Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Дуэль – Антон Чехов
| Дуэль – Антон Чехов | Duel, by Anton Chekhov |
| < < < | Bilingual Books > > > |
| Глава XIX | Chapter XIX |
| Наступило молчание. Офицер Бойко достал из ящика два пистолета: один подали фон Корену, другой Лаевскому, затем произошло замешательство, которое ненадолго развеселило зоолога и секундантов. Оказалось, что из всех присутствовавших ни один не был на дуэли ни разу в жязни и никто не знал точно, как нужно становиться и что должны говорить и делать секунданты. По потом Бойко вспомнил и, улыбаясь, стал объяснять. | A silence followed. Boyko took a pair of pistols out of a box; one was given to Von Koren and one to Laevsky, and then there followed a difficulty which afforded a brief amusement to the zoologist and the seconds. It appeared that of all the people present not one had ever in his life been at a duel, and no one knew precisely how they ought to stand, and what the seconds ought to say and do. But then Boyko remembered and began, with a smile, to explain. |
| – Господа, кто помнит, как описано у Лермонтова? – спросил фон Корен смеясь. – У Тургенева также Базаров стрелялся с кем-то там… | “Gentlemen, who remembers the description in Lermontov?” asked Von Koren, laughing. “In Turgenev, too, Bazarov had a duel with some one. . . .” |
| – К чему тут помнить? – сказал нетерпеливо Устимович, останавливаясь. – Отмерьте расстояние – вот и все. | “There’s no need to remember,” said Ustimovitch impatiently. “Measure the distance, that’s all.” |
| И он раза три шагнул, как бы показывая, как надо отмеривать. Бойко отсчитал шаги, а его товарищ обнажил шашку и поцарапал землю на крайних пунктах, чтобы обозначить барьер. Противники, при всеобщем молчании, заняли свои места. | And he took three steps as though to show how to measure it. Boyko counted out the steps while his companion drew his sabre and scratched the earth at the extreme points to mark the barrier. In complete silence the opponents took their places. |
| “Кроты”, – вспомнил дьякон, сидевший в кустах. | “Moles,” the deacon thought, sitting in the bushes. Akirill.com |
| Что-то говорил Шешковский, что-то объяснял опять Бойко, но Лаевский не слышал, или, вернее, слышал, но не понимал. Он, когда настало для этого время, взвел курок и поднял тяжелый холодный пистолет дулом вверх. Он забыл расстегнуть пальто, и у него сильно сжимало в плече и под мышкой, и рука поднималась с такою неловкостью, как будто рукав был сшит из жести. Он вспомнил свою вчерашнюю ненависть к смуглому лбу и курчавым волосам и подумал, что даже вчера, в минуту сильной ненависти и гнева, он не смог бы выстрелить в человека. Боясь, чтобы пуля как-нибудь невзначай не попала в фон Корена, он поднимал пистолет все выше и выше и чувствовал, что это слишком показное великодушие неделикатно и невеликодушно, но иначе не умел и не мог. Глядя на бледное, насмешливо улыбавшееся лицо фон Корена, который, очевидно, с самого начала был уверен, что его противник выстрелит в воздух, Лаевский думал, что сейчас, слава богу, все кончится и что вот только нужно надавить покрепче собачку… | Sheshkovsky said something, Boyko explained something again, but Laevsky did not hear—or rather heard, but did not understand. He cocked his pistol when the time came to do so, and raised the cold, heavy weapon with the barrel upwards. He forgot to unbutton his overcoat, and it felt very tight over his shoulder and under his arm, and his arm rose as awkwardly as though the sleeve had been cut out of tin. He remembered the hatred he had felt the night before for the swarthy brow and curly hair, and felt that even yesterday at the moment of intense hatred and anger he could not have shot a man. Fearing that the bullet might somehow hit Von Koren by accident, he raised the pistol higher and higher, and felt that this too obvious magnanimity was indelicate and anything but magnanimous, but he did not know how else to do and could do nothing else. Looking at the pale, ironically smiling face of Von Koren, who evidently had been convinced from the beginning that his opponent would fire in the air, Laevsky thought that, thank God, everything would be over directly, and all that he had to do was to press the trigger rather hard. . . . |
| Сильно отдало в плечо, раздался выстрел, и в горах ответило эхо: пах-тах! | He felt a violent shock on the shoulder; there was the sound of a shot and an answering echo in the mountains: ping-ting! Akirill.com |
