Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского
| Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского | The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky |
| * ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. * | Part III |
| КНИГА СЕДЬМАЯ. | Book VII. |
| < < < | > > > |
| Глава III | Chapter III |
| – Да за что мне любить-то вас? – не скрывая уже злобы, огрызнулся Ракитин. Двадцатипятирублевую кредитку он сунул в карман и пред Алешей ему было решительно стыдно. Он рассчитывал получить плату после, так чтобы тот и не узнал, а теперь от стыда озлился. До сей минуты он находил весьма политичным не очень противоречить Грушеньке, несмотря на все ее щелчки, ибо видно было, что она имела над ним какую-то власть. Но теперь и он рассердился: | “What should I like you for?” Rakitin snarled, not concealing his ill‐ humor. He put the twenty‐five rouble note in his pocket and he felt ashamed at Alyosha’s seeing it. He had reckoned on receiving his payment later, without Alyosha’s knowing of it, and now, feeling ashamed, he lost his temper. Till that moment he had thought it discreet not to contradict Grushenka too flatly in spite of her snubbing, since he had something to get out of her. But now he, too, was angry: |
| – Любят за что-нибудь, а вы что мне сделали оба? | “One loves people for some reason, but what have either of you done for me?” |
| – А ты ни за что люби, вот как Алеша любит. | “You should love people without a reason, as Alyosha does.” |
| – А чем он тебя любит, и что он тебе такого показал, что ты носишься? | “How does he love you? How has he shown it, that you make such a fuss about it?” |
| Грушенька стояла среди комнаты, говорила с жаром, и в голосе ее послышались истерические нотки. | Grushenka was standing in the middle of the room; she spoke with heat and there were hysterical notes in her voice. |
| – Молчи, Ракитка, не понимаешь ты ничего у нас! И не смей ты мне впредь ты говорить, не хочу тебе позволять, и с чего ты такую смелость взял, вот что! Садись в угол и молчи как мой лакей. А теперь, Алеша, всю правду чистую тебе одному скажу, чтобы ты видел, какая я тварь! Не Ракитке, а тебе говорю. Хотела я тебя погубить, Алеша, правда это великая, совсем положила; до того хотела, что Ракитку деньгами подкупила, чтобы тебя привел. И из чего такого я так захотела? Ты, Алеша, и не знал ничего, от меня отворачивался, пройдешь – глаза опустишь, а я на тебя сто раз до сего глядела, всех спрашивать об тебе начала. Лицо твое у меня в сердце осталось: “Презирает он меня, думаю, посмотреть даже на меня не захочет”. И такое меня чувство взяло под конец, что сама себе удивляюсь: чего я такого мальчика боюсь? Проглочу его всего и смеяться буду. Обозлилась совсем. Веришь ли тому: никто-то здесь не смеет сказать и подумать, чтоб к Аграфене Александровне за худым этим делом придти; старик один только тут у меня, связана я ему и продана, сатана нас венчал, зато из других – никто. Но на тебя глядя, положила: его проглочу. Проглочу и смеяться буду. Видишь, какая я злая собака, которую ты сестрой своею назвал! Вот теперь приехал этот обидчик мой, сижу теперь и жду вести. А знаешь, чем был мне этот обидчик? Пять лет тому как завез меня сюда Кузьма, – так я сижу, бывало, от людей хоронюсь, чтоб меня не видали и не слыхали, тоненькая, глупенькая, сижу да рыдаю, ночей напролет не сплю – думаю: “И уж где ж он теперь, мой обидчик? Смеется должно быть с другою надо мной, и уж я ж его, думаю, только бы увидеть его, встретить когда: то уж я ж ему отплачу, уж я ж ему отплачу!” Ночью в темноте рыдаю в подушку и все это передумаю, сердце мое раздираю нарочно, злобой его утоляю: “Уж я ж ему, уж я ж ему отплачу!” Так бывало и закричу в темноте. Да как вспомню вдруг, что ничего-то я ему не сделаю, а он-то надо мной смеется теперь, а может и совсем забыл и не помнит, так кинусь с постели на пол, зальюсь бессильною слезой и трясусь-трясусь до рассвета. Поутру встану злее собаки, рада весь свет проглотить. Потом, что ж ты думаешь: стала я капитал копить, без жалости сделалась, растолстела, – поумнела ты думаешь, а? Так вот нет же, никто того не видит и не знает во всей вселенной, а как сойдет мрак ночной, все так же как и девченкой, пять лет тому, лежу иной раз, скрежещу зубами и всю ночь плачу: “Уж я ж ему, да уж я ж ему”, думаю! Слышал ты это все? Ну так как же ты теперь понимаешь меня: месяц тому приходит ко мне вдруг это самое письмо: едет он, овдовел, со мной повидаться хочет. Дух у меня тогда весь захватило, господи, да вдруг и подумала: а приедет да свистнет мне, позовет меня, так я как собаченка к нему поползу битая, виноватая! Думаю это я и сама себе не верю: “Подлая я аль не подлая, побегу я к нему аль не побегу?” И такая меня злость взяла теперь на самое себя во весь этот месяц, что хуже еще, чем пять лет тому. Видишь ли теперь, Алеша, какая я неистовая, какая я яростная, всю тебе правду выразила! Митей забавлялась, чтобы к тому не бежать. Молчи, Ракитка, не тебе меня судить, не тебе говорила. Я теперь до вашего прихода лежала здесь, ждала, думала, судьбу мою всю разрешала, и никогда вам не узнать, что у меня в сердце было. Нет, Алеша, скажи своей барышне, чтоб она за третьеводнишнее не сердилась!.. И не знает никто во всем свете, каково мне теперь, да и не может знать… Потому я может быть сегодня туда с собой нож возьму, я еще того не решила… Akirill.com | “Hush, Rakitin, you know nothing about us! And don’t dare to speak to me like that again. How dare you be so familiar! Sit in that corner and be quiet, as though you were my footman! And now, Alyosha, I’ll tell you the whole truth, that you may see what a wretch I am! I am not talking to Rakitin, but to you. I wanted to ruin you, Alyosha, that’s the holy truth; I quite meant to. I wanted to so much, that I bribed Rakitin to bring you. And why did I want to do such a thing? You knew nothing about it, Alyosha, you turned away from me; if you passed me, you dropped your eyes. And I’ve looked at you a hundred times before to‐day; I began asking every one about you. Your face haunted my heart. ‘He despises me,’ I thought; ‘he won’t even look at me.’ And I felt it so much at last that I wondered at myself for being so frightened of a boy. I’ll get him in my clutches and laugh at him. I was full of spite and anger. Would you believe it, nobody here dares talk or think of coming to Agrafena Alexandrovna with any evil purpose. Old Kuzma is the only man I have anything to do with here; I was bound and sold to him; Satan brought us together, but there has been no one else. But looking at you, I thought, I’ll get him in my clutches and laugh at him. You see what a spiteful cur I am, and you called me your sister! And now that man who wronged me has come; I sit here waiting for a message from him. And do you know what that man has been to me? Five years ago, when Kuzma brought me here, I used to shut myself up, that no one might have sight or sound of me. I was a silly slip of a girl; I used to sit here sobbing; I used to lie awake all night, thinking: ‘Where is he now, the man who wronged me? He is laughing at me with another woman, most likely. If only I could see him, if I could meet him again, I’d pay him out, I’d pay him out!’ At night I used to lie sobbing into my pillow in the dark, and I used to brood over it; I used to tear my heart on purpose and gloat over my anger. ‘I’ll pay him out, I’ll pay him out!’ That’s what I used to cry out in the dark. And when I suddenly thought that I should really do nothing to him, and that he was laughing at me then, or perhaps had utterly forgotten me, I would fling myself on the floor, melt into helpless tears, and lie there shaking till dawn. In the morning I would get up more spiteful than a dog, ready to tear the whole world to pieces. And then what do you think? I began saving money, I became hard‐hearted, grew stout—grew wiser, would you say? No, no one in the whole world sees it, no one knows it, but when night comes on, I sometimes lie as I did five years ago, when I was a silly girl, clenching my teeth and crying all night, thinking, ‘I’ll pay him out, I’ll pay him out!’ Do you hear? Well then, now you understand me. A month ago a letter came to me—he was coming, he was a widower, he wanted to see me. It took my breath away; then I suddenly thought: ‘If he comes and whistles to call me, I shall creep back to him like a beaten dog.’ I couldn’t believe myself. Am I so abject? Shall I run to him or not? And I’ve been in such a rage with myself all this month that I am worse than I was five years ago. Do you see now, Alyosha, what a violent, vindictive creature I am? I have shown you the whole truth! I played with Mitya to keep me from running to that other. Hush, Rakitin, it’s not for you to judge me, I am not speaking to you. Before you came in, I was lying here waiting, brooding, deciding my whole future life, and you can never know what was in my heart. Yes, Alyosha, tell your young lady not to be angry with me for what happened the day before yesterday…. Nobody in the whole world knows what I am going through now, and no one ever can know…. For perhaps I shall take a knife with me to‐day, I can’t make up my mind …” |
| И вымолвив это “жалкое” слово, Грушенька вдруг не выдержала, не докончила, закрыла лицо руками, бросилась на диван в подушки и зарыдала как малое дитя. Алеша встал с места и подошел к Ракитину. | And at this “tragic” phrase Grushenka broke down, hid her face in her hands, flung herself on the sofa pillows, and sobbed like a little child. Alyosha got up and went to Rakitin. |
| – Миша, – проговорил он, – не сердись. Ты обижен ею, но не сердись. Слышал ты ее сейчас? Нельзя с души человека столько спрашивать, надо быть милосерднее… | “Misha,” he said, “don’t be angry. She wounded you, but don’t be angry. You heard what she said just now? You mustn’t ask too much of human endurance, one must be merciful.” |
| Алеша проговорил это в неудержимом порыве сердца. Ему надо было высказаться, и он обратился к Ракитину. Если б не было Ракитина, он стал бы восклицать один. Но Ракитин поглядел насмешливо, и Алеша вдруг остановился. | Alyosha said this at the instinctive prompting of his heart. He felt obliged to speak and he turned to Rakitin. If Rakitin had not been there, he would have spoken to the air. But Rakitin looked at him ironically and Alyosha stopped short. |
| – Это тебя твоим старцем давеча зарядили, и теперь ты своим старцем в меня и выпалил, Алешенька, божий человечек, – с ненавистною улыбкой проговорил Ракитин. | “You were so primed up with your elder’s teaching last night that now you have to let it off on me, Alexey, man of God!” said Rakitin, with a smile of hatred. |
| – Не смейся, Ракитин, не усмехайся, не говори про покойника: он выше всех, кто был на земле! – с плачем в голосе прокричал Алеша. – Я не как судья тебе встал говорить, а сам как последний из подсудимых. Кто я пред нею? Я шел сюда, чтобы погибнуть и говорил: “пусть, пусть!” и это из-за моего малодушия, а она, через пять лет муки, только что кто-то первый пришел и ей искреннее слово сказал – все простила, все забыла и плачет! Обидчик ее воротился, зовет ее, и она все прощает ему и спешит к нему в радости, и не возьмет ножа, не возьмет! нет, я не таков. Я не знаю, таков ли ты, Миша, но я не таков! Я сегодня, сейчас этот урок получил… Она выше любовью чем мы… Слышал ли ты от нее прежде то, что она рассказала теперь? Нет, не слышал; если бы слышал, то давно бы все понял… и другая обиженная третьего дня, и та пусть простит ее! И простит, коль узнает… и узнает… Эта душа еще не примиренная, надо щадить ее… в душе этой может быть сокровище… | “Don’t laugh, Rakitin, don’t smile, don’t talk of the dead—he was better than any one in the world!” cried Alyosha, with tears in his voice. “I didn’t speak to you as a judge but as the lowest of the judged. What am I beside her? I came here seeking my ruin, and said to myself, ‘What does it matter?’ in my cowardliness, but she, after five years in torment, as soon as any one says a word from the heart to her—it makes her forget everything, forgive everything, in her tears! The man who has wronged her has come back, he sends for her and she forgives him everything, and hastens joyfully to meet him and she won’t take a knife with her. She won’t! No, I am not like that. I don’t know whether you are, Misha, but I am not like that. It’s a lesson to me…. She is more loving than we…. Have you heard her speak before of what she has just told us? No, you haven’t; if you had, you’d have understood her long ago … and the person insulted the day before yesterday must forgive her, too! She will, when she knows … and she shall know…. This soul is not yet at peace with itself, one must be tender with it … there may be a treasure in that soul….” |
| Алеша замолк, потому что ему пересекло дыхание. Ракитин, несмотря на всю свою злость, глядел с удивлением. Никогда не ожидал он от тихого Алеши такой тирады. | Alyosha stopped, because he caught his breath. In spite of his ill‐humor Rakitin looked at him with astonishment. He had never expected such a tirade from the gentle Alyosha. |
| – Вот адвокат проявился! Да ты влюбился в нее что ли? Аграфена Александровна, ведь постник-то наш и впрямь в тебя влюбился, победила! – прокричал он с наглым смехом. | “She’s found some one to plead her cause! Why, are you in love with her? Agrafena Alexandrovna, our monk’s really in love with you, you’ve made a conquest!” he cried, with a coarse laugh. |
| Грушенька подняла с подушки голову и поглядела на Алешу с умиленною улыбкой, засиявшею на ее как-то вдруг распухшем от сейчашних слез лице. | Grushenka lifted her head from the pillow and looked at Alyosha with a tender smile shining on her tear‐stained face. |
| – Оставь ты его, Алеша, херувим ты мой, видишь он какой, нашел кому говорить. Я, Михаил Осипович, – обратилась она к Ракитину, – хотела было у тебя прощения попросить за то, что обругала тебя, да теперь опять не хочу. Алеша, поди ко мне, сядь сюда, – манила она его с радостною улыбкой, – вот так, вот садись сюда, скажи ты мне (она взяла его за руку и заглядывала ему улыбаясь в лицо), – скажи ты мне: люблю я того или нет? Обидчика-то моего, люблю или нет? Лежала я до вас здесь в темноте, все допрашивала сердце: люблю я того или нет? Разреши ты меня, Алеша, время пришло, что положишь, так и будет. Простить мне его или нет? | “Let him alone, Alyosha, my cherub; you see what he is, he is not a person for you to speak to. Mihail Osipovitch,” she turned to Rakitin, “I meant to beg your pardon for being rude to you, but now I don’t want to. Alyosha, come to me, sit down here.” She beckoned to him with a happy smile. “That’s right, sit here. Tell me,” she shook him by the hand and peeped into his face, smiling, “tell me, do I love that man or not? the man who wronged me, do I love him or not? Before you came, I lay here in the dark, asking my heart whether I loved him. Decide for me, Alyosha, the time has come, it shall be as you say. Am I to forgive him or not?” |
| – Да ведь уж простила, – улыбаясь проговорил Алеша. | “But you have forgiven him already,” said Alyosha, smiling. |
| – А и впрямь простила, – вдумчиво произнесла Грушенька. – Экое ведь подлое сердце! За подлое сердце мое! – схватила она вдруг со стола бокал, разом выпила, подняла его и с розмаха бросила на пол. Бокал разбился и зазвенел. Какая-то жестокая черточка мелькнула в ее улыбке. | “Yes, I really have forgiven him,” Grushenka murmured thoughtfully. “What an abject heart! To my abject heart!” She snatched up a glass from the table, emptied it at a gulp, lifted it in the air and flung it on the floor. The glass broke with a crash. A little cruel line came into her smile. |
| – А ведь может еще и не простила, – как-то грозно проговорила она, опустив глаза в землю, как будто одна сама с собой говорила. – Может еще только собирается сердце простить. Поборюсь еще с сердцем-то. Я, видишь, Алеша, слезы мои пятилетние страх полюбила… Я может только обиду мою и полюбила, а не его вовсе! | “Perhaps I haven’t forgiven him, though,” she said, with a sort of menace in her voice, and she dropped her eyes to the ground as though she were talking to herself. “Perhaps my heart is only getting ready to forgive. I shall struggle with my heart. You see, Alyosha, I’ve grown to love my tears in these five years…. Perhaps I only love my resentment, not him …” |
| – Ну не хотел бы я быть в его коже! – прошипел Ракитин. | “Well, I shouldn’t care to be in his shoes,” hissed Rakitin. |
| – И не будешь, Ракитка, никогда в его коже не будешь. Ты мне башмаки будешь шить, Ракитка, вот я тебя на какое дело употреблю, а такой как я тебе никогда не видать… Да и ему может не увидать… | “Well, you won’t be, Rakitin, you’ll never be in his shoes. You shall black my shoes, Rakitin, that’s the place you are fit for. You’ll never get a woman like me … and he won’t either, perhaps …” |
| – Ему-то? А нарядилась-то зачем? – эхидно поддразнил Ракитин. | “Won’t he? Then why are you dressed up like that?” said Rakitin, with a venomous sneer. |
