself, to recover his reason; he put both arms round Laevsky’s waist, and, leading him away from the zoologist, muttered in a friendly voice that shook with emotion: |
| – Друзья мои… хорошие, добрые… Погорячились, и будет… и будет… Друзья мои… | “My friends . . . dear, good . . . you’ve lost your tempers and that’s enough . . . and that’s enough, my friends.” |
| Услышав мягкий, дружеский голос, Лаевский почувствовал, что в его жизни только что произошло что-то небывалое, чудовищное, как будто его чуть было не раздавил поезд; он едва не заплакал, махнул рукой и выбежал из комнаты. | Hearing his soft, friendly voice, Laevsky felt that something unheard of, monstrous, had just happened to him, as though he had been nearly run over by a train; he almost burst into tears, waved his hand, and ran out of the room. |
| “Испытать на себе чужую ненависть, выказать себя перед ненавидящим человеком в самом жалком, презренном, беспомощном виде. – боже мой, как это тяжело! – думал он немного погодя, сидя в павильоне и чувствуя точно ржавчину на теле от только что испытанной чужой ненависти. – Как это грубо, боже мой!” | “To feel that one is hated, to expose oneself before the man who hates one, in the most pitiful, contemptible, helpless state. My God, how hard it is!” he thought a little while afterwards as he sat in the pavilion, feeling as though his body were scarred by the hatred of which he had just been the object. “How coarse it is, my God!” |
| Холодная вода с коньяком подбодрила его. Он с ясностью представил себе покойное, надменное лицо фон Корена, его вчерашний взгляд, рубаху, похожую на ковер, голос, белые руки, и тяжелая ненависть, страстная, голодная, заворочалась в его груди и потребовала удовлетворения. В мыслях он повалил фон Корена на землю и стал топтать его ногами. Он вспоминал в мельчайшие подробностях все происшедшее и удивлялся, как эти он мог заискивающе улыбаться ничтожному человеку и вообще дорожить мнением мелких, никому не известных людишек, живущих в ничтожнейшем городе, которого, кажется, нет даже на карте и о котором в Петербурге не знает ни один порядочный человек. Если бы этот городишко вдруг провалился или сгорел, то телеграмму об этом прочли бы в России с такою же скукой, как объявление о продаже подержанной мебели. Убить завтра фон Корена или оставить его в живых – это все равно, одинаково бесполезно и неинтересно. Выстрелить в ногу или в руку, ранить, потом посмеяться над ним, и как насекомое с оторванной ножкой теряется в траве, так пусть он со своим глухим страданием затеряется после в толпе таких же ничтожных людей, как он сам. | Cold water with brandy in it revived him. He vividly pictured Von Koren’s calm, haughty face; his eyes the day before, his shirt like a rug, his voice, his white hand; and heavy, passionate, hungry hatred rankled in his breast and clamoured for satisfaction. In his thoughts he felled Von Koren to the ground, and trampled him underfoot. He remembered to the minutest detail all that had happened, and wondered how he could have smiled ingratiatingly to that insignificant man, and how he could care for the opinion of wretched petty people whom nobody knew, living in a miserable little town which was not, it seemed, even on the map, and of which not one decent person in Petersburg had heard. If this wretched little town suddenly fell into ruins or caught fire, the telegram with the news would be read in Russia with no more interest than an advertisement of the sale of second-hand furniture. Whether he killed Von Koren next day or left him alive, it would be just the same, equally useless and uninteresting. Better to shoot him in the leg or hand, wound him, then laugh at him, and let him, like an insect with a broken leg lost in the grass—let him be lost with his obscure sufferings in the crowd of insignificant people like himself. |
| Лаевский пошел к Шешковскому, рассказал ему обо всем и пригласил его в секунданты; потом оба они отправились к начальнику почтово-телеграфной конторы, пригласили и его в секунданты и остались у него обедать. За обедом много шутили и смеялись; Лаевский подтрунивал над тем, что он почти совсем не умеет стрелять, и называл себя королевским стрелком и Вильгельмом Теллем. | Laevsky went to Sheshkovsky, told him all about it, and asked him to be his second; then they both went to the superintendent of the postal telegraph department, and asked him, too, to be a second, and stayed to dinner with him. At dinner there was a great deal of joking and laughing. Laevsky made jests at his own expense, saying he hardly knew how to fire off a pistol, calling himself a royal archer and William Tell. |
