Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Дуэль – Антон Чехов
| Дуэль – Антон Чехов | Duel, by Anton Chekhov |
| < < < | > > > |
| Глава XVI | Chapter XVI |
| – Значит, любовь в том, чтобы сильный побеждал слабого? | “So love consists in the strong overcoming the weak.” |
| – Несомненно. | “Undoubtedly.” |
| – Но ведь сильные распяли господа нашего Иисуса Христа! – сказал горячо дьякон. | “But you know the strong crucified our Lord Jesus Christ,” said the deacon hotly. |
| – В том-то и дело, что распяли его не сильные, а слабые. Человеческая культура ослабила и стремится свести к нулю борьбу за существование и подбор; отсюда быстрое размножение слабых и преобладание их над сильными. Вообразите, что вам удалось внушить пчелам гуманные идеи в их неразработанной, рудиментарной форме. Что произойдет от этого? Трутни, которых нужно убивать, останутся в живых, будут съедать мед, развращать и душить пчел- в результате преобладание слабых над сильными и вырождение последних. То же самое происходит теперь и с человечеством: слабые гнетут сильных. У дикарей, которых еще не коснулась культура. самый сильный, мудрый и самый нравственный идет впереди; он вождь и владыка. А мы, культурные, распяли Христа и продолжаем его распинать. Значит, у нас чего-то недостает… И это “что-то” мы должны восстановить у себя, иначе конца не будет этим недоразумениям. | “The fact is that those who crucified Him were not the strong but the weak. Human culture weakens and strives to nullify the struggle for existence and natural selection; hence the rapid advancement of the weak and their predominance over the strong. Imagine that you succeeded in instilling into bees humanitarian ideas in their crude and elementary form. What would come of it? The drones who ought to be killed would remain alive, would devour the honey, would corrupt and stifle the bees, resulting in the predominance of the weak over the strong and the degeneration of the latter. The same process is taking place now with humanity; the weak are oppressing the strong. Among savages untouched by civilisation the strongest, cleverest, and most moral takes the lead; he is the chief and the master. But we civilised men have crucified Christ, and we go on crucifying Him, so there is something lacking in us. . . . And that something one ought to raise up in ourselves, or there will be no end to these errors.” |
| – Но какой у вас есть критериум для различения сильных и слабых? | “But what criterion have you to distinguish the strong from the weak?” Akirill.com |
| – Знание и очевидность. Бугорчатых и золотушных узнают по их болезням, а безнравственных и сумасшедших по поступкам. | “Knowledge and evidence. The tuberculous and the scrofulous are recognised by their diseases, and the insane and the immoral by their actions.” |
| – Но ведь возможны ошибки! | “But mistakes may be made!” |
| – Да, но нечего бояться промочить ноги, когда угрожает потоп. | “Yes, but it’s no use to be afraid of getting your feet wet when you are threatened with the deluge!” |
| – Это философия, – засмеялся дьякон. | “That’s philosophy,” laughed the deacon. |
| – Нисколько. Вы до такой степени испорчены вашей семинарской философией, что во всем хотите видеть один только туман. Отвлеченные науки, которыми набита ваша молодая голова, потому и называются отвлеченными, что они отвлекают ваш ум от очевидности. Смотрите в глаза черту прямо, и если он черт, то и говорите, что это черт, а не лезьте к Канту или к Гегелю за объяснениями. | “Not a bit of it. You are so corrupted by your seminary philosophy that you want to see nothing but fog in everything. The abstract studies with which your youthful head is stuffed are called abstract just because they abstract your minds from what is obvious. Look the devil straight in the eye, and if he’s the devil, tell him he’s the devil, and don’t go calling to Kant or Hegel for explanations.” |
| Зоолог помолчал и продолжал: | The zoologist paused and went on: |
| – Дважды два есть четыре, а камень есть камень. Завтра вот у нас дуэль. Мы с вами будем говорить, что это глупо и нелепо, что дуэль уже отжила свой век, что аристократическая дуэль ничем по существу не отличается от пьяной драки в кабаке, а все-таки мы не остановимся, поедем и будем драться. Есть, значит, сила, которая сильнее наших рассуждений. Мы кричим, что война – это разбой, варварство, ужас, братоубийство, мы без обморока не можем видеть крови; но стоит только французам или немцам оскорбить нас, как мы тотчас же почувствуем подъем духа, самым искренним образом закричим “ура” и бросимся на врага, вы будете призывать на наше оружие благословение божие, и паша доблесть будет вызывать всеобщий, и притом искренний, восторг. Опять-таки, значит, есть сила, которая если не выше, то сильнее нас и нашей философии. Мы не можем остановить ее так же, как вот этой тучи, которая подвигается из-за моря. Не лицемерьте же, не показывайте ей кукиша в кармане и не говорите: “Ах, глупо! ах, устарело! ах, не согласно с Писанием! о, а глядите ей прямо в глаза, признавайте ее разумную законность, и когда она, например, хочет уничтожить хилое, золотушное, развращенное племя, то не мешайте ей вашими пилюлями и цитатами из дурно понятого Евангелия. У Лескова есть совестливый Данила, который нашел за городом прокаженного и кормит и греет его во имя любви и Христа. Если бы этот Данила в самом деле любил людей, то он оттащил бы прокаженного подальше от города и бросил РЮ в ров, а сам пошел бы служить здоровым. Христос, надеюсь, заповедал нам любовь разумную, осмысленную и полезную. | “Twice two’s four, and a stone’s a stone. Here to-morrow we have a duel. You and I will say it’s stupid and absurd, that the duel is out of date, that there is no real difference between the aristocratic duel and the drunken brawl in the pot-house, and yet we shall not stop, we shall go there and fight. So there is some force stronger than our reasoning. We shout that war is plunder, robbery, atrocity, fratricide; we cannot look upon blood without fainting; but the French or the Germans have only to insult us for us to feel at once an exaltation of spirit; in the most genuine way we shout ‘Hurrah!’ and rush to attack the foe. You will invoke the blessing of God on our weapons, and our valour will arouse universal and general enthusiasm. Again it follows that there is a force, if not higher, at any rate stronger, than us and our philosophy. We can no more stop it than that cloud which is moving upwards over the sea. Don’t be hypocritical, don’t make a long nose at it on the sly; and don’t say, ‘Ah, old-fashioned, stupid! Ah, it’s inconsistent with Scripture!’ but look it straight in the face, recognise its rational lawfulness, and when, for instance, it wants to destroy a rotten, scrofulous, corrupt race, don’t hinder it with your pilules and misunderstood quotations from the Gospel. Leskov has a story of a conscientious Danila who found a leper outside the town, and fed and warmed him in the name of love and of Christ. If that Danila had really loved humanity, he would have dragged the leper as far as possible from the town, and would have flung him in a pit, and would have gone to save the healthy. Christ, I hope, taught us a rational, intelligent, practical love.” Akirill.com |
| – Экой вы какой! – засмеялся дьякон. – В Христа же вы не веруете, зачем же вы его так часто упоминаете? | “What a fellow you are!” laughed the deacon. “You don’t believe in Christ. Why do you mention His name so often?” |
| – Нет, верую. Но только, конечно, по-своему, а не по-вашему. Ах, дьякон, дьякон! – засмеялся зоолог; он, взял дьякона за талию и сказал весело: – Ну что ж? Поедем завтра на дуэль? | “Yes, I do believe in Him. Only, of course, in my own way, not in yours. Oh, deacon, deacon!” laughed the zoologist; he put his arm round the deacon’s waist, and said gaily: “Well? Are you coming with us to the duel to-morrow?” |
| – Сан не позволяет, а то бы поехал. | “My orders don’t allow it, or else I should come.” |
| – А что значит – сан? | “What do you mean by ‘orders’?” |
| – Я посвященный. На мне благодать. | “I have been consecrated. I am in a state of grace.” |
| – Ах, дьякон, дьякон, – повторил фон Корен смеясь. – Люблю я с вами разговаривать. | “Oh, deacon, deacon,” repeated Von Koren, laughing, “I love talking to you.” |