| – Не кори меня нарядом, Ракитка, не знаешь еще ты всего моего сердца! Захочу и сорву наряд, сейчас сорву, сию минуту, – звонко прокричала она. – Не знаешь ты, для чего этот наряд, Ракитка! Может выйду к нему и скажу: “Видал ты меня такую, аль нет еще? – Ведь он меня семнадцатилетнюю, тоненькую, чахоточную плаксу оставил. Да подсяду к нему, да обольщу, да разожгу его: “Видал ты, какова я теперь, скажу, ну так и оставайся при том, милостивый государь, по усам текло, а в рот не попало!” – вот ведь к чему может этот наряд, Ракитка, – закончила Грушенька со злобным смешком. – Неистовая я, Алеша, яростная. Сорву я мой наряд, изувечу я себя, мою красоту, обожгу себе лицо и разрежу ножом, пойду милостыню просить. Захочу и не пойду я теперь никуда и ни к кому, захочу – завтра же отошлю Кузьме все, что он мне подарил, и все деньги его, а сама на всю жизнь работницей поденной пойду!.. Думаешь, не сделаю я того, Ракитка, не посмею сделать? Сделаю, сделаю, сейчас могу сделать, не раздражайте только меня… а того прогоню, тому шиш покажу, тому меня не видать! | “Don’t taunt me with dressing up, Rakitin, you don’t know all that is in my heart! If I choose to tear off my finery, I’ll tear it off at once, this minute,” she cried in a resonant voice. “You don’t know what that finery is for, Rakitin! Perhaps I shall see him and say: ‘Have you ever seen me look like this before?’ He left me a thin, consumptive cry‐baby of seventeen. I’ll sit by him, fascinate him and work him up. ‘Do you see what I am like now?’ I’ll say to him; ‘well, and that’s enough for you, my dear sir, there’s many a slip twixt the cup and the lip!’ That may be what the finery is for, Rakitin.” Grushenka finished with a malicious laugh. “I’m violent and resentful, Alyosha, I’ll tear off my finery, I’ll destroy my beauty, I’ll scorch my face, slash it with a knife, and turn beggar. If I choose, I won’t go anywhere now to see any one. If I choose, I’ll send Kuzma back all he has ever given me, to‐morrow, and all his money and I’ll go out charing for the rest of my life. You think I wouldn’t do it, Rakitin, that I would not dare to do it? I would, I would, I could do it directly, only don’t exasperate me … and I’ll send him about his business, I’ll snap my fingers in his face, he shall never see me again!” |
| Последние слова она истерически прокричала, но не выдержала опять, закрыла руками лицо, бросилась в подушку и опять затряслась от рыданий. Ракитин встал с места: | She uttered the last words in an hysterical scream, but broke down again, hid her face in her hands, buried it in the pillow and shook with sobs. Rakitin got up. |
| – Пора, – сказал он, – поздно, в монастырь не пропустят. | “It’s time we were off,” he said, “it’s late, we shall be shut out of the monastery.” |
| Грушенька так и вскочила с места. | Grushenka leapt up from her place. |
| – Да неужто ж ты уходить, Алеша, хочешь! – воскликнула она в горестном изумлении; – да что ж ты надо мной теперь делаешь: всю воззвал, истерзал и опять теперь эта ночь, опять мне одной оставаться! | “Surely you don’t want to go, Alyosha!” she cried, in mournful surprise. “What are you doing to me? You’ve stirred up my feeling, tortured me, and now you’ll leave me to face this night alone!” |
| – Не ночевать же ему у тебя? А коли хочет – пусть! Я и один уйду! – язвительно подшутил Ракитин. | “He can hardly spend the night with you! Though if he wants to, let him! I’ll go alone,” Rakitin scoffed jeeringly. |
| – Молчи, злая душа, – яростно крикнула ему Грушенька, – никогда ты мне таких слов не говорил, какие он мне пришел сказать. | “Hush, evil tongue!” Grushenka cried angrily at him; “you never said such words to me as he has come to say.” |
| – Что он такое тебе сказал? – раздражительно проворчал Ракитин. | “What has he said to you so special?” asked Rakitin irritably. |
| – Не знаю я, не ведаю, ничего не ведаю, что он мне такое сказал, сердцу сказалось, сердце он мне перевернул… Пожалел он меня первый, единый, вот что! Зачем ты, херувим, не приходил прежде, – упала вдруг она пред ним на колени как бы в исступлении. – Я всю жизнь такого как ты ждала, знала, что кто-то такой придет и меня простит. Верила, что и меня кто-то полюбит, гадкую, не за один только срам!.. | “I can’t say, I don’t know. I don’t know what he said to me, it went straight to my heart; he has wrung my heart…. He is the first, the only one who has pitied me, that’s what it is. Why did you not come before, you angel?” She fell on her knees before him as though in a sudden frenzy. “I’ve been waiting all my life for some one like you, I knew that some one like you would come and forgive me. I believed that, nasty as I am, some one would really love me, not only with a shameful love!” |
| – Что я тебе такого сделал? – умиленно улыбаясь, отвечал Алеша, нагнувшись к ней и нежно взяв ее за руки, – луковку я тебе подал, одну самую малую луковку, только, только!.. | “What have I done to you?” answered Alyosha, bending over her with a tender smile, and gently taking her by the hands; “I only gave you an onion, nothing but a tiny little onion, that was all!” |
| И проговорив сам заплакал. В эту минуту в сенях вдруг раздался шум, кто-то вошел в переднюю; Грушенька вскочила как бы в страшном испуге. В комнату с шумом и криком вбежала Феня. | He was moved to tears himself as he said it. At that moment there was a sudden noise in the passage, some one came into the hall. Grushenka jumped up, seeming greatly alarmed. Fenya ran noisily into the room, crying out: |
| – Барыня, голубушка, барыня, естафет прискакал! – восклицала она весело и запыхавшись. – Тарантас из Мокрого за вами. Тимофей ямщик на тройке, сейчас новых лошадей переложат… Письмо, письмо, барыня, вот письмо! | “Mistress, mistress darling, a messenger has galloped up,” she cried, breathless and joyful. “A carriage from Mokroe for you, Timofey the driver, with three horses, they are just putting in fresh horses…. A letter, here’s the letter, mistress.” |
| Письмо было в ее руке, и она все время, пока кричала, махала им по воздуху. Грушенька выхватила от нее письмо и поднесла к свечке. Это была только записочка, несколько строк, в один миг она прочла ее. | A letter was in her hand and she waved it in the air all the while she talked. Grushenka snatched the letter from her and carried it to the candle. It was only a note, a few lines. She read it in one instant. |
| – Кликнул! – прокричала она, вся бледная с перекосившимся от болезненной улыбки лицом, – свистнул! Ползи собачонка! | “He has sent for me,” she cried, her face white and distorted, with a wan smile; “he whistles! Crawl back, little dog!” |
| Но только миг один простояла как бы в нерешимости; вдруг кровь бросилась в ее голову и залила ее щеки огнем. | But only for one instant she stood as though hesitating; suddenly the blood rushed to her head and sent a glow to her cheeks. |
| – Еду! – воскликнула она вдруг. – Пять моих лет! Прощайте! Прощай, Алеша, решена судьба… Ступайте, ступайте, ступайте от меня теперь все, чтоб я уже вас не видала!.. Полетела Грушенька в новую жизнь… Не поминай меня лихом и ты, Ракитка. Может на смерть иду! Ух! Словно пьяная! | “I will go,” she cried; “five years of my life! Good‐by! Good‐by, Alyosha, my fate is sealed. Go, go, leave me all of you, don’t let me see you again! Grushenka is flying to a new life…. Don’t you remember evil against me either, Rakitin. I may be going to my death! Ugh! I feel as though I were drunk!” |
| Она вдруг бросила их и побежала в свою спальню. | She suddenly left them and ran into her bedroom. |
| – Ну, ей теперь не до нас! – проворчал Ракитин. – Идем, а то пожалуй опять этот бабий крик пойдет, надоели уж мне эти слезные крики… | “Well, she has no thoughts for us now!” grumbled Rakitin. “Let’s go, or we may hear that feminine shriek again. I am sick of all these tears and cries.” |
| Алеша дал себя машинально вывести. На дворе стоял тарантас, выпрягали лошадей, ходили с фонарем, суетились. В отворенные ворота вводили свежую тройку. Но только что сошли Алеша и Ракитин с крыльца, как вдруг отворилось окно из спальни Грушеньки, и она звонким голосом прокричала вслед Алеше: | Alyosha mechanically let himself be led out. In the yard stood a covered cart. Horses were being taken out of the shafts, men were running to and fro with a lantern. Three fresh horses were being led in at the open gate. But when Alyosha and Rakitin reached the bottom of the steps, Grushenka’s bedroom window was suddenly opened and she called in a ringing voice after Alyosha: |
| – Алешечка, поклонись своему братцу Митеньке, да скажи ему, чтобы не поминал меня, злодейку свою, лихом. Да передай ему тоже моими словами: “Подлецу досталась Грушенька, а не тебе благородному!” Да прибавь ему тоже, что любила его Грушенька один часок времени, только один часок всего и любила, – так чтоб он этот часок всю жизнь свою отселева помнил, так дескать Грушенька на всю жизнь тебе заказала!.. | “Alyosha, give my greetings to your brother Mitya and tell him not to remember evil against me, though I have brought him misery. And tell him, too, in my words: ‘Grushenka has fallen to a scoundrel, and not to you, noble heart.’ And add, too, that Grushenka loved him only one hour, only one short hour she loved him—so let him remember that hour all his life—say, ‘Grushenka tells you to!’ ” |
| Она закончила голосом полным рыданий. Окно захлопнулось. | She ended in a voice full of sobs. The window was shut with a slam. |
| – Гм, гм! – промычал Ракитин смеясь, – зарезала братца Митеньку, да еще велит на всю жизнь свою помнить. Экое плотоядие! | “H’m, h’m!” growled Rakitin, laughing, “she murders your brother Mitya and then tells him to remember it all his life! What ferocity!” |
| Алеша ничего не ответил, точно и не слыхал; он шел подле Ракитина скоро, как бы ужасно спеша; он был как бы в забытье, шел машинально. Ракитина вдруг чего-то укололо, точно ранку его свежую тронули пальцем. Совсем не того ждал он давеча, когда сводил Грушеньку с Алешей; совсем иное случилось, а не то, чего бы ему очень хотелось. | Alyosha made no reply, he seemed not to have heard. He walked fast beside Rakitin as though in a terrible hurry. He was lost in thought and moved mechanically. Rakitin felt a sudden twinge as though he had been touched on an open wound. He had expected something quite different by bringing Grushenka and Alyosha together. Something very different from what he had hoped for had happened. |
| – Поляк он, ее офицер этот, – заговорил он опять сдерживаясь, – да и не офицер он вовсе теперь, он в таможне чиновником в Сибири служил где-то там на Китайской границе, должно быть какой поляченочек мозглявенький. Место, говорят, потерял. Прослышал теперь, что у Грушеньки капитал завелся, вот и вернулся, – в том и все чудеса. | “He is a Pole, that officer of hers,” he began again, restraining himself; “and indeed he is not an officer at all now. He served in the customs in Siberia, somewhere on the Chinese frontier, some puny little beggar of a Pole, I expect. Lost his job, they say. He’s heard now that Grushenka’s saved a little money, so he’s turned up again—that’s the explanation of the mystery.” |
| Алеша опять точно не слыхал. Ракитин не выдержал: | Again Alyosha seemed not to hear. Rakitin could not control himself. |
| – Что ж, обратил грешницу? – злобно засмеялся он Алеше. – Блудницу на путь истины обратил? Семь бесов изгнал, а? Вот они где наши чудеса-то давешние, ожидаемые, совершились! | “Well, so you’ve saved the sinner?” he laughed spitefully. “Have you turned the Magdalene into the true path? Driven out the seven devils, eh? So you see the miracles you were looking out for just now have come to pass!” |
| – Перестань, Ракитин, – со страданием в душе отозвался Алеша. | “Hush, Rakitin,” Alyosha answered with an aching heart. |
| – Это ты теперь за двадцать пять рублей меня давешних “презираешь”? Продал дескать истинного друга. Да ведь ты не Христос, а я не Иуда. | “So you despise me now for those twenty‐five rubles? I’ve sold my friend, you think. But you are not Christ, you know, and I am not Judas.” |
| – Ах, Ракитин, уверяю тебя, я и забыл об этом, – воскликнул Алеша, – сам ты сейчас напомнил… Но Ракитин озлился уже окончательно. | “Oh, Rakitin, I assure you I’d forgotten about it,” cried Alyosha, “you remind me of it yourself….” But this was the last straw for Rakitin. |
| – Да чорт вас дери всех и каждого! – завопил он вдруг, – и зачем я, чорт, с тобою связался! Знать я тебя не хочу больше отселева. Пошел один, вон твоя дорога! | “Damnation take you all and each of you!” he cried suddenly, “why the devil did I take you up? I don’t want to know you from this time forward. Go alone, there’s your road!” |
| И он круто повернул в другую улицу, оставив Алешу одного во мраке. Алеша вышел из города и пошел полем к монастырю. | And he turned abruptly into another street, leaving Alyosha alone in the dark. Alyosha came out of the town and walked across the fields to the monastery. |
| IV. КАНА ГАЛИЛЕЙСКАЯ. | Chapter IV. Cana Of Galilee |
| Было уже очень поздно по-монастырскому, когда Алеша пришел в скит; его пропустил привратник особым путем. Пробило уже девять часов, – час общего отдыха и покоя после столь тревожного для всех дня. Алеша робко отворил дверь и вступил в келью старца, в которой теперь стоял гроб его. Кроме отца Паисия, уединенно читавшего над гробом Евангелие, и юноши послушника Порфирия, утомленного вчерашнею ночною беседой и сегодняшнею суетой, и спавшего в другой комнате на полу своим крепким молодым сном, в кельи никого не было. Отец Паисий, хоть и слышал, что вошел Алеша, но даже и не посмотрел в его сторону. Алеша повернул вправо от двери в угол, стал на колени и начал молиться. Душа его была переполнена, но как-то смутно, и ни одно ощущение не выделялось слишком сказываясь, напротив одно вытесняло другое в каком-то тихом, ровном коловращении. Но сердцу было сладко, и, странно, Алеша не удивлялся тому. Опять видел он пред собою этот гроб, этого закрытого кругом драгоценного ему мертвеца, но плачущей, ноющей, мучительной жалости не было в душе его, как давеча утром. Пред гробом, сейчас войдя, он пал как пред святыней, но радость, радость сияла в уме его и в сердце его. Одно окно кельи было отперто, воздух стоял свежий и холодноватый – “значит дух стал еще сильнее, коли решились отворить окно”, – подумал Алеша. Но и эта мысль о тлетворном духе, казавшаяся ему еще только давеча столь ужасною и бесславною, не подняла теперь в нем давешней тоски и давешнего негодования. Он тихо начал молиться, но вскоре сам почувствовал, что молится почти машинально. Обрывки мыслей мелькали в душе его, загорались как звездочки и тут же гасли, сменяясь другими, но зато царило в душе что-то целое, твердое, утоляющее, и он сознавал это сам. Иногда он пламенно начинал молитву, ему так хотелось благодарить и любить… Но, начав молитву, переходил вдруг на что-нибудь другое, задумывался, забывал и молитву и то, чем прервал ее. Стал было слушать, что читал отец Паисий, но утомленный очень мало-по-малу начал дремать… | It was very late, according to the monastery ideas, when Alyosha returned to the hermitage; the door‐keeper let him in by a special entrance. It had struck nine o’clock—the hour of rest and repose after a day of such agitation for all. Alyosha timidly opened the door and went into the elder’s cell where his coffin was now standing. There was no one in the cell but Father Païssy, reading the Gospel in solitude over the coffin, and the young novice Porfiry, who, exhausted by the previous night’s conversation and the disturbing incidents of the day, was sleeping the deep sound sleep of youth on the floor of the other room. Though Father Païssy heard Alyosha come in, he did not even look in his direction. Alyosha turned to the right from the door to the corner, fell on his knees and began to pray. His soul was overflowing but with mingled feelings; no single sensation stood out distinctly; on the contrary, one drove out another in a slow, continual rotation. But there was a sweetness in his heart and, strange to say, Alyosha was not surprised at it. Again he saw that coffin before him, the hidden dead figure so precious to him, but the weeping and poignant grief of the morning was no longer aching in his soul. As soon as he came in, he fell down before the coffin as before a holy shrine, but joy, joy was glowing in his mind and in his heart. The one window of the cell was open, the air was fresh and cool. “So the smell must have become stronger, if they opened the window,” thought Alyosha. But even this thought of the smell of corruption, which had seemed to him so awful and humiliating a few hours before, no longer made him feel miserable or indignant. He began quietly praying, but he soon felt that he was praying almost mechanically. Fragments of thought floated through his soul, flashed like stars and went out again at once, to be succeeded by others. But yet there was reigning in his soul a sense of the wholeness of things—something steadfast and comforting—and he was aware of it himself. Sometimes he began praying ardently, he longed to pour out his thankfulness and love…. But when he had begun to pray, he passed suddenly to something else, and sank into thought, forgetting both the prayer and what had interrupted it. He began listening to what Father Païssy was reading, but worn out with exhaustion he gradually began to doze. Akirill.com |
| “И в третий день брак бысть в Кане Галилейстей, читал отец Паисий, и бе Мати Иисусова ту. Зван же бысть Иисус и ученицы его на брак”. | “And the third day there was a marriage in Cana of Galilee;” read Father Païssy. “And the mother of Jesus was there; And both Jesus was called, and his disciples, to the marriage.” |