| И фон Корен взвел курок и посмотрел в сторону Устимовича, который по-прежнему шагал, заложив руки назад и не обращая ни на что внимания. | Von Koren cocked his pistol and looked at Ustimovitch, who was pacing as before with his hands behind his back, taking no notice of any one. |
| – Доктор, – сказал зоолог, – будьте добры, не ходите, как маятник. У меня от вас мелькает в глазах. | “Doctor,” said the zoologist, “be so good as not to move to and fro like a pendulum. You make me dizzy.” |
| Доктор остановился. Фон Корен стал прицеливаться в Лаевского. | The doctor stood still. Von Koren began to take aim at Laevsky. |
| “Кончено!” – подумал Лаевский. | “It’s all over!” thought Laevsky. |
| Дуло пистолета, направленное прямо в лицо, выражение ненависти и презрения в позе и во всей фигуре фон Корена и это убийство, которое сейчас совершит порядочный человек среди бела дня в присутствии порядочных людей, и эта тишина, и неизвестная сила, заставляющая Лаевского стоять, а не бежать, – как все это таинственно, и непонятно, и страшно! Время, пока фон Корен прицеливался, показалось Лаевскому длиннее ночи. Он умоляюще взглянул на секундантов; они не шевелились и были бледны. | The barrel of the pistol aimed straight at his face, the expression of hatred and contempt in Von Koren’s attitude and whole figure, and the murder just about to be committed by a decent man in broad daylight, in the presence of decent men, and the stillness and the unknown force that compelled Laevsky to stand still and not to run —how mysterious it all was, how incomprehensible and terrible! The moment while Von Koren was taking aim seemed to Laevsky longer than a night: he glanced imploringly at the seconds; they were pale and did not stir. |
| “Скорей же стреляй!” – думал Лаевский и чувствовал, что его бледное, дрожащее, жалкое лицо должно возбуждать в фон Корене еще большую ненависть. | “Make haste and fire,” thought Laevsky, and felt that his pale, quivering, and pitiful face must arouse even greater hatred in Von Koren. |
| “Я его сейчас убью, – думал фон Корен, прицеливаясь в лоб и уже ощущая пальцем собачку. – Да, конечно, убью…” | “I’ll kill him directly,” thought Von Koren, aiming at his forehead, with his finger already on the catch. “Yes, of course I’ll kill him.” |
| – Он убьет его! – послышался вдруг отчаянный крик где-то очень близко. | “He’ll kill him!” A despairing shout was suddenly heard somewhere very close at hand. |
| Тотчас же раздался выстрел. Увидев, что Лаевский стоит на месте, а не упал, все посмотрели в ту сторону, откуда послышался крик, и увидели дьякона. Он, бледный, с мокрыми, прилипшими ко лбу и к щекам волосами, весь мокрый и грязный, стоял на том берегу в кукурузе, как-то странно улыбался и махал мокрой шляпой. Шешковский засмеялся от радости, заплакал и отошел в сторону… | A shot rang out at once. Seeing that Laevsky remained standing where he was and did not fall, they all looked in the direction from which the shout had come, and saw the deacon. With pale face and wet hair sticking to his forehead and his cheeks, wet through and muddy, he was standing in the maize on the further bank, smiling rather queerly and waving his wet hat. Sheshkovsky laughed with joy, burst into tears, and moved away. . . . |
| XX | XX |
| Немного погодя фон Корен и дьякон сошлись около мостика. Дьякон был взволнован, тяжело дышал и избегал смотреть в глаза. Ему было стыдно и за свой страх, и за свою грязную, мокрую одежду. | A little while afterwards, Von Koren and the deacon met near the little bridge. The deacon was excited; he breathed hard, and avoided looking in people’s faces. He felt ashamed both of his terror and his muddy, wet garments. |
| – Мне показалось, что вы хотели его убить… – бормотал он. – Как это противно природе человеческой! До какой степени это противоестественно! | “I thought you meant to kill him . . .” he muttered. “How contrary to human nature it is! How utterly unnatural it is!” |
| – Как вы сюда попали, однако? – спросил зоолог. | “But how did you come here?” asked the zoologist. |
| – Не спрашивайте! – махнул рукой дьякон. – Нечистый попутал: иди да иди… Вот и пошел, и чуть в кукурузе не помер от страха. Но теперь, слава богу, слава богу… Я весьма вами доволен, – бормотал дьякон. – И наш дедка-тарантул будет доволен… Смеху-то, смеху! А только я прошу вас убедительно, никому не говорите, что я был тут, а то мне, пожалуй, влетит в загривок от начальства. Скажут: дьякон секундантом был. | “Don’t ask,” said the deacon, waving his hand. “The evil one tempted me, saying: ‘Go, go. . . .’ So I went and almost died of fright in the maize. But now, thank God, thank God. . . . I am awfully pleased with you,” muttered the deacon. “Old Grandad Tarantula will be glad . . . . It’s funny, it’s too funny! Only I beg of you most earnestly don’t tell anybody I was there, or I may get into hot water with the authorities. They will say: ‘The deacon was a second.’” |