| Вы говорите – у вас вера, – сказал дьякон. – Какая это вера? А вот у меня есть дядька-поп, так тот так верит, что когда в засуху идет в поле дождя просить, то берет с собой дождевой зонтик и кожаное пальто, чтобы его на обратном пути дождик не промочил. Вот это вора! Когда он говорит о Христе, так от него сияние идет и все бабы и мужики навзрыд плачут, он бы и тучу эту остановил и всякую бы вашу силу обратил в бегство. Да… Вера горами двигает. | “You say you have faith,” said the deacon. “What sort of faith is it? Why, I have an uncle, a priest, and he believes so that when in time of drought he goes out into the fields to pray for rain, he takes his umbrella and leather overcoat for fear of getting wet through on his way home. That’s faith! When he speaks of Christ, his face is full of radiance, and all the peasants, men and women, weep floods of tears. He would stop that cloud and put all those forces you talk about to flight. Yes . . . faith moves mountains.” |
| Дьякон засмеялся и похлопал зоолога по плечу. | The deacon laughed and slapped the zoologist on the shoulder. |
| – Так-то… – продолжал он. – Вот вы все учите, постигаете пучину моря, разбираете слабых да сильных, книжки пишете и на дуэли вызываете – и все остается на своем месте; а глядите, какой-нибудь слабенький старец святым духом пролепечет одно только слово, или из Аравии прискачет на коне новый Магомет с шашкой, л полетит у вас все вверх тормашкой, и в Европе камня на камне не останется. | “Yes . . .” he went on; “here you are teaching all the time, fathoming the depths of the ocean, dividing the weak and the strong, writing books and challenging to duels—and everything remains as it is; but, behold! some feeble old man will mutter just one word with a holy spirit, or a new Mahomet, with a sword, will gallop from Arabia, and everything will be topsy-turvy, and in Europe not one stone will be left standing upon another.” |
| – Ну, это, дьякон, на небе вилами писано! | “Well, deacon, that’s on the knees of the gods.” |
| – Вера без дел мертва есть, а дела без веры – еще хуже, одна только трата времени, и больше ничего. | “Faith without works is dead, but works without faith are worse still—mere waste of time and nothing more.” |
| На набережной показался доктор. он увидел дьякона и зоолога и подошел к ним. | The doctor came into sight on the sea-front. He saw the deacon and the zoologist, and went up to them. |
| – Кажется, все готово, – оказал он, запыхавшись. – Секундантами будут Говоровский и Бойко. Заедут утром в пять часов. Наворотило-то как! – сказал он, посмотрев на небо. – Ничего не видать. Сейчас дождик будет. | “I believe everything is ready,” he said, breathing hard. “Govorovsky and Boyko will be the seconds. They will start at five o’clock in the morning. How it has clouded over,” he said, looking at the sky. “One can see nothing; there will be rain directly.” |
| – Ты надеюсь, поедешь с нами? – спросил фон Кореи. | “I hope you are coming with us?” said the zoologist. |
| – Нет, боже меня сохрани, я и так замучился. Вместо меня Устимович поедет. Я уже говорил с ним. | “No, God preserve me; I’m worried enough as it is. Ustimovitch is going instead of me. I’ve spoken to him already.” |
| Далеко над морем блеснула молния, и послышались глухие раскаты грома. | Far over the sea was a flash of lightning, followed by a hollow roll of thunder. |
| – Как душно перед грозой! – сказал фон Корен. – Бьюсь об заклад, что ты уже был у Лаевского и плакал у него на груди. | “How stifling it is before a storm!” said Von Koren. “I bet you’ve been to Laevsky already and have been weeping on his bosom.” |
| – Зачем я к нему пойду? – ответил доктор, смутившись. – Вот еще! | “Why should I go to him?” answered the doctor in confusion. “What next?” |
| До захода солнца он несколько раз прошелся по бульвару и по улице в надежде встретиться с Лаевским. Ему было стыдно за свою вспышку и за внезапный порыв доброты, который последовал за этой вспышкой. Он хотел извиниться перед Лаевским в шуточном тоне, пожурить его, успокоить и сказать ему, что дуэль – остатки средневекового варварства, но что само провидение указало им на дуэль как на средство примирения: завтра оба они, прекраснейшие, величайшего ума люди, обменявшись выстрелами, оценят благородство друг друга и сделаются друзьями. Но Лаевский ни разу не встретился. Akirill.com | Before sunset he had walked several times along the boulevard and the street in the hope of meeting Laevsky. He was ashamed of his hastiness and the sudden outburst of friendliness which had followed it. He wanted to apologise to Laevsky in a joking tone, to give him a good talking to, to soothe him and to tell him that the duel was a survival of mediæval barbarism, but that Providence itself had brought them to the duel as a means of reconciliation; that the next day, both being splendid and highly intelligent people, they would, after exchanging shots, appreciate each other’s noble qualities and would become friends. But he could not come across Laevsky. |
| – Зачем я к нему пойду? – повторил Самойленко. – Не я его оскорбил, а он меня. Скажи на милость, за что он на меня набросился? Что я ему дурного сделал? Вхожу в гостиную и вдруг, здорово живешь: шпион! Вот-те на! Ты скажи: с чего у вас началось? Что ты ему сказал? | “What should I go and see him for?” repeated Samoylenko. “I did not insult him; he insulted me. Tell me, please, why he attacked me. What harm had I done him? I go into the drawing-room, and, all of a sudden, without the least provocation: ‘Spy!’ There’s a nice thing! Tell me, how did it begin? What did you say to him?” |
| – Я ему сказал, что его положение безвыходно. И я был прав. Только честные и мошенники могут найти выход из всякого положения, а тот, кто хочет в одно и то же время быть честным и мошенником, не имеет выхода. Однако, господа, уж одиннадцать часов, а завтра нам рано вставать. | “I told him his position was hopeless. And I was right. It is only honest men or scoundrels who can find an escape from any position, but one who wants to be at the same time an honest man and a scoundrel —it is a hopeless position. But it’s eleven o’clock, gentlemen, and we have to be up early to-morrow.” |
| Внезапно налетел ветер; он поднял на набережной пыль, закружил ее вихрем, заревел и заглушил шум моря. | There was a sudden gust of wind; it blew up the dust on the sea-front, whirled it round in eddies, with a howl that drowned the roar of the sea. |
| – Шквал! – сказал дьякон. – Надо идти, а то глаза запорошило. | “A squall,” said the deacon. “We must go in, our eyes are getting full of dust.” |
| Когда пошли, Самойленко вздохнул и сказал, придерживая фуражку: | As they went, Samoylenko sighed and, holding his hat, said: |
| – Должно быть, я не буду нынче спать. | “I suppose I shan’t sleep to-night.” |
| – А ты не волнуйся, – засмеялся зоолог. – Можешь быть покоен, дуэль ничем не кончится. Лаевский великодушно в воздух выстрелит, он иначе не может, а я, должно быть, и совсем стрелять не буду. Попадать под суд из-за Лаевского, терять время – не стоит игра свеч. Кстати, какая ответственность полагается за дуэль? | “Don’t you agitate yourself,” laughed the zoologist. “You can set your mind at rest; the duel will end in nothing. Laevsky will magnanimously fire into the air—he can do nothing else; and I daresay I shall not fire at all. To be arrested and lose my time on Laevsky’s account—the game’s not worth the candle. By the way, what is the punishment for duelling?” |
| – Арест, а в случае смерти противника заключение в крепости до трех лет. | “Arrest, and in the case of the death of your opponent a maximum of three years’ imprisonment in the fortress.” |
| – В Петропавловской? | “The fortress of St. Peter and St. Paul?” |
| – Нет, в военной, кажется. | “No, in a military fortress, I believe.” |
| – Хотя следовало бы проучить этого молодца! Позади на море сверкнула молния и на мгновение осветила крыши домов и горы. Около бульвара приятели разошлись. Когда доктор исчез и потемках и уже стихали его шаги, фон Корен крикнул ему: | “Though this fine gentleman ought to have a lesson!” Behind them on the sea, there was a flash of lightning, which for an instant lighted up the roofs of the houses and the mountains. The friends parted near the boulevard. When the doctor disappeared in the darkness and his steps had died away, Von Koren shouted to him: |