| – Брак? Что это… брак… – неслось как вихрь в уме Алеши, – у ней тоже счастье… поехала на пир… Нет, она не взяла ножа, не взяла ножа… Это было только “жалкое” слово… Ну… жалкие слова надо прощать, непременно. Жалкие слова тешат душу… без них горе было бы слишком тяжело у людей. Ракитин ушел в переулок. Пока Ракитин будет думать о своих обидах, он будет всегда уходить в переулок… А дорога… дорога-то большая, прямая, светлая, хрустальная и солнце в конце ее… А?.. что читают? | “Marriage? What’s that?… A marriage!” floated whirling through Alyosha’s mind. “There is happiness for her, too…. She has gone to the feast…. No, she has not taken the knife…. That was only a tragic phrase…. Well … tragic phrases should be forgiven, they must be. Tragic phrases comfort the heart…. Without them, sorrow would be too heavy for men to bear. Rakitin has gone off to the back alley. As long as Rakitin broods over his wrongs, he will always go off to the back alley…. But the high road … The road is wide and straight and bright as crystal, and the sun is at the end of it…. Ah!… What’s being read?”… |
| “…И не доставшу вину, глагола Мати Иисусова к нему: вина не имут”… слышалось Алеше. | “And when they wanted wine, the mother of Jesus saith unto him, They have no wine” … Alyosha heard. |
| – Ах да, я тут пропустил, а не хотел пропускать, я это место люблю: Это Кана Галилейская, первое чудо… Ах, это чудо, ах, это милое чудо! Не горе, а радость людскую посетил Христос, в первый раз сотворяя чудо, радости людской помог… “Кто любит людей, тот и радость их любит”… Это повторял покойник поминутно, это одна из главнейших мыслей его была… Без радости жить нельзя, говорит Митя… Да, Митя… Все, что истинно и прекрасно, всегда полно всепрощения, – это опять-таки он говорил… | “Ah, yes, I was missing that, and I didn’t want to miss it, I love that passage: it’s Cana of Galilee, the first miracle…. Ah, that miracle! Ah, that sweet miracle! It was not men’s grief, but their joy Christ visited, He worked His first miracle to help men’s gladness…. ‘He who loves men loves their gladness, too’ … He was always repeating that, it was one of his leading ideas…. ‘There’s no living without joy,’ Mitya says…. Yes, Mitya…. ‘Everything that is true and good is always full of forgiveness,’ he used to say that, too” … |
| “…Глагола ей Иисус: что есть Мне и тебе жено; не у прииде час Мой. Глагола Мати Его слугам: еже аще глаголет вам, сотворите”. | “Jesus saith unto her, Woman, what has it to do with thee or me? Mine hour is not yet come. “His mother saith unto the servants, Whatsoever he saith unto you, do it” … |
| – Сотворите… Радость, радость каких-нибудь бедных, очень бедных людей… Уж конечно бедных, коли даже на свадьбу вина не достало… Вон пишут историки, что около озера Генисаретского и во всех тех местах расселено было тогда самое беднейшее население, какое только можно вообразить… И знало же другое великое сердце другого великого существа, бывшего тут же, матери его, что не для одного лишь великого страшного подвига своего сошел он тогда, а что доступно сердцу его и простодушное немудрое веселие каких-нибудь темных, темных и не хитрых существ, ласково позвавших его на убогий брак их. “Не пришел еще час мой”, он говорит с тихою улыбкой (непременно улыбнулся ей кротко)… В самом деле, неужто для того, чтоб умножать вино на бедных свадьбах, сошел он на землю? А вот пошел же и сделал же по ее просьбе… Ах, он опять читает: | “Do it…. Gladness, the gladness of some poor, very poor, people…. Of course they were poor, since they hadn’t wine enough even at a wedding…. The historians write that, in those days, the people living about the Lake of Gennesaret were the poorest that can possibly be imagined … and another great heart, that other great being, His Mother, knew that He had come not only to make His great terrible sacrifice. She knew that His heart was open even to the simple, artless merrymaking of some obscure and unlearned people, who had warmly bidden Him to their poor wedding. ‘Mine hour is not yet come,’ He said, with a soft smile (He must have smiled gently to her). And, indeed, was it to make wine abundant at poor weddings He had come down to earth? And yet He went and did as she asked Him…. Ah, he is reading again”…. |
| “……Глагола им Иисус: наполните водоносы воды, и наполниша их до верха. | “Jesus saith unto them, Fill the waterpots with water. And they filled them up to the brim. |
| “И глагола им: почерпите ныне и принесите архитриклинови, и принесоша. | “And he saith unto them, Draw out now and bear unto the governor of the feast. And they bare it. |
| “Якоже вкуси архитриклин вина бывшего от воды, и не ведяше откуду есть: слуги же ведяху почерпшии воду: пригласи жениха архитриклин. | “When the ruler of the feast had tasted the water that was made wine, and knew not whence it was; (but the servants which drew the water knew;) the governor of the feast called the bridegroom, |
| “И глагола ему: всяк человек прежде доброе вино полагает, и егда упиются, тогда хуждшее: ты же соблюл ecи доброе вино доселе”. | “And saith unto him, Every man at the beginning doth set forth good wine; and when men have well drunk, that which is worse; but thou hast kept the good wine until now.” |
| – Но что это, что это? Почему раздвигается комната… Ах да… ведь это брак, свадьба… да конечно. Вот и гости. вот и молодые сидят и веселая толпа и… где же премудрый Архитриклин? Но кто это? Кто? Опять раздвинулась комната… Кто встает там из-за большого стола? Как… И он здесь? Да ведь он во гробе… Но он и здесь… встал, увидал меня, идет сюда… Господи!.. | “But what’s this, what’s this? Why is the room growing wider?… Ah, yes … It’s the marriage, the wedding … yes, of course. Here are the guests, here are the young couple sitting, and the merry crowd and … Where is the wise governor of the feast? But who is this? Who? Again the walls are receding…. Who is getting up there from the great table? What!… He here, too? But he’s in the coffin … but he’s here, too. He has stood up, he sees me, he is coming here…. God!”… |
| Да, к нему, к нему подошел он, сухенький старичок, с мелкими морщинками на лице, радостный и тихо смеющийся. Гроба уж нет, и он в той же одежде как и вчера сидел с ними, когда собрались к нему гости. Лицо все открытое, глаза сияют. Как же это, он стало быть тоже на пире, тоже званый на брак в Кане Галилейской… | Yes, he came up to him, to him, he, the little, thin old man, with tiny wrinkles on his face, joyful and laughing softly. There was no coffin now, and he was in the same dress as he had worn yesterday sitting with them, when the visitors had gathered about him. His face was uncovered, his eyes were shining. How was this, then? He, too, had been called to the feast. He, too, at the marriage of Cana in Galilee…. |
| – Тоже, милый, тоже зван, зван и призван, – раздается над ним тихий голос. – Зачем сюда схоронился, что не видать тебя… пойдем и ты к нам. | “Yes, my dear, I am called, too, called and bidden,” he heard a soft voice saying over him. “Why have you hidden yourself here, out of sight? You come and join us too.” |
| Голос его, голос старца Зосимы… Да и как же не он, коль зовет? Старец приподнял Алешу рукой, тот поднялся с колен. | It was his voice, the voice of Father Zossima. And it must be he, since he called him! The elder raised Alyosha by the hand and he rose from his knees. |
| – Веселимся, – продолжает сухенький старичок, – пьем вино новое, вино радости новой, великой; видишь, сколько гостей? Вот и жених и невеста, вот и премудрый Архитриклин, вино новое пробует. Чего дивишься на меня? Я луковку подал, вот и я здесь. И многие здесь только по луковке подали, по одной только маленькой луковке… Что наши дела? И ты, тихий, и ты, кроткий мой мальчик, и ты сегодня луковку сумел подать алчущей. Начинай, милый, начинай, кроткий, дело свое!.. А видишь ли Солнце наше, видишь ли ты его? | “We are rejoicing,” the little, thin old man went on. “We are drinking the new wine, the wine of new, great gladness; do you see how many guests? Here are the bride and bridegroom, here is the wise governor of the feast, he is tasting the new wine. Why do you wonder at me? I gave an onion to a beggar, so I, too, am here. And many here have given only an onion each—only one little onion…. What are all our deeds? And you, my gentle one, you, my kind boy, you too have known how to give a famished woman an onion to‐day. Begin your work, dear one, begin it, gentle one!… Do you see our Sun, do you see Him?” |
| – Боюсь… не смею глядеть… – прошептал Алеша. | “I am afraid … I dare not look,” whispered Alyosha. |
| – Не бойся его. Страшен величием пред нами, ужасен высотою своею, но милостив бесконечно, нам из любви уподобился и веселится с нами, воду в вино превращает, чтобы не пресекалась радость гостей, новых гостей ждет, новых беспрерывно зовет и уже навеки веков. Вон и вино несут новое, видишь, сосуды несут… | “Do not fear Him. He is terrible in His greatness, awful in His sublimity, but infinitely merciful. He has made Himself like unto us from love and rejoices with us. He is changing the water into wine that the gladness of the guests may not be cut short. He is expecting new guests, He is calling new ones unceasingly for ever and ever…. There they are bringing new wine. Do you see they are bringing the vessels….” |
| Что-то горело в сердце Алеши, что-то наполнило его вдруг до боли, слезы восторга рвались из души его… Он простер руки, вскрикнул и проснулся… | Something glowed in Alyosha’s heart, something filled it till it ached, tears of rapture rose from his soul…. He stretched out his hands, uttered a cry and waked up. |
| Опять гроб, отворенное окно и тихое, важное, раздельное чтение Евангелия. Но Алеша уже не слушал, что читают. Странно, он заснул на коленях, а теперь стоял на ногах, я вдруг, точно сорвавшись с места, тремя твердыми скорыми шагами подошел вплоть ко гробу. Даже задел плечом отца Паисия и не заметил того. Тот на мгновение поднял было на него глаза от книги, но тотчас же отвел их опять, поняв, что с юношей что-то случилось странное. Алеша глядел с полминуты на гроб, на закрытого, недвижимого, протянутого в гробу мертвеца, с иконой на груди и с куколем с восьмиконечным крестом на голове. Сейчас только он слышал голос его, и голос этот еще раздавался в его ушах. Он еще прислушивался, он ждал еще звуков… но вдруг, круто повернувшись, вышел из кельи. | Again the coffin, the open window, and the soft, solemn, distinct reading of the Gospel. But Alyosha did not listen to the reading. It was strange, he had fallen asleep on his knees, but now he was on his feet, and suddenly, as though thrown forward, with three firm rapid steps he went right up to the coffin. His shoulder brushed against Father Païssy without his noticing it. Father Païssy raised his eyes for an instant from his book, but looked away again at once, seeing that something strange was happening to the boy. Alyosha gazed for half a minute at the coffin, at the covered, motionless dead man that lay in the coffin, with the ikon on his breast and the peaked cap with the octangular cross, on his head. He had only just been hearing his voice, and that voice was still ringing in his ears. He was listening, still expecting other words, but suddenly he turned sharply and went out of the cell. |
| Он не остановился и на крылечке, но быстро сошел вниз. Полная восторгом душа его жаждала свободы, места, широты. Над ним широко, необозримо опрокинулся небесный купол, полный тихих сияющих звезд. С зенита до горизонта двоился еще неясный Млечный Путь. Свежая и тихая до неподвижности ночь облегла землю. Белые башни и золотые главы собора сверкали на яхонтовом небе. Осенние роскошные цветы в клумбах около дома заснули до утра. Тишина земная как бы сливалась с небесною, тайна земная соприкасалась со звездною… Алеша стоял, смотрел, и вдруг, как подкошенный, повергся на землю. | He did not stop on the steps either, but went quickly down; his soul, overflowing with rapture, yearned for freedom, space, openness. The vault of heaven, full of soft, shining stars, stretched vast and fathomless above him. The Milky Way ran in two pale streams from the zenith to the horizon. The fresh, motionless, still night enfolded the earth. The white towers and golden domes of the cathedral gleamed out against the sapphire sky. The gorgeous autumn flowers, in the beds round the house, were slumbering till morning. The silence of earth seemed to melt into the silence of the heavens. The mystery of earth was one with the mystery of the stars…. Alyosha stood, gazed, and suddenly threw himself down on the earth. |
| Он не знал, для чего обнимал ее, он не давал себе отчета, почему ему так неудержимо хотелось целовать ее, целовать ее всю, но он целовал ее плача, рыдая и обливая своими слезами, и исступленно клялся любить ее, любить вовеки веков. “Облей землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои…” прозвенело в душе его. О чем плакал он? О, он плакал в восторге своем даже и об этих звездах, которые сияли ему из бездны, и “не стыдился исступления сего”. Как будто нити ото всех этих бесчисленных миров божиих сошлись разом в душе его, и она вся трепетала, “соприкасаясь мирам иным”. Простить хотелось ему всех и за все, и просить прощения, о! не себе, а за всех, за все и за вся, а “за меня и другие просят”, прозвенело опять в душе его. Но с каждым мгновением он чувствовал явно и как бы осязательно, как что-то твердое и незыблемое, как этот свод небесный, сходило в душу его. Какая-то как бы идея воцарялась в уме его – и уже на всю жизнь и навеки веков. Пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом, и сознал и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга. И никогда, никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты. “Кто-то посетил мою душу в тот час”, говорил он потом с твердою верой в слова свои… | He did not know why he embraced it. He could not have told why he longed so irresistibly to kiss it, to kiss it all. But he kissed it weeping, sobbing and watering it with his tears, and vowed passionately to love it, to love it for ever and ever. “Water the earth with the tears of your joy and love those tears,” echoed in his soul. What was he weeping over? Oh! in his rapture he was weeping even over those stars, which were shining to him from the abyss of space, and “he was not ashamed of that ecstasy.” There seemed to be threads from all those innumerable worlds of God, linking his soul to them, and it was trembling all over “in contact with other worlds.” He longed to forgive every one and for everything, and to beg forgiveness. Oh, not for himself, but for all men, for all and for everything. “And others are praying for me too,” echoed again in his soul. But with every instant he felt clearly and, as it were, tangibly, that something firm and unshakable as that vault of heaven had entered into his soul. It was as though some idea had seized the sovereignty of his mind—and it was for all his life and for ever and ever. He had fallen on the earth a weak boy, but he rose up a resolute champion, and he knew and felt it suddenly at the very moment of his ecstasy. And never, never, all his life long, could Alyosha forget that minute. “Some one visited my soul in that hour,” he used to say afterwards, with implicit faith in his words. |
| Через три дня он вышел из монастыря, что согласовалось и со словом покойного старца его, повелевшего ему “пребывать в миру”. | Within three days he left the monastery in accordance with the words of his elder, who had bidden him “sojourn in the world.” |
| КНИГА ОСЬМАЯ. | Book VIII. |
| МИТЯ. | Mitya |
| I. КУЗЬМА САМСОНОВ. | Chapter I. Kuzma Samsonov |
| А Дмитрий Федорович, которому Грушенька, улетая в новую жизнь, “велела” передать свой последний привет и заказала помнить на веки часок ее любви, был в эту минуту, ничего не ведая о происшедшем с нею, тоже в страшном смятении и хлопотах. В последние два дня он был в таком невообразимом состоянии, что действительно мог заболеть воспалением в мозгу, как сам потом говорил. Алеша накануне не мог разыскать его утром, а брат Иван в тот же день не мог устроить с ним свидания в трактире. Хозяева квартирки, в которой он квартировал, скрыли по его приказу следы его. Он же в эти два дня буквально метался во все стороны, “борясь со своею судьбой и спасая себя”, как он сам потом выразился, и даже на несколько часов слетал по одному горячему делу вон из города, несмотря на то, что страшно было ему уезжать, оставляя Грушеньку хоть на минутку без глаза над нею. Все это впоследствии выяснилось в самом подробном и документальном виде, но теперь мы наметим фактически лишь самое необходимое из истории этих ужасных двух дней в его жизни, предшествовавших страшной катастрофе, так внезапно разразившейся над судьбой его. | But Dmitri, to whom Grushenka, flying away to a new life, had left her last greetings, bidding him remember the hour of her love for ever, knew nothing of what had happened to her, and was at that moment in a condition of feverish agitation and activity. For the last two days he had been in such an inconceivable state of mind that he might easily have fallen ill with brain fever, as he said himself afterwards. Alyosha had not been able to find him the morning before, and Ivan had not succeeded in meeting him at the tavern on the same day. The people at his lodgings, by his orders, concealed his movements. He had spent those two days literally rushing in all directions, “struggling with his destiny and trying to save himself,” as he expressed it himself afterwards, and for some hours he even made a dash out of the town on urgent business, terrible as it was to him to lose sight of Grushenka for a moment. All this was explained afterwards in detail, and confirmed by documentary evidence; but for the present we will only note the most essential incidents of those two terrible days immediately preceding the awful catastrophe, that broke so suddenly upon him. |