| – Господа! – сказал фон Корен. – Дьякон просит вас никому не говорить, что вы видели его здесь. Могут выйти неприятности. | “Gentlemen,” said Von Koren, “the deacon asks you not to tell any one you’ve seen him here. He might get into trouble.” |
| – Как это противно природе человеческой! – вздохнул дьякон. – Извините меня великодушно, но у вас такое было лицо, что я думал, что вы непременно его убьете. | “How contrary to human nature it is!” sighed the deacon. “Excuse my saying so, but your face was so dreadful that I thought you were going to kill him.” |
| – У меня было сильное искушение прикончить этого мерзавца, – сказал фон Корен, – но вы крикнули мне под руку и я промахнулся. Вся эта процедура, однако, противна с непривычки и утомила меня, дьякон. Я ужасно ослабел. Поедемте… | “I was very much tempted to put an end to that scoundrel,” said Von Koren, “but you shouted close by, and I missed my aim. The whole procedure is revolting to any one who is not used to it, and it has exhausted me, deacon. I feel awfully tired. Come along. . . .” |
| – Нет, уж дозвольте мне пешком идти. Мне просохнуть надо, а то я измок и прозяб. | “No, you must let me walk back. I must get dry, for I am wet and cold.” |
| – Ну, как знаете, – сказал томным голосом ослабевший зоолог, садясь в коляску и закрывая глаза. – Как знаете… | “Well, as you like,” said the zoologist, in a weary tone, feeling dispirited, and, getting into the carriage, he closed his eyes. “As you like. . . .” |
| Пока ходили около экипажей и усаживались, Кербалай стоял у дороги и, взявшись обеими руками за живот, низко кланялся и показывал зубы; он думал, что господа приехали наслаждаться природой и пить чай, и не понимал, почему это они садятся в экипажи. При общем безмолвии поезд тронулся, и около духана остался один только дьякон. | While they were moving about the carriages and taking their seats, Kerbalay stood in the road, and, laying his hands on his stomach, he bowed low, showing his teeth; he imagined that the gentry had come to enjoy the beauties of nature and drink tea, and could not understand why they were getting into the carriages. The party set off in complete silence and only the deacon was left by the duhan. |
| – Ходил духан, пил чай, – сказал он Кербалаю. – Мой хочет кушать. | “Come to the duhan, drink tea,” he said to Kerbalay. “Me wants to eat.” |
| Кербалай хорошо говорил по-русски, но дьякон думал, что татарин скорее поймет его, если он будет говорить с ним на ломаном русском языке. | Kerbalay spoke good Russian, but the deacon imagined that the Tatar would understand him better if he talked to him in broken Russian. |
| – Яичницу жарил, сыр давал… | “Cook omelette, give cheese. . . .” |
| – Иди, иди, поп, – сказал Кербалай, кланяясь. – Все дам… И сыр есть, и вино есть… Кушай чего хочешь. | “Come, come, father,” said Kerbalay, bowing. “I’ll give you everything . . . . I’ve cheese and wine. . . . Eat what you like.” |
| – Как по-татарски – бог? – спрашивал дьякон, входя в духан. | “What is ‘God’ in Tatar?” asked the deacon, going into the duhan . |
| – Твой бог и мой бог все равно, – сказал Кербалай, не поняв его. – Бог у всех один, а только люди разные. Которые русские, которые турки или которые английски – всяких людей много, а бог одни. | “Your God and my God are the same,” said Kerbalay, not understanding him. “God is the same for all men, only men are different. Some are Russian, some are Turks, some are English—there are many sorts of men, but God is one.” |
| – Хорошо-с. Если все народы поклоняются единому богу, то почему же вы, мусульмане, смотрите на христиан, как на вековечных врагов своих? | “Very good. If all men worship the same God, why do you Mohammedans look upon Christians as your everlasting enemies?” |
| – Зачем сердишься? – сказал Кербалай, хватаясь обеими руками за живот. – Ты поп, я мусульман, ты говоришь – кушать хочу, я даю… Только богатый разбирает, какой бог твой, какой мой, а для бедного все равно. Кушай, пожалуйста. | “Why are you angry?” said Kerbalay, laying both hands on his stomach. “You are a priest; I am a Mussulman: you say, ‘I want to eat’—I give it you. . . . Only the rich man distinguishes your God from my God; for the poor man it is all the same. If you please, it is ready.” |