| – Как бы погода не помешала нам завтра! | “I only hope the weather won’t interfere with us to-morrow!” |
| – Чего доброго! А дал бы бог! | “Very likely it will! Please God it may!” |
| – Спокойной ночи! | “Good-night!” |
| – Что – ночь? Что ты говоришь? За шумом ветра и моря и за раскатами грома трудно было расслышать. | “What about the night? What do you say?” In the roar of the wind and the sea and the crashes of thunder, it was difficult to hear. |
| – Ничего! – крикнул зоолог и поспешил домой. | “It’s nothing,” shouted the zoologist, and hurried home. |
| XVII | XVII |
| … в уме, подавленном тоской, | “Upon my mind, weighed down with woe, |
| Теснится тяжких дум избыток; | Crowd thoughts, a heavy multitude: |
| Воспоминание безмолвно предо мной | In silence memory unfolds |
| Свой длинный развивает свиток; | Her long, long scroll before my eyes. |
| И, с отвращением читая жизнь мою. | Loathing and shuddering I curse |
| Я трепещу и проклинаю. | And bitterly lament in vain, |
| И горько жалуюсь и горько слезы лью, | And bitter though the tears I weep |
| Но строк печальных не смываю. | I do not wash those lines away.” |
| Пушкин | PUSHKIN. |
| Убьют ли его завтра утром, или посмеются над ним, то есть оставят ему эту жизнь, он все равно погиб. Убьет ли себя с отчаяния и стыда эта опозоренная женщина, или будет влачить свое жалкое существование, она все равно погибла… | Whether they killed him next morning, or mocked at him—that is, left him his life—he was ruined, anyway. Whether this disgraced woman killed herself in her shame and despair, or dragged on her pitiful existence, she was ruined anyway. |
| Так думал Лаевский, сидя за столом поздно вечером и все еще продолжая потирать руки. Окно вдруг отворилось и хлопнуло, в комнату ворвался сильный ветер, и бумаги полетели со стола. Лаевский запер окно и нагнулся, чтобы собрать с полу бумаги. Он чувствовал в своем теле что-то новое, какую-то неловкость, которой раньше не было, и не узнавал своих движений; ходил он несмело, тыча в стороны локтями и подергивая плечами, а когда сел за стол, то опять стал потирать руки. Тело его потеряло гибкость. | So thought Laevsky as he sat at the table late in the evening, still rubbing his hands. The windows suddenly blew open with a bang; a violent gust of wind burst into the room, and the papers fluttered from the table. Laevsky closed the windows and bent down to pick up the papers. He was aware of something new in his body, a sort of awkwardness he had not felt before, and his movements were strange to him. He moved timidly, jerking with his elbows and shrugging his shoulders; and when he sat down to the table again, he again began rubbing his hands. His body had lost its suppleness. |
| Накануне смерти надо писать к близким людям. Лаевский помнил об этом. Он взял перо и написал дрожащим почерком: | On the eve of death one ought to write to one’s nearest relation. Laevsky thought of this. He took a pen and wrote with a tremulous hand: |
| “Матушка!” | “Mother!” |
| Он хотел написать матери, чтобы она во имя милосердного бога, в которого она верует, дала бы приют и согрела лаской несчастную, обесчещенную им женщину, одинокую, нищую и слабую, чтобы она забыла и простила все, все, все и жертвою хотя отчасти искупила страшный грех сына; но он вспомнил, как его мать, полная, грузная старуха, в кружевном чепце, выходит утром из дома в сад, а за нею идет приживалка с болонкой, как мать кричит повелительным голосом на садовника и на прислугу и как гордо, надменно ее лицо, – он вспомнил об этом и зачеркнул написанное слово. | He wanted to write to beg his mother, for the sake of the merciful God in whom she believed, that she would give shelter and bring a little warmth and kindness into the life of the unhappy woman who, by his doing, had been disgraced and was in solitude, poverty, and weakness, that she would forgive and forget everything, everything, everything, and by her sacrifice atone to some extent for her son’s terrible sin. But he remembered how his mother, a stout, heavily-built old woman in a lace cap, used to go out into the garden in the morning, followed by her companion with the lap-dog; how she used to shout in a peremptory way to the gardener and the servants, and how proud and haughty her face was—he remembered all this and scratched out the word he had written. |
| Во всех трех окнах ярко блеснула молния, и вслед за этим раздался оглушительный, раскатистый удар грома, сначала глухой, а потом грохочущий и с треском, и такой сильный, что зазвенели в окнах стекла. Лаевский встал, подошел к окну и припал лбом к стеклу. На дворе была сильная, красивая гроза. На горизонте молнии белыми лентами непрерывно бросались из туч в море и освещали на далекое пространство высокие черные волны. И справа, и слева, и, вероятно, также над домом, сверкали молнии. | There was a vivid flash of lightning at all three windows, and it was followed by a prolonged, deafening roll of thunder, beginning with a hollow rumble and ending with a crash so violent that all the window-panes rattled. Laevsky got up, went to the window, and pressed his forehead against the pane. There was a fierce, magnificent storm. On the horizon lightning-flashes were flung in white streams from the storm-clouds into the sea, lighting up the high, dark waves over the far-away expanse. And to right and to left, and, no doubt, over the house too, the lightning flashed. |
| – Гроза! – прошептал Лаевский; он чувствовал желание молиться кому-нибудь или чему-нибудь, хотя бы молнии или тучам. – Милая гроза! | “The storm!” whispered Laevsky; he had a longing to pray to some one or to something, if only to the lightning or the storm-clouds. “Dear storm!” |
| Он вспомнил, как в детстве во время грозы он с непокрытой головой выбегал в сад, а за ним гнались две беловолосые девочки с голубыми глазами, и их мочил дождь; они хохотали от восторга, но когда раздавался сильный удар грома, девочки доверчиво прижимались я мальчику, он крестился и спешил читать: “Свят, свят, свят…” О, куда вы ушли, в каком вы море утонули, зачатки прекрасной, чистой жизни? Грозы уж он не боится и природы не любит, бога у него нет, все доверчивые девочки, каких он знал когда-либо, уже сгублены им я его сверстниками, в родном саду он за всю свою жизнь не посадил ни одного деревца и не вырастил ни одной травки, а живя среди живых, не спас ни одной мухи, а только разрушал, губил и лгал, лгал… | He remembered how as a boy he used to run out into the garden without a hat on when there was a storm, and how two fair-haired girls with blue eyes used to run after him, and how they got wet through with the rain; they laughed with delight, but when there was a loud peal of thunder, the girls used to nestle up to the boy confidingly, while he crossed himself and made haste to repeat: “Holy, holy, holy. . . .” Oh, where had they vanished to! In what sea were they drowned, those dawning days of pure, fair life? He had no fear of the storm, no love of nature now; he had no God. All the confiding girls he had ever known had by now been ruined by him and those like him. All his life he had not planted one tree in his own garden, nor grown one blade of grass; and living among the living, he had not saved one fly; he had done nothing but destroy and ruin, and lie, lie. . . . |
| “Что в моем прошлом не порок?” – спрашивал он себя, стараясь уцепиться за какое-нибудь светлое воспоминание как падающий в пропасть цепляется за кусты. | “What in my past was not vice?” he asked himself, trying to clutch at some bright memory as a man falling down a precipice clutches at the bushes. |
| Гимназия? Университет? Но это обман. Он учился дурно и забыл то, чему его учили. Служение обществу? Это тоже обман, потому что на службе он ничего не делал, жалованье получал даром и служба его – это гнусное казнокрадство, за которое не отдают под суд. | School? The university? But that was a sham. He had neglected his work and forgotten what he had learnt. The service of his country? That, too, was a sham, for he did nothing in the Service, took a salary for doing nothing, and it was an abominable swindling of the State for which one was not punished. |