| Грушенька хоть и любила его часочек истинно и искренно, это правда, но и мучила же его в то же время иной раз действительно жестоко и беспощадно. Главное в том, что ничего-то он не мог разгадать из ее намерений; выманить же лаской или силой не было тоже возможности: не далась бы ни за что, а только бы рассердилась и отвернулась от него вовсе, это он ясно тогда понимал. Он подозревал тогда весьма верно, что она и сама находится в какой-то борьбе, в какой-то необычайной нерешительности, на что-то решается и все решиться не может, а потому и не без основания предполагал, замирая сердцем, что минутами она должна была просто ненавидеть его с его страстью. Так может быть и было, но об чем именно тосковала Грушенька, того он все-таки не понимал. Собственно для него весь вопрос, его мучивший, складывался лишь в два определения: “или он, Митя, или Федор Павлович”. Тут кстати нужно обозначить один твердый факт: он вполне был уверен, что Федор Павлович непременно предложит (если уж не предложил) Грушеньке законный брак, и не верил ни минуты, что старый сластолюбец надеется отделаться лишь тремя тысячами. Это вывел Митя, зная Грушеньку и ее характер. Вот почему ему и могло казаться временами, что вся мука Грушеньки и вся нерешимость происходит тоже лишь от того, что она не знает, кого из них выбрать и кто из них будет ей выгоднее. О близком же возвращении “офицера”, то-есть того рокового человека в жизни Грушеньки, прибытия которого она ждала с таким волнением и страхом, он, странно это, в те дни даже и не думал думать. Правда, что Грушенька с ним об этом в самые последние дни очень молчала. Однако ему было вполне известно от нее же самой о письме, полученном тою месяц назад от этого бывшего ее обольстителя, было известно отчасти и содержание письма. Тогда, в одну злую минутку, Грушенька ему это письмо показала, но, к ее удивлению, письму этому он не придал почти никакой цены. И очень было бы трудно объяснить почему: может быть просто потому, что сам, угнетенный всем безобразием и ужасом своей борьбы с родным отцом за эту женщину, он уже и предположить не мог для себя ничего страшнее и опаснее, по крайней мере, в то время. Жениху же, вдруг выскочившему откуда-то после пятилетнего исчезновения, он просто даже не верил, и особенно тому, что тот скоро приедет. Да и в самом в этом первом письме “офицера”, которое показали Митеньке, говорилось о приезде этого нового соперника весьма неопределенно: письмо было очень туманное, очень высокопарное и наполнено лишь чувствительностью. Надо заметить, что Грушенька в тот раз скрыла от него последние строчки письма, в которых говорилось несколько определеннее о возвращении. К тому же Митенька вспоминал потом, что в ту минуту уловил как бы некоторое невольное и гордое презрение к этому посланию из Сибири в лице самой Грушеньки. Затем Грушенька о всех дальнейших сношениях с этим новым соперником Митеньке уже ничего не сообщала. Таким образом и мало-по-малу он совсем даже забыл об офицере. Он думал только о том, что что бы там ни вышло и как бы дело ни обернулось, а надвигавшаяся окончательная сшибка его с Федором Павловичем слишком близка и должна разрешиться раньше всего другого. Замирая душой, он ежеминутно ждал решения Грушеньки и все верил, что оно произойдет как бы внезапно, пo вдохновению. Вдруг она скажет ему: “Возьми меня, я навеки твоя” – и все кончится: он схватит ее и увезет на край света тотчас же. О, тотчас же увезет как можно, как можно дальше, если не на край света, то куда-нибудь на край России, женится там на ней и поселится с ней incognito, так чтоб уж никто не знал об них вовсе, ни здесь, ни там и нигде. Тогда, о тогда начнется тотчас же совсем новая жизнь! Об этой другой, обновленной и уже “добродетельной” жизни (“непременно, непременно добродетельной”) он мечтал поминутно и исступленно. Он жаждал этого воскресения и обновления. Гнусный омут, в котором он завяз сам своею волей, слишком тяготил его, и он, как и очень многие в таких случаях, всего более верил в перемену места: только бы не эти люди, только бы не эти обстоятельства, только бы улететь из этого проклятого места и – все возродится, пойдет по-новому! Вот во что он верил и по чем томился. | Though Grushenka had, it is true, loved him for an hour, genuinely and sincerely, yet she tortured him sometimes cruelly and mercilessly. The worst of it was that he could never tell what she meant to do. To prevail upon her by force or kindness was also impossible: she would yield to nothing. She would only have become angry and turned away from him altogether, he knew that well already. He suspected, quite correctly, that she, too, was passing through an inward struggle, and was in a state of extraordinary indecision, that she was making up her mind to something, and unable to determine upon it. And so, not without good reason, he divined, with a sinking heart, that at moments she must simply hate him and his passion. And so, perhaps, it was, but what was distressing Grushenka he did not understand.For him the whole tormenting question lay between him and Fyodor Pavlovitch. Here, we must note, by the way, one certain fact: he was firmly persuaded that Fyodor Pavlovitch would offer, or perhaps had offered, Grushenka lawful wedlock, and did not for a moment believe that the old voluptuary hoped to gain his object for three thousand roubles. Mitya had reached this conclusion from his knowledge of Grushenka and her character. That was how it was that he could believe at times that all Grushenka’s uneasiness rose from not knowing which of them to choose, which was most to her advantage. Strange to say, during those days it never occurred to him to think of the approaching return of the “officer,” that is, of the man who had been such a fatal influence in Grushenka’s life, and whose arrival she was expecting with such emotion and dread. It is true that of late Grushenka had been very silent about it. Yet he was perfectly aware of a letter she had received a month ago from her seducer, and had heard of it from her own lips. He partly knew, too, what the letter contained. In a moment of spite Grushenka had shown him that letter, but to her astonishment he attached hardly any consequence to it. It would be hard to say why this was. Perhaps, weighed down by all the hideous horror of his struggle with his own father for this woman, he was incapable of imagining any danger more terrible, at any rate for the time.He simply did not believe in a suitor who suddenly turned up again after five years’ disappearance, still less in his speedy arrival. Moreover, in the “officer’s” first letter which had been shown to Mitya, the possibility of his new rival’s visit was very vaguely suggested. The letter was very indefinite, high‐flown, and full of sentimentality. It must be noted that Grushenka had concealed from him the last lines of the letter, in which his return was alluded to more definitely. He had, besides, noticed at that moment, he remembered afterwards, a certain involuntary proud contempt for this missive from Siberia on Grushenka’s face. Grushenka told him nothing of what had passed later between her and this rival; so that by degrees he had completely forgotten the officer’s existence.in the “officer’s” first letter which had been shown to Mitya, the possibility of his new rival’s visit was very vaguely suggested. The letter was very indefinite, high‐flown, and full of sentimentality. It must be noted that Grushenka had concealed from him the last lines of the letter, in which his return was alluded to more definitely. He had, besides, noticed at that moment, he remembered afterwards, a certain involuntary proud contempt for this missive from Siberia on Grushenka’s face. Grushenka told him nothing of what had passed later between her and this rival; so that by degrees he had completely forgotten the officer’s existence.in the “officer’s” first letter which had been shown to Mitya, the possibility of his new rival’s visit was very vaguely suggested. The letter was very indefinite, high‐flown, and full of sentimentality. It must be noted that Grushenka had concealed from him the last lines of the letter, in which his return was alluded to more definitely. He had, besides, noticed at that moment, he remembered afterwards, a certain involuntary proud contempt for this missive from Siberia on Grushenka’s face. Grushenka told him nothing of what had passed later between her and this rival; so that by degrees he had completely forgotten the officer’s existence.It must be noted that Grushenka had concealed from him the last lines of the letter, in which his return was alluded to more definitely. He had, besides, noticed at that moment, he remembered afterwards, a certain involuntary proud contempt for this missive from Siberia on Grushenka’s face. Grushenka told him nothing of what had passed later between her and this rival; so that by degrees he had completely forgotten the officer’s existence.It must be noted that Grushenka had concealed from him the last lines of the letter, in which his return was alluded to more definitely. He had, besides, noticed at that moment, he remembered afterwards, a certain involuntary proud contempt for this missive from Siberia on Grushenka’s face. Grushenka told him nothing of what had passed later between her and this rival; so that by degrees he had completely forgotten the officer’s existence. He felt that whatever might come later, whatever turn things might take, his final conflict with Fyodor Pavlovitch was close upon him, and must be decided before anything else. With a sinking heart he was expecting every moment Grushenka’s decision, always believing that it would come suddenly, on the impulse of the moment. All of a sudden she would say to him: “Take me, I’m yours for ever,” and it would all be over. He would seize her and bear her away at once to the ends of the earth. Oh, then he would bear her away at once, as far, far away as possible; to the farthest end of Russia, if not of the earth, then he would marry her, and settle down with her incognito, so that no one would know anything about them, there, here, or anywhere. Then, oh, then, a new life would begin at once! Of this different, reformed and “virtuous” life (“it must, it must be virtuous”) he dreamed feverishly at every moment. He thirsted for that reformation and renewal. The filthy morass, in which he had sunk of his own free will, was too revolting to him, and, like very many men in such cases, he put faith above all in change of place. If only it were not for these people, if only it were not for these circumstances, if only he could fly away from this accursed place—he would be altogether regenerated, would enter on a new path. That was what he believed in, and what he was yearning for. |
| Но это было лишь в случае первого, счастливого решения вопроса. Было и другое решение, представлялся и другой, но ужасный уже исход. Вдруг она скажет ему: “ступай, я порешила сейчас с Федором Павловичем, и выхожу за него замуж, а тебя не надо” – и тогда… но тогда… Митя впрочем не знал, что будет тогда, до самого последнего часу не знал, в этом надо его оправдать. Намерений определенных у него не было, преступление обдумано не было. Он только следил, шпионил и мучился, но готовился все-таки лишь к первому счастливому исходу судьбы своей. Даже отгонял всякую другую мысль. Но здесь уже начиналась совсем другая мука, вставало одно совсем новое и постороннее, но тоже роковое и неразрешимое обстоятельство. | But all this could only be on condition of the first, the happy solution of the question. There was another possibility, a different and awful ending. Suddenly she might say to him: “Go away. I have just come to terms with Fyodor Pavlovitch. I am going to marry him and don’t want you”—and then … but then…. But Mitya did not know what would happen then. Up to the last hour he didn’t know. That must be said to his credit. He had no definite intentions, had planned no crime. He was simply watching and spying in agony, while he prepared himself for the first, happy solution of his destiny. He drove away any other idea, in fact. But for that ending a quite different anxiety arose, a new, incidental, but yet fatal and insoluble difficulty presented itself. |
| Именно, в случае, если она скажет ему: “я твоя, увези меня”, то как он ее увезет? Где у него на то средства, деньги? У него как раз к этому сроку иссякли все до сих пор не прерывавшиеся в продолжение стольких лет его доходы от подачек Федора Павловича. Конечно, у Грушеньки были деньги, но в Мите на этот счет вдруг оказалась страшная гордость: он хотел увезти ее сам и начать с ней новую жизнь на свои средства, а не на ее; он вообразить даже не мог, что возьмет у нее ее деньги, и страдал от этой мысли до мучительного отвращения. Не распространяюсь здесь об этом факте, не анализую его, а лишь отмечаю: таков был склад души его в ту минуту. Могло все это происходить косвенно и как бы бессознательно даже от тайных мук его совести за воровски присвоенные им деньги Катерины Ивановны: “пред одной подлец и пред другой тотчас же выйду опять подлец”, думал он тогда, как сам потом признавался: “да Грушенька коли узнает, так и сама не захочет такого подлеца”. Итак, где же взять средства, где взять эти роковые деньги? Иначе все пропадет и ничего не состоится, “и единственно потому, что не хватило денег, о позор!” | If she were to say to him: “I’m yours; take me away,” how could he take her away? Where had he the means, the money to do it? It was just at this time that all sources of revenue from Fyodor Pavlovitch, doles which had gone on without interruption for so many years, ceased. Grushenka had money, of course, but with regard to this Mitya suddenly evinced extraordinary pride; he wanted to carry her away and begin the new life with her himself, at his own expense, not at hers. He could not conceive of taking her money, and the very idea caused him a pang of intense repulsion. I won’t enlarge on this fact or analyze it here, but confine myself to remarking that this was his attitude at the moment.All this may have arisen indirectly and unconsciously from the secret stings of his conscience for the money of Katerina Ivanovna that he had dishonestly appropriated. “I’ve been a scoundrel to one of them, and I shall be a scoundrel again to the other directly,” was his feeling then, as he explained after: “and when Grushenka knows, she won’t care for such a scoundrel.” Where then was he to get the means, where was he to get the fateful money? Without it, all would be lost and nothing could be done, “and only because I hadn’t the money. Oh, the shame of it!” |
| Забегаю вперед: то-то и есть, что он может быть и знал, где достать эти деньги, знал может быть, где и лежат они. Подробнее на этот раз ничего не скажу, ибо потом все объяснится; но вот в чем состояла главная для него беда, и хотя неясно, но я это выскажу; чтобы взять эти лежащие где-то средства, чтобы иметь право взять их, надо было предварительно возвратить три тысячи Катерине Ивановне – иначе “я карманный вор, я подлец, а новую жизнь я не хочу начинать подлецом”, решил Митя, а потому решил перевернуть весь мир, если надо, но непременно эти три тысячи отдать Катерине Ивановне во что бы то ни стало и прежде всего. Окончательный процесс этого решения произошел с ним так-сказать в самые последние часы его жизни, именно с последнего свидания с Алешей, два дня тому назад вечером, на дороге, после того, как Грушенька оскорбила Катерину Ивановну, а Митя, выслушав рассказ о том от Алеши, сознался, что он подлец, и велел передать это Катерине Ивановне, “если это может сколько-нибудь ее облегчить”. Тогда же, в ту ночь, расставшись с братом, почувствовал он в исступлении своем, что лучше даже “убить и ограбить кого-нибудь, но долг Кате возвратить”. “Пусть уж лучше я пред тем, убитым и ограбленным – убийцей и вором выйду и пред всеми людьми, и в Сибирь пойду, чем если Катя в праве будет сказать, что я ей изменил и у нее же деньги украл, и на ее же деньги с Грушенькой убежал добродетельную жизнь начинать! Этого не могу!” Так со скрежетом зубов изрек Митя и действительно мог представлять себе временами, что кончит воспалением в мозгу. Но пока боролся… | To anticipate things: he did, perhaps, know where to get the money, knew, perhaps, where it lay at that moment. I will say no more of this here, as it will all be clear later. But his chief trouble, I must explain however obscurely, lay in the fact that to have that sum he knew of, to have the right to take it, he must first restore Katerina Ivanovna’s three thousand—if not, “I’m a common pickpocket, I’m a scoundrel, and I don’t want to begin a new life as a scoundrel,” Mitya decided. And so he made up his mind to move heaven and earth to return Katerina Ivanovna that three thousand, and that first of all. The final stage of this decision, so to say, had been reached only during the last hours, that is, after his last interview with Alyosha, two days before, on the high‐road, on the evening when Grushenka had insulted Katerina Ivanovna, and Mitya, after hearing Alyosha’s account of it, had admitted that he was a scoundrel, and told him to tell Katerina Ivanovna so, if it could be any comfort to her. After parting from his brother on that night, he had felt in his frenzy that it would be better “to murder and rob some one than fail to pay my debt to Katya. I’d rather every one thought me a robber and a murderer, I’d rather go to Siberia than that Katya should have the right to say that I deceived her and stole her money, and used her money to run away with Grushenka and begin a new life! That I can’t do!” So Mitya decided, grinding his teeth, and he might well fancy at times that his brain would give way. But meanwhile he went on struggling…. |