| Пока в духане происходил богословский разговор. Лаевский ехал домой и вспоминал, как жутко ему было ехать на рассвете, когда дорога, скалы и горы были мокры и темны и неизвестное будущее представлялось страшным, как пропасть, у которой не видно дна, а теперь дождевые капли, висевшие на траве и на камнях, сверкали от солнца, как алмазы, природа радостно улыбалась и страшное будущее оставалось позади. Он посматривал на угрюмое, заплаканное лицо Шешковского и вперед на две коляски, в которых сидели фон Корен, его секунданты и доктор, и ему казалось, как будто они все возвращались из кладбища, где только что похоронили тяжелого, невыносимого человека, который мешал всем жить. | While this theological conversation was taking place at the duhan, Laevsky was driving home thinking how dreadful it had been driving there at daybreak, when the roads, the rocks, and the mountains were wet and dark, and the uncertain future seemed like a terrible abyss, of which one could not see the bottom; while now the raindrops hanging on the grass and on the stones were sparkling in the sun like diamonds, nature was smiling joyfully, and the terrible future was left behind. He looked at Sheshkovsky’s sullen, tear-stained face, and at the two carriages ahead of them in which Von Koren, his seconds, and the doctor were sitting, and it seemed to him as though they were all coming back from a graveyard in which a wearisome, insufferable man who was a burden to others had just been buried. |
| “Все кончено”, – думал он о своем прошлом, осторожно поглаживая пальцами шею. | “Everything is over,” he thought of his past, cautiously touching his neck with his fingers. |
| У него в правой стороне шеи, около воротничка, вздулась небольшая опухоль длиною и толщиною с мизинец, и чувствовалась боль, как будто кто провел по шее утюгом. Это контузила пуля. | On the right side of his neck was a small swelling, of the length and breadth of his little finger, and he felt a pain, as though some one had passed a hot iron over his neck. The bullet had bruised it. |
| Затем, когда он приехал домой, для него потянулся длинный, странный, сладкий и туманный, как забытье, день. Он, как выпущенный из тюрьмы или больницы, всматривался в давно знакомые предметы и удивлялся, что столы, окна, стулья, свет и море возбуждают в нем живую, детскую радость, какой он давно-давно уже не испытывал. Бледная и сильно похудевшая Надежда Федоровна не понимала его кроткого голоса и странной походки: она торопилась рассказать ему все, что с нею было… Ей казалось, что он, вероятно, плохо слышит и не понимает ее и что если он все узнает, то проклянет ее и убьет, а он слушал ее, гладил ей лицо и волоса, смотрел ей в глаза и говорил: | Afterwards, when he got home, a strange, long, sweet day began for him, misty as forgetfulness. Like a man released from prison or from hospital, he stared at the long-familiar objects and wondered that the tables, the windows, the chairs, the light, and the sea stirred in him a keen, childish delight such as he had not known for long, long years. Nadyezhda Fyodorovna, pale and haggard, could not understand his gentle voice and strange movements; she made haste to tell him everything that had happened to her. . . . It seemed to her that very likely he scarcely heard and did not understand her, and that if he did know everything he would curse her and kill her, but he listened to her, stroked her face and hair, looked into her eyes and said: |
| – У меня нот никого, кроме тебя… | “I have nobody but you. . . .” |
| Потом они долго сидели в палисаднике, прижавшись друг к другу, и молчали или же, мечтая вслух о своей будущей счастливой жизни, говорили короткие, отрывистые фразы, и ему казалось, что он никогда раньше не говорил так длинно и красиво. | Then they sat a long while in the garden, huddled close together, saying nothing, or dreaming aloud of their happy life in the future, in brief, broken sentences, while it seemed to him that he had never spoken at such length or so eloquently. |
| XXI | XXI |
| Прошло три месяца с лишним. | More than three months had passed. |