| Истина не нужна была ему и он не искал ее, его совесть, околдованная пороком и ложью, спала или молчала; он, как чужой или нанятый с другой планеты, не участвовал в общей жизни людей, был равнодушен к их страданиям, идеям, религиям, знаниям, исканиям, борьбе, он не сказал людям ни одного доброго слова, не написал ни одной полезной, непошлой строчки, не сделал людям ни на одни грош, а только ел их хлеб, пил их вино, увозил их жен, жил их мыслями и, чтобы оправдать свою презренную, паразитную жизнь перед ними и самим собой, всегда старался придавать себе такой вид, как будто он выше и лучше их. Ложь, ложь и ложь… | He had no craving for truth, and had not sought it; spellbound by vice and lying, his conscience had slept or been silent. Like a stranger, like an alien from another planet, he had taken no part in the common life of men, had been indifferent to their sufferings, their ideas, their religion, their sciences, their strivings, and their struggles. He had not said one good word, not written one line that was not useless and vulgar; he had not done his fellows one ha’p’orth of service, but had eaten their bread, drunk their wine, seduced their wives, lived on their thoughts, and to justify his contemptible, parasitic life in their eyes and in his own, he had always tried to assume an air of being higher and better than they. Lies, lies, lies. . . . |
| Он ясно вспомнил то, что видел вечером в доме Мюридова, и ему было невыносимо жутко от омерзения и тоски. Кирилин и Ачмианов отвратительны, но ведь они продолжали то, что он начал; они его сообщники и ученики. У молодой, слабой женщины, которая доверяла ему больше, чем брату, он отнял мужа, круг знакомых и родину и завез ее сюда – в зной, в лихорадку и в скуку; изо дня в день она, как зеркало, должна была отражать в себе его праздность, порочность и ложь – и этим, только этим наполнялась ее жизнь, слабая, вялая, жалкая; потом он пресытился ею, возненавидел, но не хватило мужества бросить, и он старался все крепче опутать ее лганьем, как паутиной… Остальное доделали эти люди. | He vividly remembered what he had seen that evening at Muridov’s, and he was in an insufferable anguish of loathing and misery. Kirilin and Atchmianov were loathsome, but they were only continuing what he had begun; they were his accomplices and his disciples. This young weak woman had trusted him more than a brother, and he had deprived her of her husband, of her friends and of her country, and had brought her here—to the heat, to fever, and to boredom; and from day to day she was bound to reflect, like a mirror, his idleness, his viciousness and falsity—and that was all she had had to fill her weak, listless, pitiable life. Then he had grown sick of her, had begun to hate her, but had not had the pluck to abandon her, and he had tried to entangle her more and more closely in a web of lies. . . . These men had done the rest. |
| Лаевский то садился у стола, то опять отходил к окну; он то тушил свечу, то опять зажигал ее. Он вслух проклинал себя, плакал, жаловался, просил прощения; несколько раз в отчаянии подбегал он к столу и писал: | Laevsky sat at the table, then got up and went to the window; at one minute he put out the candle and then he lighted it again. He cursed himself aloud, wept and wailed, and asked forgiveness; several times he ran to the table in despair, and wrote: |
| “Матушка!” | “Mother!” |
| Кроме матери, у него не было никого родных и близких; но как могла помочь ему мать? И где она? Он хотел бежать к Надежде Федоровне, чтобы пасть к ее ногам, целовать ее руки и ноги, умолять о прощении, но она была его жертвой, и он боялся ее, точно она умерла. | Except his mother, he had no relations or near friends; but how could his mother help him? And where was she? He had an impulse to run to Nadyezhda Fyodorovna, to fall at her feet, to kiss her hands and feet, to beg her forgiveness; but she was his victim, and he was afraid of her as though she were dead. |
| – Погибла жизнь! – бормотал он, потирая руки. – Зачем же я еще жив, боже мой!.. | “My life is ruined,” he repeated, rubbing his hands. “Why am I still alive, my God! . . .” |
| Он столкнул с неба свою тусклую звезду, она закатилась, и след ее смешался с ночною тьмой; она уже на вернется на небо, потому что жизнь дается только один раз и не повторяется. Если бы можно было вернуть прошлые дни и годы, он ложь в них заменил бы правдой, праздность – трудом, скуку – радостью, он вернул бы чистоту тем, у кого взял ее, нашел бы бога и справедливость, но это так же невозможно, как закатившуюся звезду вернуть опять на небо. И оттого что это невозможно, он приходил в отчаяние. | He had cast out of heaven his dim star; it had fallen, and its track was lost in the darkness of night. It would never return to the sky again, because life was given only once and never came a second time. If he could have turned back the days and years of the past, he would have replaced the falsity with truth, the idleness with work, the boredom with happiness; he would have given back purity to those whom he had robbed of it. He would have found God and goodness, but that was as impossible as to put back the fallen star into the sky, and because it was impossible he was in despair. |
| Когда прошла гроза, он сидел у открытого окна и покойно думал о том, что будет с ним. Фон Кореи, вероятно, убьет его. Ясное, холодное миросозерцание этого человека допускает уничтожение хилых и негодных; если же оно изменит в решительную минуту, то помогут ему ненависть и чувство гадливости, какие возбуждает в нем Лаевский. Если же он промахнется, или, для того чтобы посмеяться над ненавистным противником, только ранит его, или выстрелит в воздух, то что тогда делать? Куда идти? | When the storm was over, he sat by the open window and thought calmly of what was before him. Von Koren would most likely kill him. The man’s clear, cold theory of life justified the destruction of the rotten and the useless; if it changed at the crucial moment, it would be the hatred and the repugnance that Laevsky inspired in him that would save him. If he missed his aim or, in mockery of his hated opponent, only wounded him, or fired in the air, what could he do then? Where could he go? |
| – Ехать в Петербург? – спрашивал себя Лаевский. – Но это значило бы снова начать старую жизнь, которую я проклинаю. И кто ищет спасения в перемене места, как перелетная птица, тот ничего не найдет, так как для него земля везде одинакова. Искать спасения в людях? В ком искать и как? Доброта и великодушие Самойленка так же мало спасительны, как смешливость дьякона или ненависть фон Корена. Спасения надо искать только в себе самом, а если не найдешь, то к чему терять время, надо убить себя, вот и все… | “Go to Petersburg?” Laevsky asked himself. But that would mean beginning over again the old life which he cursed. And the man who seeks salvation in change of place like a migrating bird would find nothing anywhere, for all the world is alike to him. Seek salvation in men? In whom and how? Samoylenko’s kindness and generosity could no more save him than the deacon’s laughter or Von Koren’s hatred. He must look for salvation in himself alone, and if there were no finding it, why waste time? He must kill himself, that was all. . . . |
| Послышался шум экипажа. Уже светало. Коляска проехала мимо. повернула и, скрипя колесами по мокрому песку, остановилась около дома. В коляске сидели двое. | He heard the sound of a carriage. It was getting light. The carriage passed by, turned, and crunching on the wet sand, stopped near the house. There were two men in the carriage. |
| – Погодите, я сейчас! – сказал им Лаевский в окно. – Я не сплю. Разве уже пора? | “Wait a minute; I’m coming directly,” Laevsky said to them out of the window. “I’m not asleep. Surely it’s not time yet?” |
| – Да. Четыре часа. Пока доедем… | “Yes, it’s four o’clock. By the time we get there . . . .” |