| Странное дело: казалось бы, что тут при таком решении, кроме отчаяния, ничего уже более для него не оставалось; ибо где взять вдруг такие деньги, да еще такому голышу, как он? А между тем он до конца все то время надеялся, что достанет эти три тысячи, что они придут, слетят к нему как-нибудь сами, даже хоть с неба. Но так именно бывает с теми, которые, как и Дмитрий Федорович, всю жизнь свою умеют лишь тратить и мотать доставшиеся по наследству деньги даром, а о том, как добываются деньги, не имеют никакого понятия. Самый фантастический вихрь поднялся в голове его сейчас после того, как он третьего дня расстался с Алешей, и спутал все его мысли. Таким образом вышло, что начал он с самого дикого предприятия. Да может быть именно в этаких положениях у этаких людей самые невозможные и фантастические предприятия представляются первыми возможнейшими. Он вдруг порешил пойти к купцу Самсонову, покровителю Грушеньки, и предложить ему один “план”, достать от него под этот “план” разом всю искомую сумму; в плане своем с коммерческой стороны он не сомневался нисколько, а сомневался лишь в том, как посмотрит на его выходку сам Самсонов, если захочет взглянуть не с одной только коммерческой стороны. Митя хоть и знал этого купца в лицо, но знаком с ним не был и даже ни разу не говорил с ним. Но почему-то в нем, и даже уже давно, основалось убеждение, что этот старый развратитель, дышащий теперь на ладон может быть, вовсе не будет в настоящую минуту противиться, если Грушенька устроит как-нибудь свою жизнь честно и выйдет за “благонадежного человека” замуж. И что не только не будет противиться, но что и сам желает того и, навернись только случай, сам будет способствовать. По слухам ли каким, или из каких-нибудь слов Грушеньки, но он заключил тоже, что старик может быть предпочел бы его для Грушеньки Федору Павловичу. Может быть многим из читателей нашей повести покажется этот расчет на подобную помощь и намерение взять свою невесту так-сказать из рук ее покровителя слишком уж грубым и небрезгливым со стороны Дмитрия Федоровича. Могу заметить лишь то, что прошлое Грушеньки представлялось Мите уже окончательно прошедшим. Он глядел на это прошлое с бесконечным состраданием и решил со всем пламенем своей страсти, что раз Грушенька выговорит ему, что его любит и за него идет, то тотчас же и начнется совсем новая Грушенька, а вместе с нею и совсем новый Дмитрий Федорович, безо всяких уже пороков, а лишь с одними добродетелями: оба они друг другу простят и начнут свою жизнь уже совсем по-новому. Что же до Кузьмы Самсонова, то считал он его, в этом прежнем провалившемся прошлом Грушеньки, за человека в жизни ее рокового, которого она однако никогда не любила и который, это главное, уже тоже “прошел”, кончился, так что и его уже нет теперь вовсе. Да к тому же Митя его даже и за человека теперь считать не мог, ибо известно было всем и каждому в городе, что это лишь больная развалина, сохранившая отношения с Грушенькой так-сказать лишь отеческие, а совсем не на тех основаниях, как прежде, и что это уже давно так, уже почти год как так. Во всяком случае тут было много и простодушия со стороны Мити, ибо при всех пороках своих это был очень простодушный человек. Вследствие этого-то простодушия своего он между прочим был серьезно убежден, что старый Кузьма, собираясь отходить в другой мир, чувствует искреннее раскаяние за свое прошлое с Грушенькой, и что нет теперь у нее покровителя и друга более преданного, как этот безвредный уже старик. | Strange to say, though one would have supposed there was nothing left for him but despair—for what chance had he, with nothing in the world, to raise such a sum?—yet to the very end he persisted in hoping that he would get that three thousand, that the money would somehow come to him of itself, as though it might drop from heaven. That is just how it is with people who, like Dmitri, have never had anything to do with money, except to squander what has come to them by inheritance without any effort of their own, and have no notion how money is obtained. A whirl of the most fantastic notions took possession of his brain immediately after he had parted with Alyosha two days before, and threw his thoughts into a tangle of confusion. This is how it was he pitched first on a perfectly wild enterprise. And perhaps to men of that kind in such circumstances the most impossible, fantastic schemes occur first, and seem most practical. He suddenly determined to go to Samsonov, the merchant who was Grushenka’s protector, and to propose a “scheme” to him, and by means of it to obtain from him at once the whole of the sum required. Of the commercial value of his scheme he had no doubt, not the slightest, and was only uncertain how Samsonov would look upon his freak, supposing he were to consider it from any but the commercial point of view. Though Mitya knew the merchant by sight, he was not acquainted with him and had never spoken a word to him. But for some unknown reason he had long entertained the conviction that the old reprobate, who was lying at death’s door, would perhaps not at all object now to Grushenka’s securing a respectable position, and marrying a man “to be depended upon.” And he believed not only that he would not object, but that this was what he desired, and, if opportunity arose, that he would be ready to help. From some rumor, or perhaps from some stray word of Grushenka’s, he had gathered further that the old man would perhaps prefer him to Fyodor Pavlovitch for Grushenka. Possibly many of the readers of my novel will feel that in reckoning on such assistance, and being ready to take his bride, so to speak, from the hands of her protector, Dmitri showed great coarseness and want of delicacy. I will only observe that Mitya looked upon Grushenka’s past as something completely over. He looked on that past with infinite pity and resolved with all the fervor of his passion that when once Grushenka told him she loved him and would marry him, it would mean the beginning of a new Grushenka and a new Dmitri, free from every vice. They would forgive one another and would begin their lives afresh. As for Kuzma Samsonov, Dmitri looked upon him as a man who had exercised a fateful influence in that remote past of Grushenka’s, though she had never loved him, and who was now himself a thing of the past, completely done with, and, so to say, non‐existent. Besides, Mitya hardly looked upon him as a man at all, for it was known to every one in the town that he was only a shattered wreck, whose relations with Grushenka had changed their character and were now simply paternal, and that this had been so for a long time. In any case there was much simplicity on Mitya’s part in all this, for in spite of all his vices, he was a very simple‐hearted man. It was an instance of this simplicity that Mitya was seriously persuaded that, being on the eve of his departure for the next world, old Kuzma must sincerely repent of his past relations with Grushenka, and that she had no more devoted friend and protector in the world than this, now harmless old man. Akirill.com |
| На другой же день после разговора своего с Алешей в поле, после которого Митя почти не спал всю ночь, он явился в дом Самсонова около десяти часов утра и велел о себе доложить. Дом этот был старый, мрачный, очень обширный, двухэтажный, с надворными строениями и с флигелем. В нижнем этаже проживали два женатые сына Самсонова со своими семействами, престарелая сестра его и одна незамужняя дочь. Во флигеле же помещались два его приказчика, из которых один был тоже многосемейный. И дети и приказчики теснились в своих помещениях, но верх дома занимал старик один и не пускал к себе жить даже дочь, ухаживавшую за ним, и которая в определенные часы и в неопределенные зовы его должна была каждый раз взбегать к нему на верх снизу, несмотря на давнишнюю одышку свою. Этот “верх” состоял из множества больших парадных комнат, меблированных по купеческой старине, с длинными скучными рядами неуклюжих кресел и стульев красного дерева по стенам, с хрустальными люстрами в чехлах, с угрюмыми зеркалами в простенках. Все эти комнаты стояли совсем пустыми и необитаемыми, потому что больной старик жался лишь в одной комнатке, в отдаленной маленькой своей спаленке, где прислуживала ему старуха-служанка, с волосами в платочке, да “малый”, пребывавший на залавке в передней. Ходить старик из-за распухших ног своих почти совсем уже не мог и только изредка поднимался со своих кожаных кресел, и старуха, придерживая его под руки, проводила его раз-другой по комнате. Был он строг и неразговорчив даже с этою старухой. Когда доложили ему о приходе “капитана”, он тотчас же велел отказать. Но Митя настаивал и доложился еще раз. Кузьма Кузьмич опросил подробно малого: что дескать каков с виду, не пьян ли? Не буянит ли? И получил в ответ, что “тверез, но уходить не хочет”. Старик опять велел отказать. Тогда Митя, все это предвидевший и нарочно на сей случай захвативший с собой бумагу и карандаш, четко написал на клочке бумаги одну строчку: “По самонужнейшему делу, близко касающемуся Аграфены Александровны”, и послал это старику. Подумав несколько, старик велел малому ввести посетителя в залу, а старуху послал вниз с приказанием к младшему сыну сейчас же явиться к нему на верх. Этот младший сын, мужчина вершков двенадцати и силы непомерной, бривший лицо и одевавшийся по-немецки (сам Самсонов ходил в кафтане и с бородой), явился немедленно и безмолвно. Все они пред отцом трепетали. Пригласил отец этого молодца не то чтоб из страху пред капитаном, характера он был весьма не робкого, а так лишь на всякий случай, более чтоб иметь свидетеля. В сопровождении сына, взявшего его под руку. и малого, он выплыл наконец в залу. Надо думать, что ощущал он и некоторое довольно сильное любопытство. Зала эта, в которой ждал Митя, была огромная, угрюмая, убивавшая тоской душу комната, в два света, с хорами, со стенами “под мрамор” и с тремя огромными хрустальными люстрами в чехлах. Митя сидел на стульчике у входной двери и в нервном нетерпении ждал своей участи. Когда старик появился у противоположного входа, сажен за десять от стула Мити, то тот вдруг вскочил и своими твердыми, фронтовыми, аршинными шагами пошел к нему навстречу. Одет был Митя прилично, в застегнутом сюртуке, с круглою шляпой в руках и в черных перчатках, точь-в-точь как был дня три тому назад в монастыре, у старца, на семейном свидании с Федором Павловичем и с братьями. Старик важно и строго ожидал его стоя, и Митя разом почувствовал, что, пока он подходил, тот его всего рассмотрел. Поразило тоже Митю чрезвычайно опухшее за последнее время лицо Кузьмы Кузьмича: нижняя и без того толстая губа его казалась теперь какою-то отвисшею лепешкой. Важно и молча поклонился он гостю, указал ему на кресла подле дивана, а сам медленно, опираясь на руку сына и болезненно кряхтя, стал усаживаться напротив Мити на диван, так что тот, видя болезненные усилия его, немедленно почувствовал в сердце своем раскаяние и деликатный стыд за свое теперешнее ничтожество пред столь важным им обеспокоенным лицом. | After his conversation with Alyosha, at the cross‐roads, he hardly slept all night, and at ten o’clock next morning, he was at the house of Samsonov and telling the servant to announce him. It was a very large and gloomy old house of two stories, with a lodge and outhouses. In the lower story lived Samsonov’s two married sons with their families, his old sister, and his unmarried daughter. In the lodge lived two of his clerks, one of whom also had a large family. Both the lodge and the lower story were overcrowded, but the old man kept the upper floor to himself, and would not even let the daughter live there with him, though she waited upon him, and in spite of her asthma was obliged at certain fixed hours, and at any time he might call her, to run upstairs to him from below. This upper floor contained a number of large rooms kept purely for show, furnished in the old‐fashioned merchant style, with long monotonous rows of clumsy mahogany chairs along the walls, with glass chandeliers under shades, and gloomy mirrors on the walls. All these rooms were entirely empty and unused, for the old man kept to one room, a small, remote bedroom, where he was waited upon by an old servant with a kerchief on her head, and by a lad, who used to sit on the locker in the passage. Owing to his swollen legs, the old man could hardly walk at all, and was only rarely lifted from his leather arm‐chair, when the old woman supporting him led him up and down the room once or twice. He was morose and taciturn even with this old woman. When he was informed of the arrival of the “captain,” he at once refused to see him. But Mitya persisted and sent his name up again. Samsonov questioned the lad minutely: What he looked like? Whether he was drunk? Was he going to make a row? The answer he received was: that he was sober, but wouldn’t go away. The old man again refused to see him. Then Mitya, who had foreseen this, and purposely brought pencil and paper with him, wrote clearly on the piece of paper the words: “On most important business closely concerning Agrafena Alexandrovna,” and sent it up to the old man. After thinking a little Samsonov told the lad to take the visitor to the drawing‐room, and sent the old woman downstairs with a summons to his younger son to come upstairs to him at once. This younger son, a man over six foot and of exceptional physical strength, who was closely‐shaven and dressed in the European style, though his father still wore a kaftan and a beard, came at once without a comment. All the family trembled before the father. The old man had sent for this giant, not because he was afraid of the “captain” (he was by no means of a timorous temper), but in order to have a witness in case of any emergency. Supported by his son and the servant‐lad, he waddled at last into the drawing‐room. It may be assumed that he felt considerable curiosity. The drawing‐room in which Mitya was awaiting him was a vast, dreary room that laid a weight of depression on the heart. It had a double row of windows, a gallery, marbled walls, and three immense chandeliers with glass lusters covered with shades. Mitya was sitting on a little chair at the entrance, awaiting his fate with nervous impatience. When the old man appeared at the opposite door, seventy feet away, Mitya jumped up at once, and with his long, military stride walked to meet him. Mitya was well dressed, in a frock‐coat, buttoned up, with a round hat and black gloves in his hands, just as he had been three days before at the elder’s, at the family meeting with his father and brothers. The old man waited for him, standing dignified and unbending, and Mitya felt at once that he had looked him through and through as he advanced. Mitya was greatly impressed, too, with Samsonov’s immensely swollen face. His lower lip, which had always been thick, hung down now, looking like a bun. He bowed to his guest in dignified silence, motioned him to a low chair by the sofa, and, leaning on his son’s arm he began lowering himself on to the sofa opposite, groaning painfully, so that Mitya, seeing his painful exertions, immediately felt remorseful and sensitively conscious of his insignificance in the presence of the dignified person he had ventured to disturb. |
| – Что вам, сударь, от меня угодно? – проговорил усевшись наконец старик, медленно, раздельно, строго, но вежливо. | “What is it you want of me, sir?” said the old man, deliberately, distinctly, severely, but courteously, when he was at last seated. |
| Митя вздрогнул, вскочил было, но сел опять. Затем тотчас же стал говорить громко, быстро, нервно, с жестами, и в решительном исступлении. Видно было, что человек дошел до черты, погиб и ищет последнего выхода, а не удастся, то хоть сейчас и в воду. Все это в один миг вероятно понял старик Самсонов, хотя лицо его оставалось неизменным и холодным как у истукана. | Mitya started, leapt up, but sat down again. Then he began at once speaking with loud, nervous haste, gesticulating, and in a positive frenzy. He was unmistakably a man driven into a corner, on the brink of ruin, catching at the last straw, ready to sink if he failed. Old Samsonov probably grasped all this in an instant, though his face remained cold and immovable as a statue’s. |