| Наступил день, назначенный фон Кореном для отъезда. С раннего утра шел крупный, холодный дождь, дул норд-остовый ветер, и на море развело сильную волну. Говорили, что в такую погоду пароход едва ли зайдет на рейд. По расписанию он должен был прийти в десятом часу утра, по фон Корен, выходивший на набережную в полдень и после обеда, не увидел в бинокль ничего, кроме серых волн и дождя, застилавшего горизонт. | The day came that Von Koren had fixed on for his departure. A cold, heavy rain had been falling from early morning, a north-east wind was blowing, and the waves were high on the sea. It was said that the steamer would hardly be able to come into the harbour in such weather. By the time-table it should have arrived at ten o’clock in the morning, but Von Koren, who had gone on to the sea-front at midday and again after dinner, could see nothing through the field-glass but grey waves and rain covering the horizon. |
| К концу дня дождь перестал и ветер начал заметно стихать. Фон Кореи уже помирился с мыслью, что ему сегодня не уехать, и сел играть с Самойленком в шахматы; но когда стемнело, денщик доложил, что на море показались огни и что видели ракету. | Towards the end of the day the rain ceased and the wind began to drop perceptibly. Von Koren had already made up his mind that he would not be able to get off that day, and had settled down to play chess with Samoylenko; but after dark the orderly announced that there were lights on the sea and that a rocket had been seen. |
| Фон Корен заторопился, он надел сумочку через плечо, поцеловался с Самойленком и с дьяконом, без всякой надобности обошел все комнаты, простился с денщиком и с кухаркой и вышел на улицу с таким чувством, как будто забыл что-то у доктора или у себя на квартире. На улице шел он рядом с Самойленком, за ними дьякон с ящиком, а позади всех денщик с двумя чемоданами. Только Самойленко и денщик различали тусклые огоньки на море, остальные же смотрели в потемки и ничего не видели. Пароход остановился далеко от берега. | Von Koren made haste. He put his satchel over his shoulder, and kissed Samoylenko and the deacon. Though there was not the slightest necessity, he went through the rooms again, said good-bye to the orderly and the cook, and went out into the street, feeling that he had left something behind, either at the doctor’s or his lodging. In the street he walked beside Samoylenko, behind them came the deacon with a box, and last of all the orderly with two portmanteaus. Only Samoylenko and the orderly could distinguish the dim lights on the sea. The others gazed into the darkness and saw nothing. The steamer had stopped a long way from the coast. |
| – Скорее, скорее, – торопился фон Корен. – Я боюсь, что он уйдет! | “Make haste, make haste,” Von Koren hurried them. “I am afraid it will set off.” |
| Проходя мимо трехоконного домика, в который перебрался Лаевский вскоре после дуэли, фон Корен не удержался и заглянул в окно. Лаевский, согнувшись, сидел за столом, спиною к окну, и писал. | As they passed the little house with three windows, into which Laevsky had moved soon after the duel, Von Koren could not resist peeping in at the window. Laevsky was sitting, writing, bent over the table, with his back to the window. |
| – Я удивляюсь, – тихо сказал зоолог. – Как он скрутил себя! | “I wonder at him!” said the zoologist softly. “What a screw he has put on himself!” |
| – Да, удивления достойно, – вздохнул Самойленко. – Так с утра до вечера сидит, все сидит и работает. Долги хочет выплатить. А живет, брат, хуже нищего! | “Yes, one may well wonder,” said Samoylenko. “He sits from morning till night, he’s always at work. He works to pay off his debts. And he lives, brother, worse than a beggar!” |
| Прошло полминуты в молчании. Зоолог, доктор и дьякон стояли у окна и все смотрели на Лаевского. | Half a minute of silence followed. The zoologist, the doctor, and the deacon stood at the window and went on looking at Laevsky. |
| – Так и не уехал отсюда, бедняга, – сказал Самойленко. – А помнишь, как он хлопотал? | “So he didn’t get away from here, poor fellow,” said Samoylenko. “Do you remember how hard he tried?” |