| – Надо этого господина проучить… – говорил он. После обеда сели играть в карты. Лаевский играл, пил вино и думал, что дуэль вообще глупа и бестолкова, так как она не решает вопроса, а только осложняет его, но что без нее иногда нельзя обойтись. Например, в данном случае: ведь не подашь же на фон Корена мировому! И предстоящая дуэль еще тем хороша, что после нее ему уж нельзя будет оставаться в городе. Он слегка опьянел, развлекся картами и чувствовал себя хорошо. | “We must give this gentleman a lesson . . .” he said. After dinner they sat down to cards. Laevsky played, drank wine, and thought that duelling was stupid and senseless, as it did not decide the question but only complicated it, but that it was sometimes impossible to get on without it. In the given case, for instance, one could not, of course, bring an action against Von Koren. And this duel was so far good in that it made it impossible for Laevsky to remain in the town afterwards. He got a little drunk and interested in the game, and felt at ease. |
| Но когда зашло солнце и стало темно, им овладело беспокойство. Это был не страх перед смертью, потому что в нем, пока он обедал и играл в карты, сидела почему-то уверенность, что дуэль кончится ничем; это был страх перед чем-то неизвестным, что должно случиться завтра утром первый раз в его жизни, и страх перед наступающей ночью… Он знал, что ночь будет длинная, бессонная и что придется думать не об одном только фон Корене и его ненависти, но и о той горе лжи, которую ему предстояло пройти и обойти которую у него не было сил и уменья. Похоже было на то, как будто он заболел внезапно; он потерял вдруг всякий интерес к картам и людям, засуетился и стал просить, чтобы его отпустили домой. Ему хотелось поскорее лечь в постель, не двигаться и приготовить свои мысли к ночи. Шешковский и почтовый чиновник проводили его и отправились к фон Корену, чтобы поговорить насчет дуэли. | But when the sun had set and it grew dark, he was possessed by a feeling of uneasiness. It was not fear at the thought of death, because while he was dining and playing cards, he had for some reason a confident belief that the duel would end in nothing; it was dread at the thought of something unknown which was to happen next morning for the first time in his life, and dread of the coming night. . . . He knew that the night would be long and sleepless, and that he would have to think not only of Von Koren and his hatred, but also of the mountain of lies which he had to get through, and which he had not strength or ability to dispense with. It was as though he had been taken suddenly ill; all at once he lost all interest in the cards and in people, grew restless, and began asking them to let him go home. He was eager to get into bed, to lie without moving, and to prepare his thoughts for the night. Sheshkovsky and the postal superintendent saw him home and went on to Von Koren’s to arrange about the duel. |
| Около своей квартиры Лаевский встретил Ачмианова. Молодой человек запыхался и был возбужден. | Near his lodgings Laevsky met Atchmianov. The young man was breathless and excited. |
| – А я вас ищу, Иван Андреич! – сказал он. – Прошу вас, пойдемте скорее… | “I am looking for you, Ivan Andreitch,” he said. “I beg you to come quickly. . . .” |
| – Куда? | “Where?” |
| – Вас желает видеть один незнакомый вам господин, который имеет до вас очень важное дело. Он убедительно просит вас прийти на минутку. Ему нужно о чем-то поговорить с вами… Для него это все равно как жизнь. или смерть… | “Some one wants to see you, some one you don’t know, about very important business; he earnestly begs you to come for a minute. He wants to speak to you of something. . . . For him it’s a question of life and death. . . .” |
| Волнуясь, Ачмианов проговорил это с сильным армянским акцентом, так что у него вышло не “жизнь”, а “”жизень”. | In his excitement Atchmianov spoke in a strong Armenian accent. |
| – Кто он такой? – спросил Лаевский. | “Who is it?” asked Laevsky. |
| – Он просил не говорить его имени. | “He asked me not to tell you his name.” |
| – Скажите ему, что я занят. Завтра, если угодно… | “Tell him I’m busy; to-morrow, if he likes. . . .” |
| – Как можно! – испугался Ачмианов. – Он хочет сказать вам такое очень важное для вас… очень важное! Если не пойдете, то случится несчастье. | “How can you!” Atchmianov was aghast. “He wants to tell you something very important for you . . . very important! If you don’t come, something dreadful will happen.” |
| – Странно… – пробормотал Лаевский, не понимая, почему Ачмианов так возбужден и какие это тайны могут быть в скучном, никому не нужном городишке. – Странно, – повторил он в раздумье. – Впрочем, пойдемте. Все равно. | “Strange . . .” muttered Laevsky, unable to understand why Atchmianov was so excited and what mysteries there could be in this dull, useless little town. “Strange,” he repeated in hesitation. “Come along, though; I don’t care.” |
| Ачмианов быстро пошел вперед, а он за ним. Прошли по улице, потом переулком. | Atchmianov walked rapidly on ahead and Laevsky followed him. They walked down a street, then turned into an alley. |
| – Как это скучно, – сказал Лаевский. | “What a bore this is!” said Laevsky. |
| – Сейчас, сейчас… Близко. | “One minute, one minute . . . it’s near.” |