| “Благороднейший Кузьма Кузьмич вероятно слыхал уже не раз о моих контрах с отцом моим, Федором Павловичем Карамазовым, ограбившим меня по наследству после родной моей матери… так как весь город уже трещит об этом… потому что здесь все трещат об том, чего не надо… А кроме того могло дойти и от Грушеньки… виноват: от Аграфены Александровны… от многоуважаемой и многочтимой мною Аграфены Александровны…” так начал и оборвался с первого слова Митя. Но мы не будем приводить дословно всю его речь, а представим лишь изложение. Дело дескать заключается в том, что он, Митя, еще три месяца назад, нарочито советовался (он именно проговорил “нарочито”, а не нарочно) с адвокатом в губернском городе, “со знаменитым адвокатом, Кузьма Кузьмич, Павлом Павловичем Корнеплодовым, изволили вероятно слышать? Лоб обширный, почти государственный ум… вас тоже знает… отзывался в лучшем виде…” оборвался в другой раз Митя. Но обрывы его не останавливали, он тотчас же через них перескакивал и устремлялся все далее и далее. Этот-де самый Корнеплодов, опросив подробно и рассмотрев документы, какие Митя мог представить ему (о документах Митя выразился неясно и особенно спеша в этом месте), отнесся, что насчет деревни Чермашни, которая должна бы дескать была принадлежать ему, Мите, по матери, действительно, можно бы было начать иск и тем старика-безобразника огорошить… “потому что не все же двери заперты, а юстиция уж знает, куда пролезть”. Одним словом, можно бы было надеяться даже де тысяч на шесть додачи от Федора Павловича, на семь даже, так как Чермашня все же стоит не менее двадцати пяти тысяч, то есть наверно двадцати восьми, – “тридцати, тридцати, Кузьма Кузьмич, а я, представьте себе, и семнадцати от этого жестокого человека не выбрал!..” Так вот я, дескать, Митя, тогда это дело бросил, ибо не умею с юстицией, а, приехав сюда, поставлен был в столбняк встречным иском (здесь Митя опять запутался и опять круто перескочил): так вот дескать, не пожелаете ли вы, благороднейший Кузьма Кузьмич, взять все права мои на этого изверга, а сами мне дайте три только тысячи… Вы ни в каком случае проиграть ведь не можете, в этом честью, честью клянусь, а совсем напротив можете нажить тысяч шесть или семь, вместо трех… А главное дело, чтоб это кончить “даже сегодня же”. “Я там вам у нотариуса что ли или как там… Одним словом, я готов на все, выдам все документы, какие потребуете, все подпишу… и мы эту бумагу сейчас же и совершили бы, и если бы можно, если бы только можно, то сегодня же бы утром… Вы бы мне эти три тысячи выдали… так как кто же против вас капиталист в этом городишке… и тем спасли бы меня от… одним словом, спасли бы мою бедную голову для благороднейшего дела, для возвышеннейшего дела, можно сказать… ибо питаю благороднейшие чувства к известной особе, которую слишком знаете и о которой печетесь отечески. Иначе бы и не пришел, если бы не отечески. И, если хотите, тут трое состукнулись лбами, ибо судьба это – страшилище, Кузьма Кузьмич! Реализм, Кузьма Кузьмич, реализм! А так как вас давно уже надо исключить, то останутся два лба, как я выразился, может быть не ловко, но я не литератор. То есть один лоб мой, а другой – этого изверга. Итак выбирайте: или я или изверг? Все теперь в ваших руках – три судьбы и два жребия… Извините, я сбился, но вы понимаете… я вижу по вашим почтенным глазам, что вы поняли… А если не поняли, то сегодня же в воду, вот!” | “Most honored sir, Kuzma Kuzmitch, you have no doubt heard more than once of my disputes with my father, Fyodor Pavlovitch Karamazov, who robbed me of my inheritance from my mother … seeing the whole town is gossiping about it … for here every one’s gossiping of what they shouldn’t … and besides, it might have reached you through Grushenka … I beg your pardon, through Agrafena Alexandrovna … Agrafena Alexandrovna, the lady for whom I have the highest respect and esteem …” So Mitya began, and broke down at the first sentence. We will not reproduce his speech word for word, but will only summarize the gist of it. Three months ago, he said, he had of express intention (Mitya purposely used these words instead of “intentionally”) consulted a lawyer in the chief town of the province, “a distinguished lawyer, Kuzma Kuzmitch, Pavel Pavlovitch Korneplodov. You have perhaps heard of him? A man of vast intellect, the mind of a statesman … he knows you, too … spoke of you in the highest terms …” Mitya broke down again. But these breaks did not deter him. He leapt instantly over the gaps, and struggled on and on. This Korneplodov, after questioning him minutely, and inspecting the documents he was able to bring him (Mitya alluded somewhat vaguely to these documents, and slurred over the subject with special haste), reported that they certainly might take proceedings concerning the village of Tchermashnya, which ought, he said, to have come to him, Mitya, from his mother, and so checkmate the old villain, his father … “because every door was not closed and justice might still find a loophole.” In fact, he might reckon on an additional sum of six or even seven thousand roubles from Fyodor Pavlovitch, as Tchermashnya was worth, at least, twenty‐five thousand, he might say twenty‐eight thousand, in fact, “thirty, thirty, Kuzma Kuzmitch, and would you believe it, I didn’t get seventeen from that heartless man!” So he, Mitya, had thrown the business up, for the time, knowing nothing about the law, but on coming here was struck dumb by a cross‐claim made upon him (here Mitya went adrift again and again took a flying leap forward), “so will not you, excellent and honored Kuzma Kuzmitch, be willing to take up all my claims against that unnatural monster, and pay me a sum down of only three thousand?… You see, you cannot, in any case, lose over it. On my honor, my honor, I swear that. Quite the contrary, you may make six or seven thousand instead of three.” Above all, he wanted this concluded that very day. “I’ll do the business with you at a notary’s, or whatever it is … in fact, I’m ready to do anything…. I’ll hand over all the deeds … whatever you want, sign anything … and we could draw up the agreement at once … and if it were possible, if it were only possible, that very morning…. You could pay me that three thousand, for there isn’t a capitalist in this town to compare with you, and so would save me from … would save me, in fact … for a good, I might say an honorable action…. For I cherish the most honorable feelings for a certain person, whom you know well, and care for as a father. I would not have come, indeed, if it had not been as a father. And, indeed, it’s a struggle of three in this business, for it’s fate—that’s a fearful thing, Kuzma Kuzmitch! A tragedy, Kuzma Kuzmitch, a tragedy! And as you’ve dropped out long ago, it’s a tug‐ of‐war between two. I’m expressing it awkwardly, perhaps, but I’m not a literary man. You see, I’m on the one side, and that monster on the other. So you must choose. It’s either I or the monster. It all lies in your hands—the fate of three lives, and the happiness of two…. Excuse me, I’m making a mess of it, but you understand … I see from your venerable eyes that you understand … and if you don’t understand, I’m done for … so you see!” |
| Митя оборвал свою нелепую речь этим “вот” и, вскочив с места, ждал ответа на свое глупое предложение. С последнею фразой он вдруг и безнадежно почувствовал, что все лопнуло, а, главное, что он нагородил страшной ахинеи. “Странное дело, пока шел сюда, все казалось хорошо, а теперь вот и ахинея!” вдруг пронеслось в его безнадежной голове. Все время, пока он говорил, старик сидел неподвижно и с ледяным выражением во взоре следил за ним. Выдержав его однако с минутку в ожидании, Кузьма Кузьмич изрек наконец самым решительным и безотрадным тоном: | Mitya broke off his clumsy speech with that, “so you see!” and jumping up from his seat, awaited the answer to his foolish proposal. At the last phrase he had suddenly become hopelessly aware that it had all fallen flat, above all, that he had been talking utter nonsense. “How strange it is! On the way here it seemed all right, and now it’s nothing but nonsense.” The idea suddenly dawned on his despairing mind. All the while he had been talking, the old man sat motionless, watching him with an icy expression in his eyes. After keeping him for a moment in suspense, Kuzma Kuzmitch pronounced at last in the most positive and chilling tone: |
| – Извините-с, мы эдакими делами не занимаемся. | “Excuse me, we don’t undertake such business.” |
| Митя вдруг почувствовал, что под ним слабеют ноги. | Mitya suddenly felt his legs growing weak under him. |
| – Как же я теперь, Кузьма Кузьмич, – пробормотал он, бледно улыбаясь. – Ведь я теперь пропал, как выдумаете? | “What am I to do now, Kuzma Kuzmitch?” he muttered, with a pale smile. “I suppose it’s all up with me—what do you think?” |
| – Извините-с… | “Excuse me….” |
| Митя все стоял и все смотрел неподвижно в упор, и вдруг заметил, что что-то двинулось в лице старика. Он вздрогнул. | Mitya remained standing, staring motionless. He suddenly noticed a movement in the old man’s face. He started. |
| – Видите, сударь, нам такие дела несподручны, – медленно промолвил старик, – суды пойдут, адвокаты, сущая беда! А если хотите, тут есть один человек, вот к нему обратитесь… | “You see, sir, business of that sort’s not in our line,” said the old man slowly. “There’s the court, and the lawyers—it’s a perfect misery. But if you like, there is a man here you might apply to.” |
| – Боже мой, кто же это!.. вы воскрешаете меня, Кузьма Кузьмич, – залепетал вдруг Митя. | “Good heavens! Who is it? You’re my salvation, Kuzma Kuzmitch,” faltered Mitya. |
| – Не здешний он, этот человек, да и здесь его теперь не находится. Он по крестьянству, лесом торгует, прозвищем Лягавый. У Федора Павловича вот уже год как торгует в Чермашне этой вашей рощу, да за ценой расходятся, может слышали. Теперь он как раз приехал опять и стоит теперь у батюшки Ильинского, от Воловьей станции верст двенадцать что ли будет, в селе Ильинском. Писал он сюда и ко мне по этому самому делу, то есть насчет этой рощи, совета просил. Федор Павлович к нему сам хочет ехать. Так если бы вы Федора Павловича предупредили, да Лягавому предложили вот то самое, что мне говорили, то он может статься… | “He doesn’t live here, and he’s not here just now. He is a peasant, he does business in timber. His name is Lyagavy. He’s been haggling with Fyodor Pavlovitch for the last year, over your copse at Tchermashnya. They can’t agree on the price, maybe you’ve heard? Now he’s come back again and is staying with the priest at Ilyinskoe, about twelve versts from the Volovya station. He wrote to me, too, about the business of the copse, asking my advice. Fyodor Pavlovitch means to go and see him himself. So if you were to be beforehand with Fyodor Pavlovitch and to make Lyagavy the offer you’ve made me, he might possibly—” |
| – Гениальная мысль! – восторженно перебил Митя. – Именно он, именно ему в руку! Он торгует, с него дорого просят, а тут ему именно документ на самое владение, ха-ха-ха! – И Митя вдруг захохотал своим коротким деревянным смехом, совсем неожиданным, так что даже Самсонов дрогнул головой. | “A brilliant idea!” Mitya interrupted ecstatically. “He’s the very man, it would just suit him. He’s haggling with him for it, being asked too much, and here he would have all the documents entitling him to the property itself. Ha ha ha!” And Mitya suddenly went off into his short, wooden laugh, startling Samsonov. |
| – Как благодарить мне вас, Кузьма Кузьмич, – кипел Митя. | “How can I thank you, Kuzma Kuzmitch?” cried Mitya effusively. |
| – Ничего-с, – склонил голову Самсонов. | “Don’t mention it,” said Samsonov, inclining his head. |
| – Но вы не знаете, вы спасли меня, о, меня влекло к вам предчувствие… Итак к этому попу! | “But you don’t know, you’ve saved me. Oh, it was a true presentiment brought me to you…. So now to this priest!” |
| – Не стоит благодарности-с. | “No need of thanks.” |
| – Спешу и лечу. Злоупотребил вашим здоровьем. Век не забуду, русский человек говорит вам это, Кузьма Кузьмич, р-русский человек! | “I’ll make haste and fly there. I’m afraid I’ve overtaxed your strength. I shall never forget it. It’s a Russian says that, Kuzma Kuzmitch, a R‐r‐ russian!” |
| – Тэ-экс. | “To be sure!” |
| Митя схватил было старика за руку, чтобы потрясть ее, но что-то злобное промелькнуло в глазах того. Митя отнял руку, но тотчас же упрекнул себя во мнительности. “Это он устал…” мелькнуло в уме его. | Mitya seized his hand to press it, but there was a malignant gleam in the old man’s eye. Mitya drew back his hand, but at once blamed himself for his mistrustfulness. “It’s because he’s tired,” he thought. |
| – Для нее! для нее, Кузьма Кузьмич! Вы понимаете, что это для нее! – рявкнул он вдруг на всю залу, поклонился, круто повернулся и теми же скорыми, аршинными шагами, не оборачиваясь, устремился к выходу. Он трепетал от восторга. “Все ведь уж погибало, и вот ангел хранитель спас”, неслось в уме его. “И уж если такой делец как этот старик (благороднейший старик, и какая осанка!) указал этот путь, то… то уж конечно выигран путь. Сейчас и лететь. До ночи вернусь, ночью вернусь, но дело побеждено. Неужели же старик мог надо мной насмеяться?” – Так восклицал Митя, шагая в свою квартиру, и уж конечно иначе и не могло представляться уму его, то есть: или дельный совет (от такого-то дельца) – со знанием дела, со знанием этого Лягавого (странная фамилия!) или – или старик над ним посмеялся! Увы! последняя-то мысль и была единственно верною. Потом, уже долго спустя, когда уже совершилась вся катастрофа, старик Самсонов сам сознавался смеясь, что тогда осмеял “капитана”. Это был злобный, холодный и насмешливый человек, к тому же с болезненными антипатиями. Восторженный ли вид капитана, глупое ли убеждение этого “мота и расточителя”, что он, Самсонов, может поддаться на такую дичь, как его “план”, ревнивое ли чувство насчет Грушеньки, во имя которой “этот сорванец” пришел к нему с какою-то дичью за деньгами, – не знаю, что именно побудило тогда старика, но в ту минуту, когда Митя стоял пред ним, чувствуя, что слабеют его ноги, и бессмысленно восклицал, что он пропал, – в ту минуту старик посмотрел на него с бесконечною злобой и придумал над ним посмеяться. Когда Митя вышел, Кузьма Кузьмич бледный от злобы обратился к сыну и велел распорядиться, чтобы впредь этого оборванца и духу не было, и на двор не впускать, не то… | “For her sake! For her sake, Kuzma Kuzmitch! You understand that it’s for her,” he cried, his voice ringing through the room. He bowed, turned sharply round, and with the same long stride walked to the door without looking back. He was trembling with delight. “Everything was on the verge of ruin and my guardian angel saved me,” was the thought in his mind. And if such a business man as Samsonov (a most worthy old man, and what dignity!) had suggested this course, then … then success was assured. He would fly off immediately. “I will be back before night, I shall be back at night and the thing is done. Could the old man have been laughing at me?” exclaimed Mitya, as he strode towards his lodging. He could, of course, imagine nothing, but that the advice was practical “from such a business man” with an understanding of the business, with an understanding of this Lyagavy (curious surname!). Or—the old man was laughing at him. Alas! The second alternative was the correct one. Long afterwards, when the catastrophe had happened, old Samsonov himself confessed, laughing, that he had made a fool of the “captain.” He was a cold, spiteful and sarcastic man, liable to violent antipathies. Whether it was the “captain’s” excited face, or the foolish conviction of the “rake and spendthrift,” that he, Samsonov, could be taken in by such a cock‐and‐bull story as his scheme, or his jealousy of Grushenka, in whose name this “scapegrace” had rushed in on him with such a tale to get money which worked on the old man, I can’t tell. But at the instant when Mitya stood before him, feeling his legs grow weak under him, and frantically exclaiming that he was ruined, at that moment the old man looked at him with intense spite, and resolved to make a laughing‐stock of him. When Mitya had gone, Kuzma Kuzmitch, white with rage, turned to his son and bade him see to it that that beggar be never seen again, and never admitted even into the yard, or else he’d— |
| Он не договорил того, чем угрожал, но даже сын, часто видавший его во гневе, вздрогнул от страху. Целый час спустя старик даже весь трясся от злобы, а к вечеру заболел и послал за “лекарем”. | He did not utter his threat. But even his son, who often saw him enraged, trembled with fear. For a whole hour afterwards, the old man was shaking with anger, and by evening he was worse, and sent for the doctor. |
| II. ЛЯГАВЫЙ. | Chapter II. Lyagavy |