| – Да, сильно он скрутил себя, – повторил фон Корен. – Его свадьба, эта целодневная работа из-за куска хлеба, какое-то новое выражение на его лице и даже его походка – все это до такой степени необыкновенно, что я и не знаю, как назвать это, – зоолог взял Самойленко за рукав и продолжал с волнением в голосе: – Ты передай ему и его жене, что, когда я уезжал, я удивлялся им, желал всего хорошего… и попроси его, чтобы он, если это можно, не поминал меня лихом. Он меня знает. Он знает, что если бы я мог тогда предвидеть эту перемену, то я мог бы стать его лучшим другом. | “Yes, he has put a screw on himself,” Von Koren repeated. “His marriage, the way he works all day long for his daily bread, a new expression in his face, and even in his walk—it’s all so extraordinary that I don’t know what to call it.” The zoologist took Samoylenko’s sleeve and went on with emotion in his voice: “You tell him and his wife that when I went away I was full of admiration for them and wished them all happiness . . . and I beg him, if he can, not to remember evil against me. He knows me. He knows that if I could have foreseen this change, then I might have become his best friend.” |
| – Ты зайди к нему, простись. | “Go in and say good-bye to him.” |
| – Нет. Это неудобно. | “No, that wouldn’t do.” |
| – Отчего? Бог знает, может, больше уж никогда не увидишься с ним. | “Why? God knows, perhaps you’ll never see him again.” |
| Зоолог подумал и сказал: | The zoologist reflected, and said: |
| – Это правда. | “That’s true.” |
| Самойленко тихо постучал пальнем в окно. Лаевский вздрогнул и оглянулся. | Samoylenko tapped softly at the window. Laevsky started and looked round. |
| – Ваня, Николай Васильич желает с тобой проститься, – сказал Самойленко. – Он сейчас уезжает. | “Vanya, Nikolay Vassilitch wants to say goodbye to you,” said Samoylenko. “He is just going away.” |
| Лаевский встал из-за стола и пошел в сени, чтобы отворить дверь. Самойленко, фон Корен и дьякон вошли в дом. | Laevsky got up from the table, and went into the passage to open the door. Samoylenko, the zoologist, and the deacon went into the house. |
| – Я на одну минутку, – начал зоолог, снимая в сенях калоши и уже жалея, что он уступил чувству и пошел сюда без приглашения. “Я как будто навязываюсь, – подумал он, – а это глупо”. – Простите, что я беспокою вас, – сказал он, входя за Лаевским в его комнату, – но я сейчас уезжаю, и меня потянуло к вам. Бог знает, увидимся ли когда еще. | “I can only come for one minute,” began the zoologist, taking off his goloshes in the passage, and already wishing he had not given way to his feelings and come in, uninvited. “It is as though I were forcing myself on him,” he thought, “and that’s stupid.” “Forgive me for disturbing you,” he said as he went into the room with Laevsky, “but I’m just going away, and I had an impulse to see you. God knows whether we shall ever meet again.” |
| – Очень рад… Покорнейше прошу, – сказал Лаевский и неловко подставил гостям стулья, точно желая загородить им дорогу, и остановился посреди комнаты, потирая руки. | “I am very glad to see you. . . . Please come in,” said Laevsky, and he awkwardly set chairs for his visitors as though he wanted to bar their way, and stood in the middle of the room, rubbing his hands. |
| “Напрасно я не оставил свидетелей на улице”, – подумал фон Корен и сказал твердо: | “I should have done better to have left my audience in the street,” thought Von Koren, and he said firmly: |
| – Не поминайте меня лихом, Иван Андреич. Забыть прошлого, конечно, нельзя, оно слишком грустно, и я не затем пришел сюда, чтобы извиняться или уверять, что я не виноват. Я действовал искренно и не изменил своих убеждений с тех пор… Правда, как вижу теперь, к великой моей радости, я ошибся относительно вас, но ведь спотыкаются и на ровной дороге, и такова уж человеческая судьба: если не ошибаешься в главном, то будешь ошибаться в частностях. Никто не знает настоящей правды. | “Don’t remember evil against me, Ivan Andreitch. To forget the past is, of course, impossible —it is too painful, and I’ve not come here to apologise or to declare that I was not to blame. I acted sincerely, and I have not changed my convictions since then. . . . It is true that I see, to my great delight, that I was mistaken in regard to you, but it’s easy to make a false step even on a smooth road, and, in fact, it’s the natural human lot: if one is not mistaken in the main, one is mistaken in the details. Nobody knows the real truth.” |
| – Да, никто не знает правды… – сказал Лаевский. | “No, no one knows the truth,” said Laevsky. |
| – Ну, прощайте… Дай бог вам всего хорошего. | “Well, good-bye. . . . God give you all happiness.” |
| Фон Корен подал Лаевскому руку; тот пожал ее и поклонился. | Von Koren gave Laevsky his hand; the latter took it and bowed. |
| – Не поминайте же лихом, – сказал фон Кореи. – Поклонитесь вашей жене и скажите ей, что я очень жалел, что не мог проститься с ней. | “Don’t remember evil against me,” said Von Koren. “Give my greetings to your wife, and say I am very sorry not to say good-bye to her.” |