| Около старого вала они прошли узким переулком между двумя огороженными пустырями, затем вошли в какой-то большой двор и направились к небольшому домику. | Near the old rampart they went down a narrow alley between two empty enclosures, then they came into a sort of large yard and went towards a small house. |
| – Это дом Мюридова, что ли? – спросил Лаевский. | “That’s Muridov’s, isn’t it?” asked Laevsky. |
| – Да. | “Yes.” |
| – Но зачем мы идем задворками, не понимаю? Могли бы и улицей. Там ближе… | “But why we’ve come by the back yards I don’t understand. We might have come by the street; it’s nearer. . . .” |
| – Ничего, ничего… | “Never mind, never mind. . . .” |
| Лаевскому показалось также странным, что Ачмианов повел его к черному ходу и замахал ему рукой, как бы приглашая его идти потише и молчать. | It struck Laevsky as strange, too, that Atchmianov led him to a back entrance, and motioned to him as though bidding him go quietly and hold his tongue. |
| – Сюда, сюда… – сказал Ачмианов, осторожно отворяя дверь и входя в сени на цыпочках. – Тише, тише, прошу вас… Могут услышать. | “This way, this way . . .” said Atchmianov, cautiously opening the door and going into the passage on tiptoe. “Quietly, quietly, I beg you . . . they may hear.” |
| Он прислушался, тяжело перевел дух и сказал шепотом: | He listened, drew a deep breath and said in a whisper: |
| – Отворите вот эту дверь и войдите… Не бойтесь. Лаевский, недоумевая, отворил дверь и вошел в комнату с низким потолком и занавешенными окнами. На столе стояла свеча. | “Open that door, and go in . . . don’t be afraid.” Laevsky, puzzled, opened the door and went into a room with a low ceiling and curtained windows. There was a candle on the table. |
| – Кого нужно? – спросил кто-то в соседней комнате. – Ты, Мюридка? | “What do you want?” asked some one in the next room. “Is it you, Muridov?” |
| Лаевский повернул в эту комнату и увидел Кирилина, а рядом с ним Надежду Федоровну. | Laevsky turned into that room and saw Kirilin, and beside him Nadyezhda Fyodorovna. |
| Он не слышал, что ему сказали, попятился назад и не заметил, как очутился на улице. Ненависть к фон Корену и беспокойство – все исчезло из души. Идя домой, он неловко размахивал правой рукой и внимательно смотрел себе под ноги, стараясь идти по гладкому. Дома, в кабинете, он, потирая руки и угловато поводя плечами и шеей, как будто ему было тесно в пиджаке и сорочке, прошелся из угла в угол, потом зажег свечу и сел за стол… | He didn’t hear what was said to him; he staggered back, and did not know how he found himself in the street. His hatred for Von Koren and his uneasiness—all had vanished from his soul. As he went home he waved his right arm awkwardly and looked carefully at the ground under his feet, trying to step where it was smooth. At home in his study he walked backwards and forwards, rubbing his hands, and awkwardly shrugging his shoulders and neck, as though his jacket and shirt were too tight; then he lighted a candle and sat down to the table. . . . |
| XVI | XVI |
| – Гуманитарные науки, о которых вы говорите, тогда только будут удовлетворять человеческую мысль, когда в движении своем они встретятся с точными науками и пойдут с ними рядом. Встретятся ли они под микроскопом, или в монологах нового Гамлета, или в повой религии, я не знаю, по думаю, что земля покроется ледяной корой раньше, чем это случится. Самое стойкое и живучее из всех гуманитарных знаний, это, конечно, учение Христа, но посмотрите, как даже оно различно понимается! Одни учат, чтобы мы любили всех ближних, и делают при этом исключение для солдат, преступников и безумных: первых они разрешают убивать на войне, вторых изолировать или казнить, а третьим запрещают вступление в брак. Другие толкователи учат любить всех ближних без исключения, не различая плюсов и минусов. По их учению, если к вам приходит бугорчатый, или убийца, или эпилептик и сватает вашу дочь – отдавайте; если кретины идут войной на физически и умственно здоровых – подставляйте головы. Эта проповедь любви ради любви, как искусства для искусства, если бы могла иметь силу, в конце концов привела бы человечество к полному вымиранию, и таким образом совершилось бы грандиознейшее из злодейств, какие когда-либо бывали: на земле. Толкований очень много, а если их много, то серьезная мысль не удовлетворяется ни одним из них, и к массе всех толкований спешит прибавить свое собственное. Поэтому никогда не ставьте вопроса, как вы говорите, на философскую или так называемую христианскую почву; этим вы только отдаляетесь от решения вопроса. | “The ‘humane studies’ of which you speak will only satisfy human thought when, as they advance, they meet the exact sciences and progress side by side with them. Whether they will meet under a new microscope, or in the monologues of a new Hamlet, or in a new religion, I do not know, but I expect the earth will be covered with a crust of ice before