Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского
| Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского | The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky |
| Часть 3 | Part 3 |
| КНИГА ВОСЬМАЯ. | Book VIII |
| < < < | > > > |
| Глава III | Chapter III |
| Ревность! “Отелло не ревнив, он доверчив”, заметил Пушкин, и уже одно это замечание свидетельствует о необычайной глубине ума нашего великого поэта. У Отелло просто разможжена душа и помутилось все мировоззрение его, потому что погиб его идеал. Но Отелло не станет прятаться, шпионить, подглядывать: он доверчив. Напротив, его надо было наводить, наталкивать, разжигать с чрезвычайными усилиями, чтоб он только догадался об измене. Не таков истинный, ревнивец. Невозможно даже представить себе всего позора и нравственного падения, с которыми способен ужиться ревнивец безо всяких угрызений совести. И ведь не то, чтоб это были все пошлые и грязные души. Напротив, с сердцем высоким, с любовью чистою, полною самопожертвования, можно в то же время прятаться под столы, подкупать подлейших людей и уживаться с самою скверною грязью шпионства и подслушивания. Отелло не мог бы ни за что примириться с изменой, – не простить не мог бы, а примириться, – хотя душа его незлобива и невинна как душа младенца. Не то с настоящим ревнивцем: трудно представить себе, с чем может ужиться и примириться и что может простить иной ревнивец! Ревнивцы-то скорее всех и прощают, и это знают все женщины. Ревнивец чрезвычайно скоро (разумеется, после страшной сцены вначале) может и способен простить, например, уже доказанную почти измену, уже виденные им самим объятия и поцелуи, если бы, например, он в то же время мог как-нибудь увериться, что это было “в последний раз” и что соперник его с этого часа уже исчезнет, уедет на край земли, или что сам он увезет ее куда-нибудь в такое место, куда уж больше не придет этот страшный соперник. Разумеется, примирение произойдет лишь на час, потому что если бы даже и в самом деле исчез соперник, то завтра же он изобретет другого, нового и приревнует к новому. И казалось бы, что в той любви, за которою надо так подсматривать, и чего стоит любовь, которую надобно столь усиленно сторожить? Но вот этого-то никогда и не поймет настоящий ревнивец, а между тем между ними, право, случаются люди даже с сердцами высокими. Замечательно еще то, что эти самые люди с высокими сердцами, стоя в какой-нибудь каморке, подслушивая и шпионя, хоть и понимают ясно “высокими сердцами своими” весь срам, в который они сами добровольно залезли, но однако в ту минуту, по крайней мере пока стоят в этой каморке, никогда не чувствуют угрызений совести. У Мити при виде Грушеньки пропадала ревность и на мгновение он становился доверчив и благороден, даже сам презирал себя за дурные чувства. Но это значило только, что в любви его к этой женщине заключалось нечто гораздо высшее, чем он сам предполагал, а не одна лишь страстность, не один лишь “изгиб тела”, о котором он толковал Алеше. Но зато, когда исчезала Грушенька, Митя тотчас же начинал опять подозревать в ней все низости и коварства измены. Угрызений же совести никаких при этом не чувствовал. Akirill.com | Jealousy! “Othello was not jealous, he was trustful,” observed Pushkin. And that remark alone is enough to show the deep insight of our great poet. Othello’s soul was shattered and his whole outlook clouded simply because his ideal was destroyed. But Othello did not begin hiding, spying, peeping. He was trustful, on the contrary. He had to be led up, pushed on, excited with great difficulty before he could entertain the idea of deceit. The truly jealous man is not like that. It is impossible to picture to oneself the shame and moral degradation to which the jealous man can descend without a qualm of conscience. And yet it’s not as though the jealous were all vulgar and base souls. On the contrary, a man of lofty feelings, whose love is pure and full of self‐sacrifice, may yet hide under tables, bribe the vilest people, and be familiar with the lowest ignominy of spying and eavesdropping. Othello was incapable of making up his mind to faithlessness—not incapable of forgiving it, but of making up his mind to it—though his soul was as innocent and free from malice as a babe’s. It is not so with the really jealous man. It is hard to imagine what some jealous men can make up their mind to and overlook, and what they can forgive! The jealous are the readiest of all to forgive, and all women know it. The jealous man can forgive extraordinarily quickly (though, of course, after a violent scene), and he is able to forgive infidelity almost conclusively proved, the very kisses and embraces he has seen, if only he can somehow be convinced that it has all been “for the last time,” and that his rival will vanish from that day forward, will depart to the ends of the earth, or that he himself will carry her away somewhere, where that dreaded rival will not get near her. Of course the reconciliation is only for an hour. For, even if the rival did disappear next day, he would invent another one and would be jealous of him. And one might wonder what there was in a love that had to be so watched over, what a love could be worth that needed such strenuous guarding. But that the jealous will never understand. And yet among them are men of noble hearts. It is remarkable, too, that those very men of noble hearts, standing hidden in some cupboard, listening and spying, never feel the stings of conscience at that moment, anyway, though they understand clearly enough with their “noble hearts” the shameful depths to which they have voluntarily sunk. At the sight of Grushenka, Mitya’s jealousy vanished, and, for an instant he became trustful and generous, and positively despised himself for his evil feelings. But it only proved that, in his love for the woman, there was an element of something far higher than he himself imagined, that it was not only a sensual passion, not only the “curve of her body,” of which he had talked to Alyosha. But, as soon as Grushenka had gone, Mitya began to suspect her of all the low cunning of faithlessness, and he felt no sting of conscience at it. |