| Итак, надо было “скакать”, а денег на лошадей все-таки не было ни копейки, то есть были два двугривенных, и это все, все, что оставалось от стольких лет прежнего благосостояния! Но у него лежали дома старые серебряные часы, давно уже переставшие ходить. Он схватил их и снес к еврею-часовщику, помещавшемуся в своей лавчонке на базаре. Тот дал за них шесть рублей. “И того не ожидал!” вскричал восхищенный Митя (он все продолжал быть в восхищении), схватил свои шесть рублей и побежал домой. Дома он дополнил сумму, взяв взаймы три рубля от хозяев, которые дали ему с удовольствием, несмотря на то, что отдавали последние свои деньги, до того любили его. Митя в восторженном состоянии своем открыл им тут же, что решается судьба его, и рассказал им, ужасно спеша, разумеется, почти весь свой “план”, который только-что представил Самсонову, затем решение Самсонова, будущие надежды свои и проч. и проч. Хозяева и допрежь сего были посвящены во многие его тайны, потому-то и смотрели на него, как на своего человека, совсем не гордого барина. Совокупив таким образом девять рублей, Митя послал за почтовыми лошадьми до Воловьей станции. Но таким образом запомнился и обозначился факт, что “накануне некоторого события, в полдень, у Мити не было ни копейки и что он, чтобы достать денег, продал часы и занял три рубля у хозяев, и все при свидетелях”. | So he must drive at full speed, and he had not the money for horses. He had forty kopecks, and that was all, all that was left after so many years of prosperity! But he had at home an old silver watch which had long ceased to go. He snatched it up and carried it to a Jewish watchmaker who had a shop in the market‐place. The Jew gave him six roubles for it. “And I didn’t expect that,” cried Mitya, ecstatically. (He was still in a state of ecstasy.) He seized his six roubles and ran home. At home he borrowed three roubles from the people of the house, who loved him so much that they were pleased to give it him, though it was all they had. Mitya in his excitement told them on the spot that his fate would be decided that day, and he described, in desperate haste, the whole scheme he had put before Samsonov, the latter’s decision, his own hopes for the future, and so on. These people had been told many of their lodger’s secrets before, and so looked upon him as a gentleman who was not at all proud, and almost one of themselves. Having thus collected nine roubles Mitya sent for posting‐horses to take him to the Volovya station. This was how the fact came to be remembered and established that “at midday, on the day before the event, Mitya had not a farthing, and that he had sold his watch to get money and had borrowed three roubles from his landlord, all in the presence of witnesses.” |
| Отмечаю этот факт заранее, потом разъяснится, для чего так делаю. | I note this fact, later on it will be apparent why I do so. |
| Поскакав на Воловью станцию, Митя хоть и сиял от радостного предчувствия, что наконец-то кончит и развяжет “все эти дела”, тем не менее трепетал и от страху: что станется теперь с Грушенькой в его отсутствие? Ну как раз сегодня-то и решится наконец пойти к Федору Павловичу? Вот почему он и уехал ей не сказавшись и заказав хозяевам отнюдь не открывать, куда он делся, если откуда-нибудь придут его спрашивать. “Непременно, непременно сегодня к вечеру надо вернуться”, повторял он, трясясь в телеге, “а этого Лягавого пожалуй и сюда притащить… для совершения этого акта…” так, замирая душою, мечтал Митя, но увы, мечтаниям его слишком не суждено было совершиться по его “плану”. | Though he was radiant with the joyful anticipation that he would at last solve all his difficulties, yet, as he drew near Volovya station, he trembled at the thought of what Grushenka might be doing in his absence. What if she made up her mind to‐day to go to Fyodor Pavlovitch? This was why he had gone off without telling her and why he left orders with his landlady not to let out where he had gone, if any one came to inquire for him. “I must, I must get back to‐night,” he repeated, as he was jolted along in the cart, “and I dare say I shall have to bring this Lyagavy back here … to draw up the deed.” So mused Mitya, with a throbbing heart, but alas! his dreams were not fated to be carried out. |
| Во-первых, он опоздал, отправившись с Воловьей станции проселком. Проселок оказался не в двенадцать, а в восемнадцать верст. Во-вторых, Ильинского “батюшки” он не застал дома, тот отлучился в соседнюю деревню. Пока разыскал там его Митя, отправившись в эту соседнюю деревню все на тех же, уже измученных лошадях, наступила почти уже ночь. “Батюшка”, робкий и ласковый на вид человечек, разъяснил ему немедленно, что этот Лягавый, хоть и остановился было у него с первоначалу, но теперь находится в Сухом Поселке, там у лесного сторожа в избе сегодня ночует, потому что и там тоже лес торгует. На усиленные просьбы Мити сводить его к Лягавому сейчас же и “тем так-сказать спасти его”, батюшка хоть и заколебался вначале, но согласился однако проводить его в Сухой Поселок, видимо почувствовав любопытство; но на грех посоветовал дойти “пешечком”, так как тут всего какая-нибудь верста “с небольшим излишком” будет. Митя разумеется согласился и зашагал своими аршинными шагами, так что бедный батюшка почти побежал за ним. Это был еще не старый и очень осторожный человечек. Митя и с ним тотчас же заговорил о своих планах, горячо, нервно требовал советов насчет Лягавого и проговорил всю дорогу. Батюшка слушал внимательно, но посоветовал мало. На вопросы Мити отвечал уклончиво: “не знаю, ох, не знаю, где же мне это знать” и т. д. Когда Митя заговорил о своих контрах с отцом насчет наследства, то батюшка даже испугался, потому что состоял с Федором Павловичем в каких-то зависимых к нему отношениях. С удивлением впрочем осведомился, почему он называет этого торгующего крестьянина Горсткина Лягавым, и разъяснил обязательно Мите, что хоть тот и впрямь Лягавый, но что он и не Лягавый, потому что именем этим жестоко обижается, и что называть его надо непременно Горсткиным, “иначе ничего с ним не совершите, да и слушать не станет”, заключил батюшка. Митя несколько и наскоро удивился и объяснил, что так называл его сам Самсонов. Услышав про это обстоятельство, батюшка тотчас же этот разговор замял, хотя и хорошо бы сделал, если бы разъяснил тогда же Дмитрию Федоровичу догадку свою: что если сам Самсонов послал его к этому мужичку, как к Лягавому, то не сделал ли сего почему-либо на смех, и что нет ли чего тут неладного? Но Мите некогда было останавливаться “на таких мелочах”. Он спешил, шагал, и только придя в Сухой Поселок догадался, что прошли они не версту и не полторы, а наверное три; это его раздосадовало, но он стерпел. Вошли в избу. Лесник, знакомый батюшки, помещался в одной половине избы, а в другой, чистой половине, через сени, расположился Горсткин. Вошли в эту чистую избу и засветили сальную свечку. Изба была сильно натоплена. На сосновом столе стоял потухший самовар, тут же поднос с чашками, допитая бутылка рому, не совсем допитый штоф водки и объедки пшеничного хлеба. Сам же приезжий лежал протянувшись на скамье, со скомканною верхнею одеженкой под головами вместо подушки, и грузно храпел. Митя стал в недоумении. “Конечно надо будить: мое дело слишком важное, я так спешил, я спешу сегодня же воротиться”, затревожился Митя; но батюшка и сторож стояли молча, не высказывая своего мнения. Митя подошел и принялся будить сам, принялся энергически, но спящий не пробуждался. “Он пьян, решил Митя, но что же мне делать, господи, что же мне делать!” И вдруг в страшном нетерпении принялся дергать спящего за руки, за ноги, раскачивать его за голову, приподымать и садить на лавку, и все-таки после весьма долгих усилий добился лишь того, что тот начал нелепо мычать и крепко, хотя и неясно выговаривая, ругаться. | To begin with, he was late, taking a short cut from Volovya station which turned out to be eighteen versts instead of twelve. Secondly, he did not find the priest at home at Ilyinskoe; he had gone off to a neighboring village. While Mitya, setting off there with the same exhausted horses, was looking for him, it was almost dark. The priest, a shy and amiable looking little man, informed him at once that though Lyagavy had been staying with him at first, he was now at Suhoy Possyolok, that he was staying the night in the forester’s cottage, as he was buying timber there too. At Mitya’s urgent request that he would take him to Lyagavy at once, and by so doing “save him, so to speak,” the priest agreed, after some demur, to conduct him to Suhoy Possyolok; his curiosity was obviously aroused. But, unluckily, he advised their going on foot, as it would not be “much over” a verst. Mitya, of course, agreed, and marched off with his yard‐long strides, so that the poor priest almost ran after him. He was a very cautious man, though not old. Mitya at once began talking to him, too, of his plans, nervously and excitedly asking advice in regard to Lyagavy, and talking all the way. The priest listened attentively, but gave little advice. He turned off Mitya’s questions with: “I don’t know. Ah, I can’t say. How can I tell?” and so on. When Mitya began to speak of his quarrel with his father over his inheritance, the priest was positively alarmed, as he was in some way dependent on Fyodor Pavlovitch. He inquired, however, with surprise, why he called the peasant‐trader Gorstkin, Lyagavy, and obligingly explained to Mitya that, though the man’s name really was Lyagavy, he was never called so, as he would be grievously offended at the name, and that he must be sure to call him Gorstkin, “or you’ll do nothing with him; he won’t even listen to you,” said the priest in conclusion. Mitya was somewhat surprised for a moment, and explained that that was what Samsonov had called him. On hearing this fact, the priest dropped the subject, though he would have done well to put into words his doubt whether, if Samsonov had sent him to that peasant, calling him Lyagavy, there was not something wrong about it and he was turning him into ridicule. But Mitya had no time to pause over such trifles. He hurried, striding along, and only when he reached Suhoy Possyolok did he realize that they had come not one verst, nor one and a half, but at least three. This annoyed him, but he controlled himself. They went into the hut. The forester lived in one half of the hut, and Gorstkin was lodging in the other, the better room the other side of the passage. They went into that room and lighted a tallow candle. The hut was extremely overheated. On the table there was a samovar that had gone out, a tray with cups, an empty rum bottle, a bottle of vodka partly full, and some half‐eaten crusts of wheaten bread. The visitor himself lay stretched at full length on the bench, with his coat crushed up under his head for a pillow, snoring heavily. Mitya stood in perplexity. “Of course I must wake him. My business is too important. I’ve come in such haste. I’m in a hurry to get back to‐day,” he said in great agitation. But the priest and the forester stood in silence, not giving their opinion. Mitya went up and began trying to wake him himself; he tried vigorously, but the sleeper did not wake. “He’s drunk,” Mitya decided. “Good Lord! What am I to do? What am I to do?” And, terribly impatient, he began pulling him by the arms, by the legs, shaking his head, lifting him up and making him sit on the bench. Yet, after prolonged exertions, he could only succeed in getting the drunken man to utter absurd grunts, and violent, but inarticulate oaths. |
| – Нет, уж вы лучше повремените, – изрек наконец батюшка, – потому он видимо не в состоянии. | “No, you’d better wait a little,” the priest pronounced at last, “for he’s obviously not in a fit state.” |
| – Весь день пил, – отозвался сторож. | “He’s been drinking the whole day,” the forester chimed in. |
| – Боже ! – вскрикивал Митя, – если бы вы только знали, как мне необходимо и в каком я теперь отчаянии! | “Good heavens!” cried Mitya. “If only you knew how important it is to me and how desperate I am!” |
| – Нет уж лучше бы вам повременить до утра, – повторил батюшка. | “No, you’d better wait till morning,” the priest repeated. |
| – До утра? Помилосердуйте, это невозможно! – И в отчаянии он чуть было опять не бросился будить пьяницу, но тотчас оставил, поняв всю бесполезность усилий. Батюшка молчал, заспанный сторож был мрачен. | “Till morning? Mercy! that’s impossible!” And in his despair he was on the point of attacking the sleeping man again, but stopped short at once, realizing the uselessness of his efforts. The priest said nothing, the sleepy forester looked gloomy. |
| – Какие страшные трагедии устраивает с людьми реализм! – проговорил Митя в совершенном отчаянии. Пот лился с его лица. Воспользовавшись минутой, батюшка весьма резонно изложил, что хотя бы и удалось разбудить спящего, но, будучи пьяным, он все же не способен ни к какому разговору, “а у вас дело важное, так уж вернее бы оставить до утреца…” Митя развел руками и согласился. | “What terrible tragedies real life contrives for people,” said Mitya, in complete despair. The perspiration was streaming down his face. The priest seized the moment to put before him, very reasonably, that, even if he succeeded in wakening the man, he would still be drunk and incapable of conversation. “And your business is important,” he said, “so you’d certainly better put it off till morning.” With a gesture of despair Mitya agreed. |
| – Я, батюшка, останусь здесь со свечей и буду ловить мгновение. Пробудится, и тогда я начну… За свечку я тебе заплачу, – обратился он к сторожу, – за постой тоже, будешь помнить Дмитрия Карамазова. Вот только с вами, батюшка, не знаю теперь как быть: где же вы ляжете? | “Father, I will stay here with a light, and seize the favorable moment. As soon as he wakes I’ll begin. I’ll pay you for the light,” he said to the forester, “for the night’s lodging, too; you’ll remember Dmitri Karamazov. Only, Father, I don’t know what we’re to do with you. Where will you sleep?” |
| – Нет, я уж к себе-с. Я вот на его кобылке и доеду, – показал он на сторожа. – За сим прощайте-с, желаю вам полное удовольствие получить. | “No, I’m going home. I’ll take his horse and get home,” he said, indicating the forester. “And now I’ll say good‐by. I wish you all success.” |
| Так и порешили. Батюшка отправился на кобылке, обрадованный, что наконец отвязался, но все же смятенно покачивая головой и раздумывая: не надо ли будет завтра заблаговременно уведомить о сем любопытном случае благодетеля Федора Павловича, “а то, неровен час, узнает, осердится и милости прекратит”. Сторож, почесавшись, молча отправился в свою избу, а Митя сел на лавку ловить, как он выразился, мгновение. Глубокая тоска облегла как тяжелый туман его душу. Глубокая, страшная тоска! Он сидел, думал, но обдумать ничего не мог. Свечка нагорала, затрещал сверчок, в натопленной комнате становилось нестерпимо душно. Ему вдруг представился сад, ход за садом, у отца в доме таинственно отворяется дверь, а в дверь пробегает Грушенька… Он вскочил с лавки. | So it was settled. The priest rode off on the forester’s horse, delighted to escape, though he shook his head uneasily, wondering whether he ought not next day to inform his benefactor Fyodor Pavlovitch of this curious incident, “or he may in an unlucky hour hear of it, be angry, and withdraw his favor.” The forester, scratching himself, went back to his room without a word, and Mitya sat on the bench to “catch the favorable moment,” as he expressed it. Profound dejection clung about his soul like a heavy mist. A profound, intense dejection! He sat thinking, but could reach no conclusion. The candle burnt dimly, a cricket chirped; it became insufferably close in the overheated room. He suddenly pictured the garden, the path behind the garden, the door of his father’s house mysteriously opening and Grushenka running in. He leapt up from the bench. |
| – Трагедия! – проговорил он, скрежеща зубами, машинально подошел к спящему и стал смотреть на его лицо. Это был сухопарый, еще не старый мужик, с весьма продолговатым лицом, в русых кудрях и с длинною тоненькою рыжеватою бородкой, в ситцевой рубахе и в черном жилете, из кармана которого выглядывала цепочка от серебряных часов. Митя рассматривал эту физиономию со страшною ненавистью, и ему почему-то особенно ненавистно было, что он в кудрях. Главное то было нестерпимо обидно, что вот он, Митя, стоит над ним со своим неотложным делом, столько пожертвовав, столько бросив, весь измученный, а этот тунеядец, “от которого зависит теперь вся судьба моя, храпит как ни в чем не бывало, точно с другой планеты”. “О, ирония судьбы!” воскликнул Митя и вдруг, совсем потеряв голову, бросился опять будить пьяного мужика. Он будил его с каким-то остервенением, рвал его, толкал, даже бил, но, провозившись минут пять и опять ничего не добившись, в бессильном отчаянии воротился на свою лавку и сел. | “It’s a tragedy!” he said, grinding his teeth. Mechanically he went up to the sleeping man and looked in his face. He was a lean, middle‐aged peasant, with a very long face, flaxen curls, and a long, thin, reddish beard, wearing a blue cotton shirt and a black waistcoat, from the pocket of which peeped the chain of a silver watch. Mitya looked at his face with intense hatred, and for some unknown reason his curly hair particularly irritated him. What was insufferably humiliating was, that after leaving things of such importance and making such sacrifices, he, Mitya, utterly worn out, should with business of such urgency be standing over this dolt on whom his whole fate depended, while he snored as though there were nothing the matter, as though he’d dropped from another planet. “Oh, the irony of fate!” cried Mitya, and, quite losing his head, he fell again to rousing the tipsy peasant. He roused him with a sort of ferocity, pulled at him, pushed him, even beat him; but after five minutes of vain exertions, he returned to his bench in helpless despair, and sat down. |