| Лаевский надел пальто и фуражку, взял в карман папирос и остановился в раздумье; ему казалось, что нужно было сделать еще что-то, на улице тихо разговаривали секунданты и фыркали лошади, и эти звуки в раннее сырое утро, когда все спят и чуть брезжит небо, наполнили душу Лаевского унынием, похожим на дурное предчувствие. Он постоял немного в раздумье и пошел в спальню. | Laevsky put on his overcoat and cap, put some cigarettes in his pocket, and stood still hesitating. He felt as though there was something else he must do. In the street the seconds talked in low voices and the horses snorted, and this sound in the damp, early morning, when everybody was asleep and light was hardly dawning in the sky, filled Laevsky’s soul with a disconsolate feeling which was like a presentiment of evil. He stood for a little, hesitating, and went into the bedroom. |
| Надежда Федоровна лежала в своей постели, вытянувшись, окутанная с головою в плед; она не двигалась и напоминала, особенно головою, египетскую мумию. Глядя на нее молча, Лаевский мысленно попросил у нее прощения и подумал, что если небо не пусто и в самом деле там есть бог, то он сохранит ее; если же бога нет, то пусть она погибнет, жить ей незачем. | Nadyezhda Fyodorovna was lying stretched out on the bed, wrapped from head to foot in a rug. She did not stir, and her whole appearance, especially her head, suggested an Egyptian mummy. Looking at her in silence, Laevsky mentally asked her forgiveness, and thought that if the heavens were not empty and there really were a God, then He would save her; if there were no God, then she had better perish—there was nothing for her to live for. |
| Она вдруг вскочила и села в постели. Подняв свое бледное лицо и глядя с ужасом на Лаевского, она спросила: | All at once she jumped up, and sat up in bed. Lifting her pale face and looking with horror at Laevsky, she asked: |
| – Это ты? Гроза прошла? | “Is it you? Is the storm over?” |
| – Прошла. | “Yes.” |
| Она вспомнила, положила обе руки на голову и вздрогнула всем телом. | She remembered; put both hands to her head and shuddered all over. |
| – Как мне тяжело! – проговорила она. – Если б ты знал, как мне тяжело! Я ждала, – продолжала она, жмурясь, – что ты убьешь меня или прогонишь из дому под дождь и грозу, а ты медлишь… медлишь… | “How miserable I am!” she said. “If only you knew how miserable I am! I expected,” she went on, half closing her eyes, “that you would kill me or turn me out of the house into the rain and storm, but you delay . . . delay . . .” |
| Он порывисто и крепко обнял ее, осыпал поцелуями ее колени и руки, потом, когда она что-то бормотала ему и вздрагивала от воспоминаний, он пригладил ее волосы и, всматриваясь ей в лицо, понял, что эта несчастная, порочная женщина для него единственный близкий, родной и незаменимый человек. | Warmly and impulsively he put his arms round her and covered her knees and hands with kisses. Then when she muttered something and shuddered with the thought of the past, he stroked her hair, and looking into her face, realised that this unhappy, sinful woman was the one creature near and dear to him, whom no one could replace. |
| Когда он, выйдя из дому, садился в коляску, ему хотелось вернуться домой живым. | When he went out of the house and got into the carriage he wanted to return home alive. |
| XVIII | XVIII |
| Дьякон встал, оделся, взял свою толстую суковатую палку и тихо вышел из дому. Было темно, и дьякон в первые минуты, когда пошел по улице, не видел даже своей белой палки; на небе не было ни одной звезды, и походило на то, что опять будет дождь. Пахло мокрым песком и морем. | The deacon got up, dressed, took his thick, gnarled stick and slipped quietly out of the house. It was dark, and for the first minute when he went into the street, he could not even see his white stick. There was not a single star in the sky, and it looked as though there would be rain again. There was a smell of wet sand and sea. |
| “Пожалуй, не напали бы чеченцы”, – думал дьякон, слушая, как его палка стучала о мостовую и как звонко и одиноко раздавался в ночной тишине этот стук. | “It’s to be hoped that the mountaineers won’t attack us,” thought the deacon, hearing the tap of the stick on the pavement, and noticing how loud and lonely the taps sounded in the stillness of the night. |
| Выйдя за город, он стал видеть и дорогу и свою палку; на черном небе кое-где показались мутные пятна и скоро выглянула одна звезда и робко заморгала своим одним глазом. Дьякон шел по высокому каменистому берегу и не видел моря; оно засыпало внизу, и невидимые волны его лениво и тяжело ударялись о берег и точно вздыхали: уф! И как медленно! Ударилась одна волна, дьякон успел сосчитать восемь шагов, тогда ударилась другая, через шесть шагов третья. Так же точно не было Ничего видно, и в потемках слышался ленивый, сонный шум моря, слышалось бесконечно далекое, невообразимое время, когда бог носился над хаосом. | When he got out of town, he began to see both the road and his stick. Here and there in the black sky there were dark cloudy patches, and soon a star peeped out and timidly blinked its one eye. The deacon walked along the high rocky coast and did not see the sea; it was slumbering below, and its unseen waves broke languidly and heavily on the shore, as though sighing “Ouf!” and how slowly! One wave broke—the deacon had time to count eight steps; then another broke, and six steps; later a third. As before, nothing could be seen, and in the darkness one could hear the languid, drowsy drone of the sea. One could hear the infinitely faraway, inconceivable time when God moved above chaos. |
| Дьякону стало жутко. Он подумал о том, как бы бог не наказал его за то, что он водит компанию с неверующими и даже идет смотреть на их дуэль. Дуэль будет пустяковая, бескровная, смешная, но как бы то ни было, она – зрелище языческое и присутствовать на ней духовному лицу совсем неприлично. Он остановился и подумал: не вернуться ли? Но сильное, беспокойное, любопытство взяло верх над сомнениями, и он пошел дальше. | The deacon felt uncanny. He hoped God would not punish him for keeping company with infidels, and even going to look at their duels. The duel would be nonsensical, bloodless, absurd, but however that might be, it was a heathen spectacle, and it was altogether unseemly for an ecclesiastical person to be present at it. He stopped and wondered—should he go back? But an intense, restless curiosity triumphed over his doubts, and he went on. |
| “Они хотя неверующие, но добрые люди и спасутся”, – успокаивал он себя. – Обязательно спасутся! – сказал он вслух, закуривая папиросу. | “Though they are infidels they are good people, and will be saved,” he assured himself. “They are sure to be saved,” he said aloud, lighting a cigarette. |
| Какою мерою нужно измерять достоинства людей, чтобы судить о них справедливо? Дьякон вспомнил своего врага, инспектора духовного училища, который и в бога воровал, и на дуэлях не дрался, и жил в целомудрии, но когда-то кормил дьякона хлебом с песком и однажды едва не оторвал ему уха. Если человеческая жизнь сложилась так немудро, что этого жестокого и нечестного инспектора, кравшего казенную муку, все уважали и молились в училище о здравии его и спасении, то справедливо ли сторониться таких людей, как фон Корен и Лаевский, только потому, что они неверующие? Дьякон стал решать этот вопрос, но ему вспомнилось, какая смешная фигура была сегодня у Самойленка, и это прервало течение его мыслей. Сколько завтра будет смеху! Дьякон воображал, как он засядет под куст и будет подсматривать, а когда завтра за обедом фон Корен начнет хвастать, то он, дьякон, со смехом станет рассказывать ему все подробности дуэли. | By what standard must one measure men’s qualities, to judge rightly of them? The deacon remembered his enemy, the inspector of the clerical school, who believed in God, lived in chastity, and did not fight duels; but he used to feed the deacon on bread with sand in it, and on one occasion almost pulled off the deacon’s ear. If human life was so artlessly constructed that every one respected this cruel and dishonest inspector who stole the Government flour, and his health and salvation were prayed for in the schools, was it just to shun such men as Von Koren and Laevsky, simply because they were unbelievers? The deacon was weighing this question, but he recalled how absurd Samoylenko had looked yesterday, and that broke the thread of his ideas. What fun they would have next day! The deacon imagined how he would sit under a bush and look on, and when Von Koren began boasting next day at dinner, he, the deacon, would begin laughing and telling him all the details of the duel. |