| Итак, ревность закипела в нем снова. Во всяком случае надо было спешить. Первым делом надо было достать хоть капельку денег на перехватку. Вчерашние девять рублей почти все ушли на проезд, а совсем без денег, известно, никуда шагу ступить нельзя. Но он вместе с новым планом своим обдумал, где достать и на перехватку еще давеча на телеге. У него была пара хороших дуэльных пистолетов с патронами, и если до сих пор он ее не заложил, то потому что любил эту вещь больше всего, что имел. В трактире “Столичный город” он уже давно слегка познакомился с одним молодым чиновников и как-то узнал в трактире же, что этот холостой и весьма достаточный чиновник до страсти любит оружие, покупает пистолеты, револьверы, кинжалы, развешивает у себя по стенам, показывает знакомым, хвалится, мастер растолковать систему револьвера, как его зарядить, как выстрелить и проч. Долго не думая, Митя тотчас к нему отправился и предложил ему взять в заклад пистолеты за десять рублей. Чиновник с радостью стал уговаривать его совсем продать, но Митя не согласился, и тот выдал ему десять рублей, заявив, что процентов не возьмет ни за что. Расстались приятелями. Митя спешил, он устремился к Федору Павловичу на зады, в свою беседку, чтобы вызвать поскорее Смердякова. Но таким образом опять получился факт, что всего за три, за четыре часа до некоторого приключения, о котором будет мною говорено ниже, у Мити не было ни копейки денег, и он за десять рублей заложил любимую вещь, тогда как вдруг, через три часа, оказались в руках его тысячи… Но я забегаю вперед. | And so jealousy surged up in him again. He had, in any case, to make haste. The first thing to be done was to get hold of at least a small, temporary loan of money. The nine roubles had almost all gone on his expedition. And, as we all know, one can’t take a step without money. But he had thought over in the cart where he could get a loan. He had a brace of fine dueling pistols in a case, which he had not pawned till then because he prized them above all his possessions. In the “Metropolis” tavern he had some time since made acquaintance with a young official and had learnt that this very opulent bachelor was passionately fond of weapons. He used to buy pistols, revolvers, daggers, hang them on his wall and show them to acquaintances. He prided himself on them, and was quite a specialist on the mechanism of the revolver. Mitya, without stopping to think, went straight to him, and offered to pawn his pistols to him for ten roubles. The official, delighted, began trying to persuade him to sell them outright. But Mitya would not consent, so the young man gave him ten roubles, protesting that nothing would induce him to take interest. They parted friends. Mitya was in haste; he rushed towards Fyodor Pavlovitch’s by the back way, to his arbor, to get hold of Smerdyakov as soon as possible. In this way the fact was established that three or four hours before a certain event, of which I shall speak later on, Mitya had not a farthing, and pawned for ten roubles a possession he valued, though, three hours later, he was in possession of thousands…. But I am anticipating. Akirill.com |
| У Марьи Кондратьевны (соседки Федора Павловича) его ожидало чрезвычайно поразившее и смутившее его известие о болезни Смердякова. Он выслушал историю о падении в погреб, затем о падучей, приезде доктора, заботах Федора Павловича; с любопытством узнал и о том, что брат Иван Федорович уже укатил давеча утром в Москву. “Должно быть раньше меня проехал через Воловью”, подумал Дмитрий Федорович, но Смердяков его беспокоил ужасно: “как же теперь, кто сторожить будет, кто мне передаст?” С жадностью начал он расспрашивать этих женщин, не заметили ль они чего вчера вечером? Те очень хорошо понимали, о чем он разузнает, и разуверили его вполне: никого не было, ночевал Иван Федорович, “все было в совершенном порядке”. Митя задумался. Без сомнения, надо и сегодня караулить, но где: здесь или у ворот Самсонова? Он решил, что и здесь и там. все по усмотрению, а пока, пока… Дело в том, что теперь стоял пред ним этот “план”, давешний, новый и уже верный план, выдуманный им на телеге, и откладывать исполнение которого было уже невозможно. Митя решил пожертвовать на это час: “в час все порешу, все узнаю, и тогда, тогда, во-первых, в дом к Самсонову, справлюсь, там ли Грушенька, и мигом обратно сюда, и до одиннадцати часов здесь, а потом опять за ней к Самсонову, чтобы проводить ее обратно домой”. Вот как он решил. | From Marya Kondratyevna (the woman living near Fyodor Pavlovitch’s) he learned the very disturbing fact of Smerdyakov’s illness. He heard the story of his fall in the cellar, his fit, the doctor’s visit, Fyodor Pavlovitch’s anxiety; he heard with interest, too, that his brother Ivan had set off that morning for Moscow. “Then he must have driven through Volovya before me,” thought Dmitri, but he was terribly distressed about Smerdyakov. “What will happen now? Who’ll keep watch for me? Who’ll bring me word?” he thought. He began greedily questioning the women whether they had seen anything the evening before. They quite understood what he was trying to find out, and completely reassured him. No one had been there. Ivan Fyodorovitch had been there the night; everything had been perfectly as usual. Mitya grew thoughtful. He would certainly have to keep watch to‐day, but where? Here or at Samsonov’s gate? He decided that he must be on the look out both here and there, and meanwhile … meanwhile…. The difficulty was that he had to carry out the new plan that he had made on the journey back. He was sure of its success, but he must not delay acting upon it. Mitya resolved to sacrifice an hour to it: “In an hour I shall know everything, I shall settle everything, and then, then, first of all to Samsonov’s. I’ll inquire whether Grushenka’s there and instantly be back here again, stay till eleven, and then to Samsonov’s again to bring her home.” This was what he decided. |