| – Глупо, глупо! – восклицал Митя, – и… как это все бесчестно! – прибавил он вдруг почему-то. У него страшно начала болеть голова: “бросить разве? Уехать совсем”, мелькнуло в уме его. “Нет уж, до утра. Вот нарочно же останусь, нарочно! Зачем же я и приехал после того? Да и уехать не на чем, как теперь отсюда уедешь, о, бессмыслица!” | “Stupid! Stupid!” cried Mitya. “And how dishonorable it all is!” something made him add. His head began to ache horribly. “Should he fling it up and go away altogether?” he wondered. “No, wait till to‐morrow now. I’ll stay on purpose. What else did I come for? Besides, I’ve no means of going. How am I to get away from here now? Oh, the idiocy of it!” |
| Голова его однако разбаливалась все больше и больше. Неподвижно сидел он и уже не помнил как задремал и вдруг сидя заснул. Повидимому он спал часа два или больше. Очнулся же от нестерпимой головной боли, нестерпимой до крику. В висках его стучало, темя болело; очнувшись он долго еще не мог войти в себя совершенно и осмыслить, что с ним такое произошло. Наконец-то догадался, что в натопленной комнате страшный угар и что он может быть мог умереть. А пьяный мужик все лежал и храпел; свечка оплыла и готова была погаснуть. Митя закричал и бросился, шатаясь, через сени в избу сторожа. Тот скоро проснулся, но услыхав, что в другой избе угар, хотя и пошел распорядиться, но принял факт до странности равнодушно, что обидно удивило Митю. | But his head ached more and more. He sat without moving, and unconsciously dozed off and fell asleep as he sat. He seemed to have slept for two hours or more. He was waked up by his head aching so unbearably that he could have screamed. There was a hammering in his temples, and the top of his head ached. It was a long time before he could wake up fully and understand what had happened to him. At last he realized that the room was full of charcoal fumes from the stove, and that he might die of suffocation. And the drunken peasant still lay snoring. The candle guttered and was about to go out. Mitya cried out, and ran staggering across the passage into the forester’s room. The forester waked up at once, but hearing that the other room was full of fumes, to Mitya’s surprise and annoyance, accepted the fact with strange unconcern, though he did go to see to it. |
| – Но он умер, он умер, и тогда… что тогда? – восклицал пред ним в исступлении Митя. | “But he’s dead, he’s dead! and … what am I to do then?” cried Mitya frantically. |
| Двери растворили, отворили окно, открыли трубу, Митя притащил из сеней ведро с водой, сперва намочил голову себе, а затем, найдя какую-то тряпку, окунул ее в воду и приложил к голове Лягавого. Сторож же продолжал относиться ко всему событию как-то даже презрительно и, отворив окно, произнес угрюмо: “ладно и так”, и пошел опять спать, оставив Мите зажженный железный фонарь. Митя провозился с угоревшим пьяницей с полчаса, все намачивая ему голову, и серьезно уже намеревался не спать всю ночь, но измучившись присел как-то на одну минутку, чтобы перевести дух, и мгновенно закрыл глаза, затем тотчас же бессознательно протянулся на лавке и заснул как убитый. | They threw open the doors, opened a window and the chimney. Mitya brought a pail of water from the passage. First he wetted his own head, then, finding a rag of some sort, dipped it into the water, and put it on Lyagavy’s head. The forester still treated the matter contemptuously, and when he opened the window said grumpily: “It’ll be all right, now.” He went back to sleep, leaving Mitya a lighted lantern. Mitya fussed about the drunken peasant for half an hour, wetting his head, and gravely resolved not to sleep all night. But he was so worn out that when he sat down for a moment to take breath, he closed his eyes, unconsciously stretched himself full length on the bench and slept like the dead. |
| Проснулся он ужасно поздно. Было примерно уже часов девять утра. Солнце ярко сияло в два оконца избушки. Вчерашний кудрявый мужик сидел на лавке, уже одетый в поддевку. Пред ним стоял новый самовар и новый штоф. Старый вчерашний был уже допит, а новый опорожнен более чем на половину. Митя вскочил и мигом догадался, что проклятый мужик пьян опять, пьян глубоко и невозвратимо. Он глядел на него с минуту, выпучив глаза. Мужик же поглядывал на него молча и лукаво, с каким-то обидным спокойствием, даже с презрительным каким-то высокомерием, как показалось Мите. Он бросился к нему. | It was dreadfully late when he waked. It was somewhere about nine o’clock. The sun was shining brightly in the two little windows of the hut. The curly‐headed peasant was sitting on the bench and had his coat on. He had another samovar and another bottle in front of him. Yesterday’s bottle had already been finished, and the new one was more than half empty. Mitya jumped up and saw at once that the cursed peasant was drunk again, hopelessly and incurably. He stared at him for a moment with wide opened eyes. The peasant was silently and slyly watching him, with insulting composure, and even a sort of contemptuous condescension, so Mitya fancied. He rushed up to him. |
| – Позвольте, видите… я… вы вероятно слышали от здешнего сторожа в той избе: я поручик Дмитрий Карамазов, сын старика Карамазова, у которого вы изволите рощу торговать… | “Excuse me, you see … I … you’ve most likely heard from the forester here in the hut. I’m Lieutenant Dmitri Karamazov, the son of the old Karamazov whose copse you are buying.” |
| – Это ты врешь! – вдруг твердо и спокойно отчеканил мужик. | “That’s a lie!” said the peasant, calmly and confidently. |
| – Как вру? Федора Павловича изволите знать? | “A lie? You know Fyodor Pavlovitch?” |
| – Никакого твоего Федора Павловича не изволю знать, – как-то грузно ворочая языком, проговорил мужик. | “I don’t know any of your Fyodor Pavlovitches,” said the peasant, speaking thickly. |
| – Рощу, рощу вы у него торгуете; да проснитесь, опомнитесь. Отец Павел Ильинский меня проводил сюда… Вы к Самсонову писали и он меня к вам прислал… – задыхался Митя. | “You’re bargaining with him for the copse, for the copse. Do wake up, and collect yourself. Father Pavel of Ilyinskoe brought me here. You wrote to Samsonov, and he has sent me to you,” Mitya gasped breathlessly. |
| – В-врешь! – отчеканил опять Лягавый. У Мити похолодели ноги. | “You’re l‐lying!” Lyagavy blurted out again. Mitya’s legs went cold. |
| – Помилосердуйте, ведь это не шутка! Вы может быть хмельны. Вы можете же наконец говорить, понимать… иначе… иначе я ничего не понимаю! | “For mercy’s sake! It isn’t a joke! You’re drunk, perhaps. Yet you can speak and understand … or else … I understand nothing!” |
| – Ты красильщик! | “You’re a painter!” |
| – Помилосердуйте, я Карамазов, Дмитрий Карамазов, имею к вам предложение… выгодное предложение… весьма выгодное… именно по поводу рощи. | “For mercy’s sake! I’m Karamazov, Dmitri Karamazov. I have an offer to make you, an advantageous offer … very advantageous offer, concerning the copse!” |
| Мужик важно поглаживал бороду. | The peasant stroked his beard importantly. |
| – Нет, ты подряд снимал и подлец вышел. Ты подлец! | “No, you’ve contracted for the job and turned out a scamp. You’re a scoundrel!” |
| – Уверяю же вас, что вы ошибаетесь! – в отчаянии ломал руки Митя. Мужик все гладил бороду и вдруг лукаво прищурил глаза. | “I assure you you’re mistaken,” cried Mitya, wringing his hands in despair. The peasant still stroked his beard, and suddenly screwed up his eyes cunningly. |
| – Нет, ты мне вот что укажи: укажи ты мне такой закон, чтобы позволено было пакости строить, слышишь ты! Ты подлец, понимаешь ты это? | “No, you show me this: you tell me the law that allows roguery. D’you hear? You’re a scoundrel! Do you understand that?” |
| Митя мрачно отступил и вдруг его как бы “что-то ударило по лбу”, как он сам потом выразился. В один миг произошло какое-то озарение в уме его, “загорелся светоч, и я все постиг”. В остолбенении стоял он, недоумевая, как мог он, человек все же умный, поддаться на такую глупость, втюриться в этакое приключение и продолжать все это почти целые сутки, возиться с этим Лягавым, мочить ему голову… “Ну, пьян человек, пьян до чортиков и будет пить запоем еще неделю, – чего же тут ждать? А что если Самсонов меня нарочно прислал сюда? А что если она… О боже, что я наделал!..” | Mitya stepped back gloomily, and suddenly “something seemed to hit him on the head,” as he said afterwards. In an instant a light seemed to dawn in his mind, “a light was kindled and I grasped it all.” He stood, stupefied, wondering how he, after all a man of intelligence, could have yielded to such folly, have been led into such an adventure, and have kept it up for almost twenty‐four hours, fussing round this Lyagavy, wetting his head. “Why, the man’s drunk, dead drunk, and he’ll go on drinking now for a week; what’s the use of waiting here? And what if Samsonov sent me here on purpose? What if she—? Oh, God, what have I done?” |
| Мужик сидел, глядел на него и посмеивался. Будь другой случай, и Митя может быть убил бы этого дурака со злости, но теперь он весь сам ослабел как ребенок. Тихо подошел он к лавке, взял свое пальто, молча надел его и вышел из избы. В другой избе сторожа он не нашел, никого не было. Он вынул из кармана мелочью пятьдесят копеек и положил на стол, за ночлег, за свечку и за беспокойство. Выйдя из избы, он увидал, что кругом только лес и ничего больше. Он пошел наугад, даже не помня куда поворотить из избы – направо или налево; вчера ночью, спеша сюда с батюшкой, он дороги не заметил. Никакой мести ни к кому не было в душе его, даже к Самсонову. Он шагал по узенькой лесной дорожке бессмысленно, потерянно, с “потерянною идеей” и совсем не заботясь о том, куда идет. Его мог побороть встречный ребенок, до того он вдруг обессилел душой и телом. Кое-как он однако из лесу выбрался: предстали вдруг сжатые обнаженные поля на необозримом пространстве: “Какое отчаяние, какая смерть кругом!” повторял он, все шагая вперед и вперед. | The peasant sat watching him and grinning. Another time Mitya might have killed the fool in a fury, but now he felt as weak as a child. He went quietly to the bench, took up his overcoat, put it on without a word, and went out of the hut. He did not find the forester in the next room; there was no one there. He took fifty kopecks in small change out of his pocket and put them on the table for his night’s lodging, the candle, and the trouble he had given. Coming out of the hut he saw nothing but forest all round. He walked at hazard, not knowing which way to turn out of the hut, to the right or to the left. Hurrying there the evening before with the priest, he had not noticed the road. He had no revengeful feeling for anybody, even for Samsonov, in his heart. He strode along a narrow forest path, aimless, dazed, without heeding where he was going. A child could have knocked him down, so weak was he in body and soul. He got out of the forest somehow, however, and a vista of fields, bare after the harvest, stretched as far as the eye could see. “What despair! What death all round!” he repeated, striding on and on. |
| Его спасли проезжие: извозчик вез по проселку какого-то старичка-купца. Когда поровнялись, Митя спросил про дорогу, и оказалось, что те тоже едут на Воловью. Вступили в переговоры и посадили Митю попутчиком. Часа через три доехали. На Воловьей станции Митя тотчас же заказал почтовых в город, а сам вдруг догадался, что до невозможности голоден. Пока впрягали лошадей, ему смастерили яичницу. Он мигом съел ее всю, съел весь большой ломоть хлеба, съел нашедшуюся колбасу и выпил три рюмки водки. Подкрепившись, он ободрился, и на душе его опять прояснело. Он летел по дороге, погонял ямщика и вдруг составил новый и уже “непреложный” план, как достать еще сегодня же до вечера “эти проклятые деньги”. “И подумать, только подумать, что из-за этих ничтожных трех тысяч пропадает судьба человеческая!” воскликнул он презрительно. “Сегодня же порешу!” И если бы только не беспрерывная мысль о Грушеньке и о том, не случилось ли с ней чего, то он стал бы может быть опять совсем весел. Но мысль о ней вонзалась в его душу поминутно как острый нож. Наконец приехали, и Митя тотчас же побежал к Грушеньке. | He was saved by meeting an old merchant who was being driven across country in a hired trap. When he overtook him, Mitya asked the way, and it turned out that the old merchant, too, was going to Volovya. After some discussion Mitya got into the trap. Three hours later they arrived. At Volovya, Mitya at once ordered posting‐horses to drive to the town, and suddenly realized that he was appallingly hungry. While the horses were being harnessed, an omelette was prepared for him. He ate it all in an instant, ate a huge hunk of bread, ate a sausage, and swallowed three glasses of vodka. After eating, his spirits and his heart grew lighter. He flew towards the town, urged on the driver, and suddenly made a new and “unalterable” plan to procure that “accursed money” before evening. “And to think, only to think that a man’s life should be ruined for the sake of that paltry three thousand!” he cried, contemptuously. “I’ll settle it to‐ day.” And if it had not been for the thought of Grushenka and of what might have happened to her, which never left him, he would perhaps have become quite cheerful again…. But the thought of her was stabbing him to the heart every moment, like a sharp knife. At last they arrived, and Mitya at once ran to Grushenka. |
| III. ЗОЛОТЫЕ ПРИИСКИ. | Chapter III. Gold‐Mines |
| Это было именно то посещение Мити, про которое Грушенька с таким страхом рассказывала Ракитину. Она тогда ожидала своей “естафеты” и очень рада была, что Митя ни вчера, ни сегодня не приходил, надеялась, что авось бог даст не придет до ее отъезда, а он вдруг и нагрянул. Дальнейшее нам известно: чтобы сбыть его с рук, она мигом уговорила его проводить ее к Кузьме Самсонову, куда будто бы ей ужасно надо было идти “деньги считать”, и когда Митя ее тотчас же проводил, то, прощаясь с ним у ворот Кузьмы, взяла с него обещание придти за нею в двенадцатом часу, чтобы проводить ее обратно домой. Митя этому распоряжению тоже был рад: “Просидит у Кузьмы, значит не пойдет к Федору Павловичу… если только не лжет”, прибавил он тотчас же. Но на его глаз, кажется, не лгала. Он был именно такого свойства ревнивец, что в разлуке с любимою женщиной тотчас же навыдумывал бог знает каких ужасов о том, что с нею делается и как она ему там “изменяет”, но, прибежав к ней опять, потрясенный, убитый, уверенный уже безвозвратно, что она успела-таки ему изменить, с первого же взгляда на ее лицо, на смеющееся, веселое и ласковое лицо этой женщины – тотчас же возрождался духом, тотчас же терял всякое подозрение и с радостным стыдом бранил себя сам за ревность. Проводив Грушеньку, он бросился к себе домой. О, ему столько еще надо было успеть сегодня сделать! Но по крайней мере от сердца отлегло. “Вот только надо бы поскорее узнать от Смердякова, не было ли чего там вчера вечером, не приходила ли она, чего доброго, к Федору Павловичу, ух!” пронеслось в его голове. Так что не успел он еще добежать к себе на квартиру, как ревность уже опять закопошилась в неугомонном сердце его. | This was the visit of Mitya of which Grushenka had spoken to Rakitin with such horror. She was just then expecting the “message,” and was much relieved that Mitya had not been to see her that day or the day before. She hoped that “please God he won’t come till I’m gone away,” and he suddenly burst in on her. The rest we know already. To get him off her hands she suggested at once that he should walk with her to Samsonov’s, where she said she absolutely must go “to settle his accounts,” and when Mitya accompanied her at once, she said good‐by to him at the gate, making him promise to come at twelve o’clock to take her home again. Mitya, too, was delighted at this arrangement. If she was sitting at Samsonov’s she could not be going to Fyodor Pavlovitch’s, “if only she’s not lying,” he added at once. But he thought she was not lying from what he saw. He was that sort of jealous man who, in the absence of the beloved woman, at once invents all sorts of awful fancies of what may be happening to her, and how she may be betraying him, but, when shaken, heartbroken, convinced of her faithlessness, he runs back to her; at the first glance at her face, her gay, laughing, affectionate face, he revives at once, lays aside all suspicion and with joyful shame abuses himself for his jealousy. After leaving Grushenka at the gate he rushed home. Oh, he had so much still to do that day! But a load had been lifted from his heart, anyway. “Now I must only make haste and find out from Smerdyakov whether anything happened there last night, whether, by any chance, she went to Fyodor Pavlovitch; ough!” floated through his mind. Before he had time to reach his lodging, jealousy had surged up again in his restless heart. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 