| “Откуда вы все знаете?” – спросит зоолог. “То-то вот и есть. Дома сидел, а знаю”. | “How do you know all about it?” the zoologist would ask. “Well, there you are! I stayed at home, but I know all about it.” |
| Хорошо бы описать дуэль в смешном виде. Тесть будет читать и смеяться, тестя же кашей не корми, а только расскажи или напиши ему что-нибудь смешное. | It would be nice to write a comic description of the duel. His father-in-law would read it and laugh. A good story, told or written, was more than meat and drink to his father-in-law. |
| Открылась долина Желтой речки. От дождя речка стала шире и злее, и уж она не ворчала, как прежде, а ревела. Начинался рассвет. Серое тусклое утро, и облака, бежавшие на запад, чтобы догнать грозовую тучу, и горы, опоясанные туманом, и мокрые деревья – все показалось дьякону некрасивым и сердитым. Он умылся из ручья, прочел утренние молитвы, и захотелось ему чаю и горячих пышек со сметаной, которые каждое утро подают у тестя к столу. Вспомнилась ему дьяконица и “Невозвратное”, которое она играет на фортепиано. Что она за женщина? Дьякона познакомили, сосватали и женили на ней в одну неделю; пожил он с нею меньше месяца, и его командировали сюда, так что он и не разобрал до сих пор, что она за человек. А все-таки без нее скучновато. “Надо ей письмишко написать…” – думал он. Флаг на духане размок от дождя и повис, и сам духан с мокрой крышей казался темнее и ниже, чем он был раньше. Около дверей стояла арба; Кербалай, каких-то два абхазца и молодая татарка в шароварах, должно быть же, на или дочь Кербалая, выносили из духана мешки с чем-то и клали их в арбу на кукурузовую солому. Около арбы, опустив головы, стояла пара ослов. Уложив мешки, абхазцы и татарка стали накрывать их сверху соломой, а Кербалай принялся поспешно запрягать ослов. “Контрабанда, пожалуй”, – подумал дьякон. Вот поваленное дерево с высохшими иглами, вот черное пятно от костра. Припомнился пикник со всеми его подробностями, огонь, пение абхазцев, сладкие мечты об архиерействе и крестном ходе… Черная речка от дождя стала чернее и шире. Дьякон осторожно прошел по жидкому мостику, до которого уже дохватывали грязные волны своими гривами, и взобрался по лесенке в сушильню. | The valley of the Yellow River opened before him. The stream was broader and fiercer for the rain, and instead of murmuring as before, it was raging. It began to get light. The grey, dingy morning, and the clouds racing towards the west to overtake the storm-clouds, the mountains girt with mist, and the wet trees, all struck the deacon as ugly and sinister. He washed at the brook, repeated his morning prayer, and felt a longing for tea and hot rolls, with sour cream, which were served every morning at his father-in-law’s. He remembered his wife and the “Days past Recall,” which she played on the piano. What sort of woman was she? His wife had been introduced, betrothed, and married to him all in one week: he had lived with her less than a month when he was ordered here, so that he had not had time to find out what she was like. All the same, he rather missed her.“I must write her a nice letter . . .” he thought. The flag on the duhan hung limp, soaked by the rain, and the duhan itself with its wet roof seemed darker and lower than it had been before. Near the door was standing a cart; Kerbalay, with two mountaineers and a young Tatar woman in trousers—no doubt Kerbalay’s wife or daughter—were bringing sacks of something out of the duhan, and putting them on maize straw in the cart. Near the cart stood a pair of asses hanging their heads. When they had put in all the sacks, the mountaineers and the Tatar woman began covering them over with straw, while Kerbalay began hurriedly harnessing the asses. “Smuggling, perhaps,” thought the deacon. Here was the fallen tree with the dried pine-needles, here was the blackened patch from the fire. He remembered the picnic and all its incidents, the fire, the singing of the mountaineers, his sweet dreams of becoming a bishop, and of the Church procession. . . . The Black River had grown blacker and broader with the rain. The deacon walked cautiously over the narrow bridge, which by now was reached by the topmost crests of the dirty water, and went up through the little copse to the drying-shed. |
| “Славная голова! – думал он, растягиваясь на соломе и вспоминая о фон Корене. – Хорошая голова, дай бог здоровья. Только в нем жестокость есть…” | “A splendid head,” he thought, stretching himself on the straw, and thinking of Von Koren. “A fine head—God grant him health; only there is cruelty in him. . . .” |
| За что он ненавидит Лаевского, а тот его? За что они будут драться на дуэли? Если бы они с детства знали такую нужду, как дьякон, если бы они воспитывались и среде невежественных, черствых сердцем, алчных до нажйвы, попрекающих куском хлеба, грубых и неотесанных в обращении, плюющих на пол и отрыгивающих за обедом и во время молитвы, если бы они с детства не были избалованы хорошей обстановкой жизни и избранным трутом людей, то как бы они ухватились друг за друга, как бы охотно прощали взаимно недостатки и ценили бы то, что есть в каждом из них. Ведь даже внешне порядочных людей так мало на свете! Правда, Лаевский шалый, распущенный, странный, но ведь он не украдет, не плюнет громко на пол, не попрекнет жену: “Лопаешь, а работать не хочешь”, – не станет бить ребенка вожжами или кормить своих слуг вонючей солониной, – неужели этого недостаточно, чтобы относиться к нему снисходительно? К тому же ведь он первый страдает от своих недостатков, как больной от своих ран. Вместо того чтобы от скуки и по какому-то недоразумению искать друг в друге вырождения, вымирания, наследственности и прочего, что мало попятно, не лучше ли им спуститься пониже и направить ненависть и гнев туда, где стоном гудят целые улицы от грубого невежества, алчности, попреков, нечистоты, ругани, женского визга… | Why did he hate Laevsky and Laevsky hate him? Why were they going to fight a duel? If from their childhood they had known poverty as the deacon had; if they had been brought up among ignorant, hard-hearted, grasping, coarse and ill-mannered people who grudged you a crust of bread, who spat on the floor and hiccoughed at dinner and at prayers; if they had not been spoilt from childhood by the pleasant surroundings and the select circle of friends they lived in—how they would have rushed at each other, how readily they would have overlooked each other’s shortcomings and would have prized each other’s strong points! Why, how few even outwardly decent people there were in the world! It was true that Laevsky was flighty, dissipated, queer, but he did not steal, did not spit loudly on the floor; he did not abuse his wife and say, “You’ll eat till you burst, but you don’t want to work;” he would not beat a child with reins, or give his servants stinking meat to eat— surely this was reason enough to be indulgent to him? Besides, he was the chief sufferer from his failings, like a sick man from his sores. Instead of being led by boredom and some sort of misunderstanding to look for degeneracy, extinction, heredity, and other such incomprehensible things in each other, would they not do better to stoop a little lower and turn their hatred and anger where whole streets resounded with moanings from coarse ignorance, greed, scolding, impurity, swearing, the shrieks of women. . . . |
| Послышался стук экипажа и прервал мысли дьякона. Он выглянул в дверь и увидел коляску, а в ней троих: Лаевского, Шешковского и начальника почтово-телеграфной конторы. | The sound of a carriage interrupted the deacon’s thoughts. He glanced out of the door and saw a carriage and in it three persons: Laevsky, Sheshkovsky, and the superintendent of the post-office. |
| – Стоп! – сказал Шешковский. Все трое вылезли из коляски и посмотрели друг на друга. | “Stop!” said Sheshkovsky. All three got out of the carriage and looked at one another. |