| Он полетел домой, умылся, причесался, вычистил платье, оделся и отправился к госпоже Хохлаковой. Увы, “план” его был тут. Он решился занять три тысячи у этой дамы. И главное, у него вдруг, как-то внезапно, явилась необыкновенная уверенность, что она ему не откажет. Может быть подивятся тому, что если была такая уверенность, то почему же он заранее не пошел сюда так-сказать в свое общество, а направился к Самсонову, человеку склада чужого, с которым он даже и не знал, как говорить. Но дело в том, что с Хохлаковой он в последний месяц совсем почти раззнакомился, да и прежде знаком был мало, и сверх того очень знал, что и сама она его терпеть не может. Эта дама возненавидела его с самого начала просто за то, что он жених Катерины Ивановны, тогда как ей почему-то вдруг захотелось, чтобы Катерина Ивановна его бросила и вышла замуж за “милого, рыцарски образованного Ивана Федоровича, у которого такие прекрасные манеры”. Манеры же Мити она ненавидела. Митя даже смеялся над ней и раз как-то выразился про нее, что эта дама “настолько жива и развязна, насколько не образована”. И вот давеча утром на телеге, его озарила самая яркая мысль: “да если уж она так не хочет, чтоб я женился на Катерине Ивановне, и не хочет до такой степени (он знал, что почти до истерики), то почему бы ей отказать мне теперь в этих трех тысячах, именно для того, чтоб я на эти деньги мог, оставив Катю, укатить на веки отсюдова? Эти избалованные высшие дамы, если уж захотят чего до капризу, то уж ничего не щадят, чтобы вышло по-ихнему. Она же к тому так богата”, рассуждал Митя. Что же касается собственно до “плана”, то было все то же самое, что и прежде, то-есть предложение прав своих на Чермашню, – но уже не с коммерческою целью, как вчера Самсонову, не прельщая эту даму, как вчера Самсонова, возможностью стяпать вместо трех тысяч куш вдвое, тысяч в шесть или семь, а просто как благородную гарантию за долг. Развивая эту новую свою мысль, Митя доходил до восторга, но так с ним и всегда случалось при всех его начинаниях, при всех его внезапных решениях. Всякой новой мысли своей он отдавался до страсти. Тем не менее, когда ступил на крыльцо дома госпожи Хохлаковой, вдруг почувствовал на спине своей озноб ужаса: в эту только секунду он сознал вполне и уже математически ясно, что тут ведь последняя уже надежда его, что дальше уже ничего не остается в мире, если тут оборвется, “разве зарезать и ограбить кого-нибудь из-за трех тысяч, а более ничего…” Было часов семь с половиною, когда он позвонил в колокольчик. | He flew home, washed, combed his hair, brushed his clothes, dressed, and went to Madame Hohlakov’s. Alas! he had built his hopes on her. He had resolved to borrow three thousand from that lady. And what was more, he felt suddenly convinced that she would not refuse to lend it to him. It may be wondered why, if he felt so certain, he had not gone to her at first, one of his own sort, so to speak, instead of to Samsonov, a man he did not know, who was not of his own class, and to whom he hardly knew how to speak. But the fact was that he had never known Madame Hohlakov well, and had seen nothing of her for the last month, and that he knew she could not endure him. She had detested him from the first because he was engaged to Katerina Ivanovna, while she had, for some reason, suddenly conceived the desire that Katerina Ivanovna should throw him over, and marry the “charming, chivalrously refined Ivan, who had such excellent manners.” Mitya’s manners she detested. Mitya positively laughed at her, and had once said about her that she was just as lively and at her ease as she was uncultivated. But that morning in the cart a brilliant idea had struck him: “If she is so anxious I should not marry Katerina Ivanovna” (and he knew she was positively hysterical upon the subject) “why should she refuse me now that three thousand, just to enable me to leave Katya and get away from her for ever. These spoilt fine ladies, if they set their hearts on anything, will spare no expense to satisfy their caprice. Besides, she’s so rich,” Mitya argued. As for his “plan” it was just the same as before; it consisted of the offer of his rights to Tchermashnya—but not with a commercial object, as it had been with Samsonov, not trying to allure the lady with the possibility of making a profit of six or seven thousand—but simply as a security for the debt. As he worked out this new idea, Mitya was enchanted with it, but so it always was with him in all his undertakings, in all his sudden decisions. He gave himself up to every new idea with passionate enthusiasm. Yet, when he mounted the steps of Madame Hohlakov’s house he felt a shiver of fear run down his spine. At that moment he saw fully, as a mathematical certainty, that this was his last hope, that if this broke down, nothing else was left him in the world, but to “rob and murder some one for the three thousand.” It was half‐past seven when he rang at the bell. |