| – Она дома. | “She is at home.” |
| Лаевский подошел к двери и сказал в другую комнату: | Laevsky went to the door of the next room, and said: |
| – Надя, Николай Васильевич желает с тобой проститься. | “Nadya, Nikolay Vassilitch wants to say goodbye to you.” |
| Вошла Надежда Федоровна; она остановилась около двери и робко взглянула на гостей. Лицо у нее было виноватое и испуганное, и руки она держала, как гимназистка, которой делают выговор. | Nadyezhda Fyodorovna came in; she stopped near the doorway and looked shyly at the visitors. There was a look of guilt and dismay on her face, and she held her hands like a schoolgirl receiving a scolding. |
| – Я сейчас уезжаю, Надежда Федоровна, – сказал фон Корен, – и пришел проститься. | “I’m just going away, Nadyezhda Fyodorovna,” said Von Koren, “and have come to say good-bye.” |
| Она нерешительно протянула ему руку, а Лаевский поклонился, | She held out her hand uncertainly, while Laevsky bowed. |
| “Как они однако, оба жалки! – подумал фон Корен. – Недешево достается им эта жизнь”. | “What pitiful figures they are, though!” thought Von Koren. “The life they are living does not come easy to them. |
| – Я суду и Москве и в Петербурге, – спросил он, – не нужно ли вам что-нибудь прислать оттуда? | I shall be in Moscow and Petersburg; can I send you anything?” he asked. |
| – Что же? – сказала Надежда Федоровна и встревоженно переглянулась с мужем. – Кажется, ничего… | “Oh!” said Nadyezhda Fyodorovna, and she looked anxiously at her husband. “I don’t think there’s anything. . . .” |
| – Да, ничего… – сказал Лаевский, потирая руки. – Кланяйтесь. | “No, nothing . . .” said Laevsky, rubbing his hands. “Our greetings.” |
| Фон Корен не знал, что еще можно и нужно сказать, а раньше, когда входил, то думал, что скажет очень много хорошего, теплого и значительного. Он молча пожал руки Лаевскому и его жене и вышел от них с тяжелым чувством. | Von Koren did not know what he could or ought to say, though as he went in he thought he would say a very great deal that would be warm and good and important. He shook hands with Laevsky and his wife in silence, and left them with a depressed feeling. |
| – Какие люди! – говорил дьякон вполголоса, идя сзади. – Боже мой, какие люди! Воистину десница божия насадила виноград сей! Господи, господи! Один победил тысячи, а другой тьмы. Николай Васильич, – сказал он восторженно, – знайте, что сегодня вы победили величайшего из врагов человеческих – гордость! | “What people!” said the deacon in a low voice, as he walked behind them. “My God, what people! Of a truth, the right hand of God has planted this vine! Lord! Lord! One man vanquishes thousands and another tens of thousands. Nikolay Vassilitch,” he said ecstatically, “let me tell you that to-day you have conquered the greatest of man’s enemies—pride.” |
| – Полно, дьякон! Какие мы с ним победители? Победители орлами смотрят, а он жалок, робок, забит, кланяется, как китайский болванчик, а мне…, мне грустно. | “Hush, deacon! Fine conquerors we are! Conquerors ought to look like eagles, while he’s a pitiful figure, timid, crushed; he bows like a Chinese idol, and I, I am sad. . . .” |
| Сзади послышались шаги. Это догонял Лаевский, чтобы проводить. На пристани стоял денщик с двумя чемоданами, а несколько поодаль – четыре гребца. | They heard steps behind them. It was Laevsky, hurrying after them to see him off. The orderly was standing on the quay with the two portmanteaus, and at a little distance stood four boatmen. |
| – Однако подувает… бррр! – сказал Самойленко. – В море, должно быть, теперь штормяга – ой, ой! Не в пору ты едешь, Коля. | “There is a wind, though. . . . Brrr!” said Samoylenko. “There must be a pretty stiff storm on the sea now! You are not going off at a nice time, Koyla.” |
| – Я не боюсь морской болезни. | “I’m not afraid of sea-sickness.” |
| – Не в том… Не опрокинули бы тебя эти дураки. Следовало бы на агентской шлюпке доехать. Где агентская шлюпка? – крикнул он гребцам. | “That’s not the point. . . . I only hope these rascals won’t upset you. You ought to have crossed in the agent’s sloop. Where’s the agent’s sloop?” he shouted to the boatmen. |
| – Ушла, ваше превосходительство. | “It has gone, Your Excellency.” |
| – А таможенная? | “And the Customs-house boat?” |
| – Тоже ушла. | “That’s gone, too.” |
| – Отчего же не доложили? – рассердился Самойленко. – Остолопы! | “Why didn’t you let us know,” said Samoylenko angrily. “You dolts!” |