| – Их еще нет, – сказал Шешковский, стряхивая с себя грязь. – Что ж? Пока суд да дело, пойдем поищем удобного места. Здесь повернуться негде. | “They are not here yet,” said Sheshkovsky, shaking the mud off. “Well? Till the show begins, let us go and find a suitable spot; there’s not room to turn round here.” |
| Они пошли дальше вверх по реке и скоро скрылись из виду. Кучер-татарин сел в коляску, склонил голову на плечо и заснул. Подождав минут десять, дьякон вышел из сушильни и, снявши черную шляпу, чтобы его по заметили, приседая и оглядываясь, стал пробираться по берегу меж кустами и полосами кукурузы; с деревьев я с кустов сыпались на него крупные капли, трава и кукуруза были мокры. | They went further up the river and soon vanished from sight. The Tatar driver sat in the carriage with his head resting on his shoulder and fell asleep. After waiting ten minutes the deacon came out of the drying-shed, and taking off his black hat that he might not be noticed, he began threading his way among the bushes and strips of maize along the bank, crouching and looking about him. The grass and maize were wet, and big drops fell on his head from the trees and bushes. |
| – Срамота! – бормотал он, подбирая свои мокрые и грязные фалды. – Знал бы, не пошел. | “Disgraceful!” he muttered, picking up his wet and muddy skirt. “Had I realised it, I would not have come.” |
| Скоро он услышал голоса и увидел людей. Лаевский, засунув руки в рукава и согнувшись, быстро ходил взад и вперед по небольшой поляне; его секунданты стояли у самого берега и крутили папиросы. | Soon he heard voices and caught sight of them. Laevsky was walking rapidly to and fro in the small glade with bowed back and hands thrust in his sleeves; his seconds were standing at the water’s edge, rolling cigarettes. |
| “Странно… – подумал дьякон, не узнавая походки Лаевского. – Будто старик”. | “Strange,” thought the deacon, not recognising Laevsky’s walk; “he looks like an old man. . . .” |
| – Как это невежливо с их стороны! – сказал почтовый чиновник, глядя на часы. – Может быть, по-ученому и хорошо опаздывать, но, по-моему, это свинство. | “How rude it is of them!” said the superintendent of the post-office, looking at his watch. “It may be learned manners to be late, but to my thinking it’s hoggish.” |
| Шешковский, толстый человек с черной бородой, прислушался и сказал: | Sheshkovsky, a stout man with a black beard, listened and said: |
| – Едут! | “They’re coming!” |
| XIX | XIX |
| – Первый раз в жизни вижу! Как славно! – сказал фон Корен, показываясь на поляне и протягивая обе руки к востоку. – Посмотрите: зеленые лучи! | “It’s the first time in my life I’ve seen it! How glorious!” said Von Koren, pointing to the glade and stretching out his hands to the east. “Look: green rays!” |
| На востоке из-за гор вытянулись два зеленых луча, и это в самом доле было красиво. Восходило солнце. | In the east behind the mountains rose two green streaks of light, and it really was beautiful. The sun was rising. |
| – Здравствуйте, – продолжал зоолог, кивнув головой секундантам Лаевского. – Я не опоздал? | “Good-morning!” the zoologist went on, nodding to Laevsky’s seconds. “I’m not late, am I?” |
| За ним шли его секунданты, два очень молодых офицера одинакового роста, Бойко и Говоровский, в белых жителях, и тощий, нелюдимый доктор Устимович, который в одной руке нес узел с чем-то, а другую заложил назад; по обыкновению, вдоль спины у него была вытянута трость. Положив узел на землю и ни с кем не здороваясь, он отправил и другую руку за спину и зашагал но поляне. | He was followed by his seconds, Boyko and Govorovsky, two very young officers of the same height, wearing white tunics, and Ustimovitch, the thin, unsociable doctor; in one hand he had a bag of some sort, and in the other hand, as usual, a cane which he held behind him. Laying the bag on the ground and greeting no one, he put the other hand, too, behind his back and began pacing up and down the glade. |
| Лаевский чувствовал утомление и неловкость человека, который, быть может, скоро умрет и поэтому обращает на себя общее внимание. Ему хотелось, чтобы его поскорее убили или же отвезли домой. Восход солнца он видел теперь первый раз в жизни; это раннее утро, зеленые лучи, сырость и люди в мокрых сапогах казались ему лишними в его жизни, ненужными и стесняли его; все это не имело никакой связи с пережитою ночью, с его мыслями и с чувством вины, и потому он охотно бы ушел, не дожидаясь дуэли. | Laevsky felt the exhaustion and awkwardness of a man who is soon perhaps to die, and is for that reason an object of general attention. He wanted to be killed as soon as possible or taken home. He saw the sunrise now for the first time in his life; the early morning, the green rays of light, the dampness, and the men in wet boots, seemed to him to have nothing to do with his life, to be superfluous and embarrassing. All this had no connection with the night he had been through, with his thoughts and his feeling of guilt, and so he would have gladly gone away without waiting for the duel. |
| Фон Корен был заметно возбужден и старался скрыть это, делая вид, что его больше всего интересуют зеленые лучи. Секунданты были смущены и переглядывались друг с другом, как бы спрашивая, зачем они тут и что им делать. | Von Koren was noticeably excited and tried to conceal it, pretending that he was more interested in the green light than anything. The seconds were confused, and looked at one another as though wondering why they were here and what they were to do. |
| – Я полагаю, господа, что идти дальше нам незачем, – сказал Шешковский. – И здесь ладно. | “I imagine, gentlemen, there is no need for us to go further,” said Sheshkovsky. “This place will do.” |
| – Да, конечно, – согласился фон Корен. | “Yes, of course,” Von Koren agreed. |
| Наступило молчание. Устимович, шагая, вдруг круто повернул к Лаевскому и сказал вполголоса, дыша ему в лицо: | A silence followed. Ustimovitch, pacing to and fro, suddenly turned sharply to Laevsky and said in a low voice, breathing into his face: |
| – Вам, вероятно, еще не успели сообщить моих условий. Каждая сторона платит мне по пятнадцати рублей; а в случае смерти одного из противников, оставшийся в живых платит все тридцать. | “They have very likely not told you my terms yet. Each side is to pay me fifteen roubles, and in the case of the death of one party, the survivor is to pay thirty.” |
| Лаевский был раньше знаком с этим человеком, но только теперь в первый раз отчетливо увидел его тусклые глаза, жесткие усы и тощую, чахоточную шею: ростовщик, а не доктор! Дыхание его имело неприятный, говяжий запах. | Laevsky was already acquainted with the man, but now for the first time he had a distinct view of his lustreless eyes, his stiff moustaches, and wasted, consumptive neck; he was a money-grubber, not a doctor; his breath had an unpleasant smell of beef. |
| “Каких только людей не бывает на свете”, – подумал Лаевский и ответил: | “What people there are in the world!” thought Laevsky, and answered: |
| – Хорошо. | “Very good.” |
| Доктор кивнул головой и опять зашагал, и видно было, что ему вовсе не нужны были деньги, а спрашивал он их просто из ненависти. Все чувствовали, что пора уже начинать или кончать то, что ужо начато, но не начинали и не кончали, а ходили, стояли и курили. Молодые офицеры, которые первый раз в жизни присутствовали на дуэли и теперь плохо верили в эту штатскую, по их мнению, ненужную дуэль, внимательно осматривали свои кителя и поглаживали рукава. Шешковский подошел к ним и сказал тихо: | The doctor nodded and began pacing to and fro again, and it was evident he did not need the money at all, but simply asked for it from hatred. Every one felt it was time to begin, or to end what had been begun, but instead of beginning or ending, they stood about, moved to and fro and smoked. The young officers, who were present at a duel for the first time in their lives, and even now hardly believed in this civilian and, to their thinking, unnecessary duel, looked critically at their tunics and stroked their sleeves. Sheshkovsky went up to them and said softly: |
| – Господа, мы должны употребить все усилия, чтобы эта дуэль не состоялась. Нужно помирить их. Он покраснел и продолжал: | “Gentlemen, we must use every effort to prevent this duel; they ought to be reconciled.” He flushed crimson and added: |