| Сначала дело как бы улыбнулось: только что он доложился, его тотчас же приняли с необыкновенною быстротой. “Точно ведь ждала меня”, мелькнуло в уме Мити, а затем вдруг, только что ввели его в гостиную, почти вбежала хозяйка и прямо объявила ему, что ждала его… | At first fortune seemed to smile upon him. As soon as he was announced he was received with extraordinary rapidity. “As though she were waiting for me,” thought Mitya, and as soon as he had been led to the drawing‐room, the lady of the house herself ran in, and declared at once that she was expecting him. |
| – Ждала, ждала! Ведь я не могла даже и думать, что вы ко мне придете, согласитесь сами, и однако я вас ждала, подивитесь моему инстинкту, Дмитрий Федорович, я все утро была уверена, что вы сегодня придете. | “I was expecting you! I was expecting you! Though I’d no reason to suppose you would come to see me, as you will admit yourself. Yet, I did expect you. You may marvel at my instinct, Dmitri Fyodorovitch, but I was convinced all the morning that you would come.” |
| – Это действительно, сударыня, удивительно, – произнес Митя, мешковато усаживаясь, – но… я пришел по чрезвычайно важному делу… наиважнейшему из важнейших, для меня то есть, сударыня, для меня одного, и спешу… | “That is certainly wonderful, madam,” observed Mitya, sitting down limply, “but I have come to you on a matter of great importance…. On a matter of supreme importance for me, that is, madam … for me alone … and I hasten—” |
| – Знаю, что по наиважнейшему делу, Дмитрий Федорович, тут не предчувствия какие-нибудь, не ретроградные поползновения на чудеса (слышали про старца Зосиму?), тут, тут математика: вы не могли на придти, после того как произошло все это с Катериной Ивановной, вы не могли, не могли, это математика. | “I know you’ve come on most important business, Dmitri Fyodorovitch; it’s not a case of presentiment, no reactionary harking back to the miraculous (have you heard about Father Zossima?). This is a case of mathematics: you couldn’t help coming, after all that has passed with Katerina Ivanovna; you couldn’t, you couldn’t, that’s a mathematical certainty.” |
| – Реализм действительной жизни, сударыня, вот что это такое! Но позвольте однако ж изложить… | “The realism of actual life, madam, that’s what it is. But allow me to explain—” |
| – Именно реализм, Дмитрий Федорович. Я теперь вся за реализм, я слишком проучена на счет чудес. Вы слышали, что помер старец Зосима? | “Realism indeed, Dmitri Fyodorovitch. I’m all for realism now. I’ve seen too much of miracles. You’ve heard that Father Zossima is dead?” |
| – Нет, сударыня, в первый раз слышу, – удивился немного Митя. В уме его мелькнул образ Алеши. | “No, madam, it’s the first time I’ve heard of it.” Mitya was a little surprised. The image of Alyosha rose to his mind. |
| – Сегодня в ночь, и представьте себе… | “Last night, and only imagine—” |
| – Сударыня, – прервал Митя, – я представляю себе только то, что я в отчаяннейшем положении и что если вы мне не поможете, то все провалится, и я провалюсь первый. Простите за тривиальность выражения, но я в жару, я в горячке… | “Madam,” said Mitya, “I can imagine nothing except that I’m in a desperate position, and that if you don’t help me, everything will come to grief, and I first of all. Excuse me for the triviality of the expression, but I’m in a fever—” |
| – Знаю, знаю, что вы в горячке, все знаю, вы и не можете быть в другом состоянии духа, и что бы вы ни сказали, я все знаю наперед. Я давно взяла вашу судьбу в соображение, Дмитрий Федорович, я слежу за нею и изучаю ее… О, поверьте, что я опытный душевный доктор, Дмитрий Федорович. | “I know, I know that you’re in a fever. You could hardly fail to be, and whatever you may say to me, I know beforehand. I have long been thinking over your destiny, Dmitri Fyodorovitch, I am watching over it and studying it…. Oh, believe me, I’m an experienced doctor of the soul, Dmitri Fyodorovitch.” |
| – Сударыня, если вы опытный доктор, то я зато опытный больной, – слюбезничал через силу Митя, – и предчувствую, что если вы уж так следите за судьбой моею, то и поможете ей в ее гибели, но для этого позвольте мне наконец изложить пред вами тот план, с которым я рискнул явиться… и то, чего от вас ожидаю… Я пришел, сударыня… | “Madam, if you are an experienced doctor, I’m certainly an experienced patient,” said Mitya, with an effort to be polite, “and I feel that if you are watching over my destiny in this way, you will come to my help in my ruin, and so allow me, at least to explain to you the plan with which I have ventured to come to you … and what I am hoping of you…. I have come, madam—” |
| – Не излагайте, это второстепенность. А насчет помощи я не первому вам помогаю, Дмитрий Федорович. Вы вероятно слышали о моей кузине Бельмесовой, ее муж погибал, провалился, как вы характерно выразились, Дмитрий Федорович, и что же, я указала ему на коннозаводство, и он теперь процветает. Вы имеете понятие о коннозаводстве, Дмитрий Федорович? | “Don’t explain it. It’s of secondary importance. But as for help, you’re not the first I have helped, Dmitri Fyodorovitch. You have most likely heard of my cousin, Madame Belmesov. Her husband was ruined, ‘had come to grief,’ as you characteristically express it, Dmitri Fyodorovitch. I recommended him to take to horse‐breeding, and now he’s doing well. Have you any idea of horse‐breeding, Dmitri Fyodorovitch?” |