| – Все равно, не волнуйся… – сказал фон Корен. – Ну, прощай. Храни вас бог. | “It’s all the same, don’t worry yourself . . .” said Von Koren. “Well, good-bye. God keep you.” |
| Самойленко обнял фон Корена и перекрестил его три раза. | Samoylenko embraced Von Koren and made the sign of the cross over him three times. |
| – Не забывай же, Коля… Пиши… Будущей весной ждать будем. | “Don’t forget us, Kolya. . . . Write. . . . We shall look out for you next spring.” |
| – Прощайте, дьякон, – сказал фон Корен, пожимая дьякону руку. – Спасибо вам за компанию и за хороший разговоры. Насчет экспедиции подумайте. | “Good-bye, deacon,” said Von Koren, shaking hands with the deacon. “Thank you for your company and for your pleasant conversation. Think about the expedition.” |
| – Да, господи, хоть на край света! – засмеялся дьякон. – Разве я против? | “Oh Lord, yes! to the ends of the earth,” laughed the deacon. “I’ve nothing against it.” |
| Фон Корен узнал в потемках Лаевского и молча протянул ему руку. Гребцы уже стояли внизу и придерживали лодку, которая билась о сваи, хотя мол загораживая ее от большой зыби. Фон Корен спустился по трапу, прыгнул в лодку и сел у руля. | Von Koren recognised Laevsky in the darkness, and held out his hand without speaking. The boatmen were by now below, holding the boat, which was beating against the piles, though the breakwater screened it from the breakers. Von Koren went down the ladder, jumped into the boat, and sat at the helm. |
| – Пиши! – крикнул ему Самойленко. – Здоровье береги! | “Write!” Samoylenko shouted to him. “Take care of yourself.” |
| “Никто не знает настоящей правды”, – думал Лаевский, поднимая воротник своего пальто и засовывая руки в рукава. | “No one knows the real truth,” thought Laevsky, turning up the collar of his coat and thrusting his hands into his sleeves. |
| Лодка бойко обогнула пристань и вышла на простор. Она исчезла в волнах, но тотчас же из глубокой ямы скользнула на высокий холм, так что можно было различить и людей и даже весла. Лодка прошла сажени три, и ее отбросило назад сажени на две. | The boat turned briskly out of the harbour into the open sea. It vanished in the waves, but at once from a deep hollow glided up onto a high breaker, so that they could distinguish the men and even the oars. The boat moved three yards forward and was sucked two yards back. |
| – Пиши! – крикнул Самойленко. – Понесла тебя нелегкая в такую погоду! | “Write!” shouted Samoylenko; “it’s devilish weather for you to go in.” |
| “Да, никто не знает настоящей правды…” – думал Лаевский, с тоскою глядя на беспокойное темное море. | “Yes, no one knows the real truth . . .” thought Laevsky, looking wearily at the dark, restless sea. |
| “Лодку бросает назад, – думал он, – делает она два шага вперед и шаг назад, но гребцы упрямы, машут неутомимо веслами и не боятся высоких волн. Лодка идет все вперед и вперед, вот уже со и не видно, а пройдет с полчаса, и гребцы ясно увидят пароходные огни, а через час будут уже у пароходного трапа. Так и в жизни… В поисках за правдой люди делают два шага вперед, шаг назад. Страдания, ошибки и скука жизни бросают их назад, но жажда правды и упрямая воля гонят вперед и вперед. И кто знает? Быть может, доплывут до настоящей правды…” Akirill.com | “It flings the boat back,” he thought; “she makes two steps forward and one step back; but the boatmen are stubborn, they work the oars unceasingly, and are not afraid of the high waves. The boat goes on and on. Now she is out of sight, but in half an hour the boatmen will see the steamer lights distinctly, and within an hour they will be by the steamer ladder. So it is in life. . . . In the search for truth man makes two steps forward and one step back. Suffering, mistakes, and weariness of life thrust them back, but the thirst for truth and stubborn will drive them on and on. And who knows? Perhaps they will reach the real truth at last.” |
| – Прощай-а-ай! – крикнул Самойленко. | “Go—o—od-by—e,” shouted Samoylenko. |
| – Не видать и не слыхать, – сказал дьякон. – Счастливой дороги! | “There’s no sight or sound of them,” said the deacon. “Good luck on the journey!” |
| Стал накрапывать дождь. | It began to spot with rain. |
| < < < | Bilingual Books > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 21 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 21, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
Duel, by Anton Chekhov
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 