| – Вчера у меня был Кирилин и жаловался, что Лаевский застал его вчера с Надеждой Федоровной и всякая штука. | “Kirilin was at my rooms last night complaining that Laevsky had found him with Nadyezhda Fyodorovna, and all that sort of thing.” |
| – Да, нам тоже это известно, – сказал Бойко. | “Yes, we know that too,” said Boyko. |
| – Ну, вот видите ли… У Лаевского дрожат руки и всякая штука… Он и пистолета теперь не поднимет. Драться с ним так же нечеловечно, как с пьяным или с тифозным. Если примирение не состоится, то надо, тогда, хоть отложить дуэль, что ли… Такая чертовщина, что не глядел бы. | “Well, you see, then . . . Laevsky’s hands are trembling and all that sort of thing . . . he can scarcely hold a pistol now. To fight with him is as inhuman as to fight a man who is drunk or who has typhoid. If a reconciliation cannot be arranged, we ought to put off the duel, gentlemen, or something. . . . It’s such a sickening business, I can’t bear to see it.” |
| – Вы поговорите с фон Кореном. | “Talk to Von Koren.” |
| – Я правил дуэли не знаю, черт их подери совсем, и знать не желаю; может быть, он подумает, что Лаевский струсил и меня подослал к нему. А впрочем, как ему угодно, я поговорю. | “I don’t know the rules of duelling, damnation take them, and I don’t want to either; perhaps he’ll imagine Laevsky funks it and has sent me to him, but he can think what he likes—I’ll speak to him.” |
| Шешковский нерешительно, слегка прихрамывая, точно отсидел ногу, направился к фон Корену, и, пока он шел и покрякивал, вся его фигура дышала ленью. | Sheshkovsky hesitatingly walked up to Von Koren with a slight limp, as though his leg had gone to sleep; and as he went towards him, clearing his throat, his whole figure was a picture of indolence. |
| – Вот что я должен вам сказать, сударь мой, – начал он, внимательно рассматривая цветы на рубахе зоолога. – Это конфиденциально… Я правил дуэли не знаю, черт их побери совсем, и знать не желаю и рассуждаю не как секундант и всякая штука, а как человек, и все. | “There’s something I must say to you, sir,” he began, carefully scrutinising the flowers on the zoologist’s shirt. “It’s confidential. I don’t know the rules of duelling, damnation take them, and I don’t want to, and I look on the matter not as a second and that sort of thing, but as a man, and that’s all about it.” |
| – Да. Ну? | “Yes. Well?” |
| – Когда секунданты предлагают мириться, то их обыкновенно не слушают, смотрят, как на формальность. Самолюбие, и все. Но я прошу вас покорнейше обратить внимание на Ивана Андреича. Он сегодня не в нормальном состоянии, так сказать, не в своем уме и жалок. У него произошло несчастие. Терпеть я не могу сплетен, – Шешковский покраснел и оглянулся, – но ввиду дуэли я нахожу нужным сообщить вам. Вчера вечером он в доме Мюридова застал свою мадам с… одним господином. | “When seconds suggest reconciliation they are usually not listened to; it is looked upon as a formality. Amour propre and all that. But I humbly beg you to look carefully at Ivan Andreitch. He’s not in a normal state, so to speak, to-day—not in his right mind, and a pitiable object. He has had a misfortune. I can’t endure gossip. . . .” Sheshkovsky flushed crimson and looked round. “But in view of the duel, I think it necessary to inform you, Laevsky found his madam last night at Muridov’s with . . . another gentleman.” |
| – Какая гадость! – пробормотал зоолог; он побледнел, поморщился и громко сплюнул. – Тьфу! | “How disgusting!” muttered the zoologist; he turned pale, frowned, and spat loudly. “Tfoo!” |
| Нижняя губа у него задрожала; он отошел от Шешковского, не желая дальше слушать, и, как будто нечаянно попробовал чего-то горького, опять громко сплюнул и с ненавистью первый раз за все утро взглянул на Лаевского. Его возбуждение и неловкость прошли, он встряхнул головой и сказал громко: | His lower lip quivered, he walked away from Sheshkovsky, unwilling to hear more, and as though he had accidentally tasted something bitter, spat loudly again, and for the first time that morning looked with hatred at Laevsky. His excitement and awkwardness passed off; he tossed his head and said aloud: |
| – Господа, что же это мы ждем, спрашивается? Почему не начинаем? | “Gentlemen, what are we waiting for, I should like to know? Why don’t we begin?” |
| Шешковский переглянулся с офицерами и пожал плечами. | Sheshkovsky glanced at the officers and shrugged his shoulders. |
| – Господа! – сказал он громко, ни к кому не обращаясь. – Господа! Мы предлагаем вам помириться! | “Gentlemen,” he said aloud, addressing no one in particular. “Gentlemen, we propose that you should be reconciled.” |
| – Покончим скорее с формальностями, – сказал фон Кореи. – О примирении уже говорили. Теперь еще какая следующая формальность! Поскорее бы, господа, а то время не ждет. | “Let us make haste and get the formalities over,” said Von Koren. “Reconciliation has been discussed already. What is the next formality? Make haste, gentlemen, time won’t wait for us.” |
| – Но мы все-таки настаиваем на примирении, – сказал Шешковский виноватым голосом, как человек, который вынужден вмешиваться в чужие дела; он покраснел, приложил руку к сердцу и продолжал: – Господа, мы не видим причинной связи между оскорблением и дуэлью. У обиды, какую мы иногда по слабости человеческой наносим друг другу, и у дуэли нет ничего общего. Вы люди университетские и образованные и, конечно, сами видите в дуэли одну только устарелую, пустую формальность и всякая штука. Мы так на нее и смотрим, иначе бы не поехали, так как не можем допустить, чтобы в нашем присутствии люди стреляли друг в друга, и все. – Шешковский вытер с лица пот и продолжал: – Покончите же, господа, ваше недоразумение, подайте друг другу руки и поедем домой пить мировую. Честное слово, господа! | “But we insist on reconciliation all the same,” said Sheshkovsky in a guilty voice, as a man compelled to interfere in another man’s business; he flushed, laid his hand on his heart, and went on: “Gentlemen, we see no grounds for associating the offence with the duel. There’s nothing in common between duelling and offences against one another of which we are sometimes guilty through human weakness. You are university men and men of culture, and no doubt you see in the duel nothing but a foolish and out-of-date formality, and all that sort of thing. That’s how we look at it ourselves, or we shouldn’t have come, for we cannot allow that in our presence men should fire at one another, and all that.” Sheshkovsky wiped the perspiration off his face and went on: “Make an end to your misunderstanding, gentlemen; shake hands, and let us go home and drink to peace. Upon my honour, gentlemen!” |
| Фон Кореи молчал. Лаевский, заметив, что на него смотрят, сказал: | Von Koren did not speak. Laevsky, seeing that they were looking at him, said: |
| – Я ничего не имею против Николая Васильевича. Если он находит, что я виноват, то я готов извиниться перед ним. | “I have nothing against Nikolay Vassilitch; if he considers I’m to blame, I’m ready to apologise to him.” |
| Фон Корен обиделся. | Von Koren was offended. |
| – Очевидно, господа, – сказал он, – вам угодно, чтобы господин Лаевский вернулся домой великодушным и рыцарем, но я не могу доставить вам и ему этого удовольствия. И не было надобности вставать рано и ехать из города за десять верст для того только, чтобы пить мировую, закусывать и объяснить мне, что дуэль устарелая формальность. Дуэль есть дуэль, и не следует делать ее глупее и фальшивее, чем она есть на самом деле. Я желаю драться! | “It is evident, gentlemen,” he said, “you want Mr. Laevsky to return home a magnanimous and chivalrous figure, but I cannot give you and him that satisfaction. And there was no need to get up early and drive eight miles out of town simply to drink to peace, to have breakfast, and to explain to me that the duel is an out-of-date formality. A duel is a duel, and there is no need to make it more false and stupid than it is in reality. I want to fight!” |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 21 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 21, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
Duel, by Anton Chekhov
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 