| – Ни малейшего, сударыня, – ох, сударыня, ни малейшего! – вскричал в нервном нетерпении Митя и даже поднялся было с места. – Я только умоляю вас, сударыня, меня выслушать, дайте мне только две минуты свободного разговора, чтоб я мог сперва изложить вам все, весь проект, с которым пришел. К тому же мне нужно время, я ужасно спешу!.. – прокричал истерически Митя, почувствовав, что она сейчас опять начнет говорить и в надежде перекричать ее: – Я пришел в отчаянии… в последней степени отчаяния, чтобы просить у вас взаймы денег три тысячи, взаймы, но под верный, под вернейший залог, сударыня, под вернейшее обеспечение! Позвольте только изложить… | “Not the faintest, madam; ah, madam, not the faintest!” cried Mitya, in nervous impatience, positively starting from his seat. “I simply implore you, madam, to listen to me. Only give me two minutes of free speech that I may just explain to you everything, the whole plan with which I have come. Besides, I am short of time. I’m in a fearful hurry,” Mitya cried hysterically, feeling that she was just going to begin talking again, and hoping to cut her short. “I have come in despair … in the last gasp of despair, to beg you to lend me the sum of three thousand, a loan, but on safe, most safe security, madam, with the most trustworthy guarantees! Only let me explain—” |
| – Это вы все потом, потом! – замахала на него рукой в свою очередь г-жа Хохлакова, – да и все, что бы вы ни сказали, я знаю все наперед, я уже говорила вам это. Вы просите какой-то суммы, вам нужны три тысячи, но я вам дам больше, безмерно больше, я вас спасу, Дмитрий Федорович, но надо, чтобы вы меня послушались! | “You must tell me all that afterwards, afterwards!” Madame Hohlakov with a gesture demanded silence in her turn, “and whatever you may tell me, I know it all beforehand; I’ve told you so already. You ask for a certain sum, for three thousand, but I can give you more, immeasurably more, I will save you, Dmitri Fyodorovitch, but you must listen to me.” |
| Митя так и прянул опять с места. | Mitya started from his seat again. |
| – Сударыня, неужто вы так добры! – вскричал он с чрезвычайным чувством. – Господи, вы спасли меня. Вы спасаете человека, сударыня, от насильственной смерти, от пистолета… Вечная благодарность моя… | “Madam, will you really be so good!” he cried, with strong feeling. “Good God, you’ve saved me! You have saved a man from a violent death, from a bullet…. My eternal gratitude—” |
| – Я вам дам бесконечно, бесконечно больше, чем три тысячи! – прокричала г-жа Хохлакова, с сияющею улыбкой смотря на восторг Мити. | “I will give you more, infinitely more than three thousand!” cried Madame Hohlakov, looking with a radiant smile at Mitya’s ecstasy. |
| – Бесконечно? Но столько и не надо. Необходимы только эти роковые для меня три тысячи, а я со своей стороны пришел гарантировать вам эту сумму с бесконечною благодарностью и предлагаю вам план, который… | “Infinitely? But I don’t need so much. I only need that fatal three thousand, and on my part I can give security for that sum with infinite gratitude, and I propose a plan which—” |
| – Довольно, Дмитрий Федорович, сказано и сделано, – отрезала г-жа Хохлакова с целомудренным торжеством благодетельницы. – Я обещала вас спасти и спасу. Я вас спасу как и Бельмесова. Что думаете вы о золотых приисках, Дмитрий Федорович? | “Enough, Dmitri Fyodorovitch, it’s said and done.” Madame Hohlakov cut him short, with the modest triumph of beneficence: “I have promised to save you, and I will save you. I will save you as I did Belmesov. What do you think of the gold‐mines, Dmitri Fyodorovitch?” |
| – О золотых приисках, сударыня! Я никогда ничего о них не думал. | “Of the gold‐mines, madam? I have never thought anything about them.” |
| – А зато я за вас думала! Думала и передумала! Я уже целый месяц слежу за вами с этою целью. Я сто раз смотрела на вас, когда вы проходили, и повторяла себе: вот энергический человек, которому надо на прииски. Я изучила даже походку вашу и решила: этот человек найдет много приисков. | “But I have thought of them for you. Thought of them over and over again. I have been watching you for the last month. I’ve watched you a hundred times as you’ve walked past, saying to myself: that’s a man of energy who ought to be at the gold‐mines. I’ve studied your gait and come to the conclusion: that’s a man who would find gold.” |
| – По походке, сударыня? – улыбнулся Митя. | “From my gait, madam?” said Mitya, smiling. |
| – А что ж, и по походке. Что же, неужели вы отрицаете, что можно по походке узнавать характер, Дмитрии Федорович? Естественные науки подтверждают то же самое. О, я теперь реалистка, Дмитрий Федорович. Я с сегодняшнего дня, после всей этой истории в монастыре, которая меня так расстроила, совершенная реалистка и хочу броситься в практическую деятельность. Я излечена. Довольно! как сказал Тургенев. | “Yes, from your gait. You surely don’t deny that character can be told from the gait, Dmitri Fyodorovitch? Science supports the idea. I’m all for science and realism now. After all this business with Father Zossima, which has so upset me, from this very day I’m a realist and I want to devote myself to practical usefulness. I’m cured. ‘Enough!’ as Turgenev says.” |
| – Но, сударыня, эти три тысячи, которыми вы так великодушно меня обещали ссудить… | “But, madam, the three thousand you so generously promised to lend me—” |
| – Вас не минуют, Дмитрий Федорович, – тотчас же перерезала г-жа Хохлакова, – эти три тысячи все равно, что у вас в кармане, и не три тысячи, а три миллиона, Дмитрий Федорович, в самое короткое время! Я вам скажу вашу идею: вы отыщете прииски, наживете миллионы, воротитесь и станете деятелем, будете и нас двигать, направляя к добру. Неужели же все предоставить жидам? Вы будете строить здания и разные предприятия. Вы будете помогать бедным, а те вас благословлять. Нынче век железных дорог, Дмитрий Федорович. Вы станете известны и необходимы министерству финансов, которое теперь так нуждается. Падение нашего кредитного рубля не дает мне спать, Дмитрий Федорович, с этой стороны меня мало знают… | “It is yours, Dmitri Fyodorovitch,” Madame Hohlakov cut in at once. “The money is as good as in your pocket, not three thousand, but three million, Dmitri Fyodorovitch, in less than no time. I’ll make you a present of the idea: you shall find gold‐mines, make millions, return and become a leading man, and wake us up and lead us to better things. Are we to leave it all to the Jews? You will found institutions and enterprises of all sorts. You will help the poor, and they will bless you. This is the age of railways, Dmitri Fyodorovitch. You’ll become famous and indispensable to the Department of Finance, which is so badly off at present. The depreciation of the rouble keeps me awake at night, Dmitri Fyodorovitch; people don’t know that side of me—” |