it comes to pass. Of all humane learning the most durable and living is, of course, the teaching of Christ; but look how differently even that is interpreted! Some teach that we must love all our neighbours but make an exception of soldiers, criminals, and lunatics. They allow the first to be killed in war, the second to be isolated or executed, and the third they forbid to marry. Other interpreters teach that we must love all our neighbours without exception, with no distinction of plus or minus . According to their teaching, if a consumptive or a murderer or an epileptic asks your daughter in marriage, you must let him have her. If crêtins go to war against the physically and mentally healthy, don’t defend yourselves. This advocacy of love for love’s sake, like art for art’s sake, if it could have power, would bring mankind in the long run to complete extinction, and so would become the vastest crime that has ever been committed upon earth. There are very many interpretations, and since there are many of them, serious thought is not satisfied by any one of them, and hastens to add its own individual interpretation to the mass. For that reason you should never put a question on a philosophical or so-called Christian basis; by so doing you only remove the question further from solution.” |
| Дьякон внимательно выслушал зоолога, подумал и спросил: | The deacon listened to the zoologist attentively, thought a little, and asked: |
| – Нравственный закон, который свойственен каждому из людей, философы выдумали или же его бог создал вместе с телом? | “Have the philosophers invented the moral law which is innate in every man, or did God create it together with the body?” |
| – Не знаю. Но этот закон до такой степени общ для всех пародов и эпох, что, мне кажется, его следует признать органически связанным с человеком. Он не выдуман, а есть и будет. Я не скажу вам, что его увидят когда-нибудь под микроскопом, но органическая связь его уже доказывается очевидностью: серьезное страдание мозга и все так называемые душевные болезни выражаются прежде всего в извращении нравственного закона, насколько мне известно. | “I don’t know. But that law is so universal among all peoples and all ages that I fancy we ought to recognise it as organically connected with man. It is not invented, but exists and will exist. I don’t tell you that one day it will be seen under the microscope, but its organic connection is shown, indeed, by evidence: serious affections of the brain and all so-called mental diseases, to the best of my belief, show themselves first of all in the perversion of the moral law.” |
| – Хорошо-с. Значит, как желудок хочет есть, так нравственное чувство хочет, чтобы мы любили своих ближних. Так? Но естественная природа наша по себялюбию противится голосу совести и разума, и потому возникает много головоломных вопросов. К кому же мы должны обращаться за разрешением этих вопросов, если вы не велите ставить их на философскую почву? | “Good. So then, just as our stomach bids us eat, our moral sense bids us love our neighbours. Is that it? But our natural man through self-love opposes the voice of conscience and reason, and this gives rise to many brain-racking questions. To whom ought we to turn for the solution of those questions if you forbid us to put them on the philosophic basis?” Akirill.com |
| – Обратитесь к тем немногим точным знаниям, какие у нас есть. Доверьтесь очевидности и логике фактов. Правда, это скучно, но зато не так зыбко и расплывчато, как философия. Нравственный закон, положим, требует, чтобы вы любили людей. Что ж? Любовь должна заключаться в устранении всего того, что так или иначе вредит людям и угрожает им опасностью в настоящем и будущем. Наши знания и очевидность говорят вам, что человечеству грозит опасность со стороны нравственно и физически ненормальных. Если так, то боритесь с ненормальными. Если вы не в силах возвысить их до нормы, то у вас хватит силы и уменья обезвредить их, то есть уничтожить. | “Turn to what little exact science we have. Trust to evidence and the logic of facts. It is true it is but little, but, on the other hand, it is less fluid and shifting than philosophy. The moral law, let us suppose, demands that you love your neighbour. Well? Love ought to show itself in the removal of everything which in one way or another is injurious to men and threatens them with danger in the present or in the future. Our knowledge and the evidence tells us that the morally and physically abnormal are a menace to humanity. If so you must struggle against the abnormal; if you are not able to raise them to the normal standard you must have strength and ability to render them harmless—that is, to destroy them.” |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 21 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 21, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
Duel, by Anton Chekhov
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 