| – Сударыня, сударыня! – в каком-то беспокойном предчувствии прервал опять Дмитрий Федорович, – я весьма и весьма может быть последую вашему совету, – умному совету вашему, сударыня, – и отправлюсь может быть туда… на эти прииски… и еще раз приду к вам говорить об этом… даже много раз… но теперь эти три тысячи, которые вы так великодушно… О, они бы развязали меня, и если можно сегодня… То есть, видите ли, у меня теперь ни часу, ни часу времени… | “Madam, madam!” Dmitri interrupted with an uneasy presentiment. “I shall indeed, perhaps, follow your advice, your wise advice, madam…. I shall perhaps set off … to the gold‐mines…. I’ll come and see you again about it … many times, indeed … but now, that three thousand you so generously … oh, that would set me free, and if you could to‐day … you see, I haven’t a minute, a minute to lose to‐day—” |
| – Довольно, Дмитрий Федорович, довольно! – настойчиво прервала г-жа Хохлакова; – вопрос: едете вы на прииски или нет, решились ли вы вполне, отвечайте математически. | “Enough, Dmitri Fyodorovitch, enough!” Madame Hohlakov interrupted emphatically. “The question is, will you go to the gold‐mines or not; have you quite made up your mind? Answer yes or no.” |
| – Еду, сударыня, потом… Я поеду, куда хотите, сударыня… но теперь… | “I will go, madam, afterwards…. I’ll go where you like … but now—” |
| – Подождите же! – крикнула г-жа Хохлакова, вскочила и бросилась к своему великолепному бюро с бесчисленными ящичками и начала выдвигать один ящик за другим, что-то отыскивая и ужасно торопясь. | “Wait!” cried Madame Hohlakov. And jumping up and running to a handsome bureau with numerous little drawers, she began pulling out one drawer after another, looking for something with desperate haste. |
| “Три тысячи!” подумал замирая Митя, – “и это сейчас, безо всяких бумаг, без акта… о, это по-джентельменски! Великолепная женщина, и если бы только не так разговорчива…” | “The three thousand,” thought Mitya, his heart almost stopping, “and at the instant … without any papers or formalities … that’s doing things in gentlemanly style! She’s a splendid woman, if only she didn’t talk so much!” |
| – Вот! – вскрикнула в радости г-жа Хохлакова, возвращаясь к Мите, – вот что я искала! | “Here!” cried Madame Hohlakov, running back joyfully to Mitya, “here is what I was looking for!” |
| Это был крошечный серебряный образок на шнурке, из тех, какие носят иногда вместе с нательным крестом. | It was a tiny silver ikon on a cord, such as is sometimes worn next the skin with a cross. |
| – Это из Киева, Дмитрий Федорович, – с благоговением продолжала она, – от мощей Варвары великомученицы. Позвольте мне самой вам надеть на шею и тем благословить вас на новую жизнь и на новые подвиги. | “This is from Kiev, Dmitri Fyodorovitch,” she went on reverently, “from the relics of the Holy Martyr, Varvara. Let me put it on your neck myself, and with it dedicate you to a new life, to a new career.” |
| И она действительно накинула ему образок на шею и стала было вправлять его. Митя в большом смущении принагнулся и стал ей помогать и наконец вправил себе образок чрез галстук и ворот рубашки на грудь. | And she actually put the cord round his neck, and began arranging it. In extreme embarrassment, Mitya bent down and helped her, and at last he got it under his neck‐tie and collar through his shirt to his chest. |
| – Вот теперь вы можете ехать! – произнесла г-жа Хохлакова, торжественно садясь опять на место. | “Now you can set off,” Madame Hohlakov pronounced, sitting down triumphantly in her place again. |
| – Сударыня, я так тронут… и не знаю, как даже благодарить… за такие чувства, но… если бы вы знали, как мне дорого теперь время!.. Эта сумма, которую я столь жду от вашего великодушия… О, сударыня, если уж вы так добры, так трогательно великодушны ко мне (воскликнул вдруг во вдохновении Митя), – то позвольте мне вам открыть… что впрочем вы давно уже знаете… что я люблю здесь одно существо… Я изменил Кате… Катерине Ивановне, я хочу сказать. О, я был бесчеловечен и бесчестен пред нею, но я здесь полюбил другую… одну женщину, сударыня, может быть презираемую вами, потому что вы все уже знаете, но которую я никак не могу оставить, никак, а потому теперь, эти три тысячи… | “Madam, I am so touched. I don’t know how to thank you, indeed … for such kindness, but … If only you knew how precious time is to me…. That sum of money, for which I shall be indebted to your generosity…. Oh, madam, since you are so kind, so touchingly generous to me,” Mitya exclaimed impulsively, “then let me reveal to you … though, of course, you’ve known it a long time … that I love somebody here…. I have been false to Katya … Katerina Ivanovna I should say…. Oh, I’ve behaved inhumanly, dishonorably to her, but I fell in love here with another woman … a woman whom you, madam, perhaps, despise, for you know everything already, but whom I cannot leave on any account, and therefore that three thousand now—” |
| – Оставьте все, Дмитрий Федорович! – самым решительным тоном перебила г-жа Хохлакова. – Оставьте, и особенно женщин. Ваша цель – прииски, а женщин туда незачем везти. Потом, когда вы возвратитесь в богатстве и славе, вы найдете себе подругу сердца в самом высшем обществе. Это будет девушка современная, с познаниями и без предрассудков. К тому времени как раз созреет теперь начавшийся женский вопрос, и явится новая женщина… | “Leave everything, Dmitri Fyodorovitch,” Madame Hohlakov interrupted in the most decisive tone. “Leave everything, especially women. Gold‐mines are your goal, and there’s no place for women there. Afterwards, when you come back rich and famous, you will find the girl of your heart in the highest society. That will be a modern girl, a girl of education and advanced ideas. By that time the dawning woman question will have gained ground, and the new woman will have appeared.” |
| – Сударыня, это не то, не то… – сложил было умоляя руки Дмитрий Федорович. | “Madam, that’s not the point, not at all….” Mitya clasped his hands in entreaty. |
| – То самое, Дмитрий Федорович, именно то, что вам надо, чего вы жаждете, сами не зная того. Я вовсе не прочь от теперешнего женского вопроса, Дмитрий Федорович. Женское развитие и даже политическая роль женщины в самом ближайшем будущем – вот мой идеал. У меня у самой дочь, Дмитрий Федорович, и с этой стороны меня мало знают. Я написала по этому поводу писателю Щедрину. Этот писатель мне столько указал, столько указал в назначении женщины, что я отправила ему прошлого года анонимное письмо в две строки: “Обнимаю и целую вас, мой писатель, за современную женщину, продолжайте”. И подписалась: “мать” Я хотела было подписаться “современная мать”, и колебалась, но остановилась просто на матери: больше красоты нравственной, Дмитрий Федорович, да и слово “современная” напомнило бы им Современник, – воспоминание для них горькое в виду нынешней цензуры… Ах боже мой, что с вами? | “Yes, it is, Dmitri Fyodorovitch, just what you need; the very thing you’re yearning for, though you don’t realize it yourself. I am not at all opposed to the present woman movement, Dmitri Fyodorovitch. The development of woman, and even the political emancipation of woman in the near future—that’s my ideal. I’ve a daughter myself, Dmitri Fyodorovitch, people don’t know that side of me. I wrote a letter to the author, Shtchedrin, on that subject. He has taught me so much, so much about the vocation of woman. So last year I sent him an anonymous letter of two lines: ‘I kiss and embrace you, my teacher, for the modern woman. Persevere.’ And I signed myself, ‘A Mother.’ I thought of signing myself ‘A contemporary Mother,’ and hesitated, but I stuck to the simple ‘Mother’; there’s more moral beauty in that, Dmitri Fyodorovitch. And the word ‘contemporary’ might have reminded him of ‘The Contemporary’—a painful recollection owing to the censorship…. Good Heavens, what is the matter!” |
| – Сударыня, – вскочил наконец Митя, складывая пред ней руки ладонями в бессильной мольбе, – вы меня заставите заплакать, сударыня, если будете откладывать то, что так великодушно… | “Madam!” cried Mitya, jumping up at last, clasping his hands before her in helpless entreaty. “You will make me weep if you delay what you have so generously—” |
| – И поплачьте, Дмитрий Федорович, поплачьте! Это прекрасные чувства… вам предстоит такой путь! Слезы облегчат вас, потом возвратитесь и будете радоваться. Нарочно прискачете ко мне из Сибири, чтоб со мной порадоваться… | “Oh, do weep, Dmitri Fyodorovitch, do weep! That’s a noble feeling … such a path lies open before you! Tears will ease your heart, and later on you will return rejoicing. You will hasten to me from Siberia on purpose to share your joy with me—” |
| – Но позвольте же и мне, – завопил вдруг Митя, – в последний раз умоляю вас, скажите, могу я получить от вас сегодня эту обещанную сумму? Если же нет, то когда именно мне явиться за ней? | “But allow me, too!” Mitya cried suddenly. “For the last time I entreat you, tell me, can I have the sum you promised me to‐day, if not, when may I come for it?” |
| – Какую сумму, Дмитрий Федорович? | “What sum, Dmitri Fyodorovitch?” |
| – Обещанные вами три тысячи… которые вы так великодушно… | “The three thousand you promised me … that you so generously—” |
| – Три тысячи? Это рублей? Ох, нет, у меня нет трех тысяч, – с каким-то спокойным удивлением произнесла г-жа Хохлакова. Митя обомлел… | “Three thousand? Roubles? Oh, no, I haven’t got three thousand,” Madame Hohlakov announced with serene amazement. Mitya was stupefied. |
| – Как же вы… сейчас… вы сказали… вы выразились даже. что они все равно как у меня в кармане… | “Why, you said just now … you said … you said it was as good as in my hands—” |
| – Ох, нет, вы меня не так поняли, Дмитрий Федорович. Если так, то вы не поняли меня. Я говорила про прииски… Правда, я вам обещала больше, бесконечно больше, чем три тысячи, я теперь все припоминаю, но я имела в виду одни прииски. | “Oh, no, you misunderstood me, Dmitri Fyodorovitch. In that case you misunderstood me. I was talking of the gold‐mines. It’s true I promised you more, infinitely more than three thousand, I remember it all now, but I was referring to the gold‐mines.” |
| – А деньги? А три тысячи? – нелепо воскликнул Дмитрий Федорович. | “But the money? The three thousand?” Mitya exclaimed, awkwardly. |
| – О, если вы разумели деньги, то у меня их нет. У меня теперь совсем нет денег, Дмитрий Федорович, я как раз воюю теперь с моим управляющим и сама на-днях заняла пятьсот рублей у Миусова. Нет, нет, денег у меня нет. И знаете, Дмитрий Федорович, если б у меня даже и были, я бы вам не дала. Во-первых, я никому не даю взаймы. Дать взаймы значит поссориться. Но вам, вам я особенно бы не дала, любя вас не дала бы, чтобы спасти вас не дала бы, потому что вам нужно только одно: прииски, прииски и прииски!.. | “Oh, if you meant money, I haven’t any. I haven’t a penny, Dmitri Fyodorovitch. I’m quarreling with my steward about it, and I’ve just borrowed five hundred roubles from Miüsov, myself. No, no, I’ve no money. And, do you know, Dmitri Fyodorovitch, if I had, I wouldn’t give it to you. In the first place I never lend money. Lending money means losing friends. And I wouldn’t give it to you particularly. I wouldn’t give it you, because I like you and want to save you, for all you need is the gold‐mines, the gold‐mines, the gold‐mines!” |
| – О, чтобы чорт!.. – взревел вдруг Митя и изо всех сил ударил кулаком по столу. | “Oh, the devil!” roared Mitya, and with all his might brought his fist down on the table. |
| – А-ай! – закричала Хохлакова в испуге и отлетела в другой конец гостиной. | “Aie! Aie!” cried Madame Hohlakov, alarmed, and she flew to the other end of the drawing‐room. |
| Митя плюнул и быстрыми шагами вышел из комнаты, из дому, на улицу, в темноту! Он шел как помешанный, ударяя себя по груди, по тому самому месту груди, по которому ударял себя два дня тому назад пред Алешей, когда виделся с ним в последний раз вечером, в темноте, на дороге. Что означало это битье себя по груди по этому месту и на что он тем хотел указать, – это была пока еще тайна, которую не знал никто в мире, которую он не открыл тогда даже Алеше, но в тайне этой заключался для него более чем позор, заключались гибель и самоубийство, он так уж решил, если не достанет тех трех тысяч, чтоб уплатить Катерине Ивановне и тем снять с своей груди, “с того места груди” позор, который он носил на ней, и который так давил его совесть. Все это вполне объяснится читателю впоследствии, но теперь, после того, как исчезла последняя надежда его, этот, столь сильный физически человек, только что прошел несколько шагов от дому Хохлаковой, вдруг залился слезами как малый ребенок. Он шел и в забытьи утирал кулаком слезы. Так вышел он на площадь и вдруг почувствовал, что наткнулся на что-то всем телом. Раздался пискливый вой какой-то старушонки, которую он чуть не опрокинул. | Mitya spat on the ground, and strode rapidly out of the room, out of the house, into the street, into the darkness! He walked like one possessed, and beating himself on the breast, on the spot where he had struck himself two days previously, before Alyosha, the last time he saw him in the dark, on the road. What those blows upon his breast signified, on that spot, and what he meant by it—that was, for the time, a secret which was known to no one in the world, and had not been told even to Alyosha. But that secret meant for him more than disgrace; it meant ruin, suicide. So he had determined, if he did not get hold of the three thousand that would pay his debt to Katerina Ivanovna, and so remove from his breast, from that spot on his breast, the shame he carried upon it, that weighed on his conscience. All this will be fully explained to the reader later on, but now that his last hope had vanished, this man, so strong in appearance, burst out crying like a little child a few steps from the Hohlakovs’ house. He walked on, and not knowing what he was doing, wiped away his tears with his fist. In this way he reached the square, and suddenly became aware that he had stumbled against something. He heard a piercing wail from an old woman whom he had almost knocked down. |
| – Господи, чуть не убил! Чего зря шагаешь, сорванец! | “Good Lord, you’ve nearly killed me! Why don’t you look where you’re going, scapegrace?” |
| – Как, это вы? – вскричал Митя, разглядев в темноте старушонку. Это была ты самая старая служанка, которая прислуживала Кузьме Самсонову, и которую слишком заметил вчера Митя. | “Why, it’s you!” cried Mitya, recognizing the old woman in the dark. It was the old servant who waited on Samsonov, whom Mitya had particularly noticed the day before. |
| – А вы сами кто таковы, батюшка? – совсем другим голосом проговорила старушка, – не признать мне вас в темноте-то. | “And who are you, my good sir?” said the old woman, in quite a different voice. “I don’t know you in the dark.” |
| – Вы у Кузьмы Кузьмича живете, ему прислуживаете? | “You live at Kuzma Kuzmitch’s. You’re the servant there?” |
| – Точно так, батюшка, сейчас только к Прохорычу сбегала… Да чтой-то я вас все признать не могу? | “Just so, sir, I was only running out to Prohoritch’s…. But I don’t know you now.” |
| – Скажите, матушка, Аграфена Александровна у вас теперь? – вне себя от ожидания произнес Митя: – Давеча я ее сам проводил. | “Tell me, my good woman, is Agrafena Alexandrovna there now?” said Mitya, beside himself with suspense. “I saw her to the house some time ago.” |
| – Была, батюшка, приходила, посидела время и ушла. | “She has been there, sir. She stayed a little while, and went off again.” |
| – Как? Ушла? – вскричал Митя: – Когда ушла? | “What? Went away?” cried Mitya. “When did she go?” |
| – Да в ту пору и ушла же, минутку только и побыла у нас, Кузьме Кузьмичу сказку одну рассказала, рассмешила его, да и убежала. | “Why, as soon as she came. She only stayed a minute. She only told Kuzma Kuzmitch a tale that made him laugh, and then she ran away.” |
| – Врешь, проклятая! – завопил Митя. | “You’re lying, damn you!” roared Mitya. |
| – А-ай! – закричала старушонка, но Мити и след простыл; он побежал что было силы в дом Морозовой. Это именно было то время, когда Грушенька укатила в Мокрое, прошло не более четверти часа после ее отъезда. Феня сидела со своею бабушкой, кухаркой Матреной, в кухне, когда вдруг вбежал “капитан”. Увидав его, Феня закричала благим матом. | “Aie! Aie!” shrieked the old woman, but Mitya had vanished. He ran with all his might to the house where Grushenka lived. At the moment he reached it, Grushenka was on her way to Mokroe. It was not more than a quarter of an hour after her departure. Fenya was sitting with her grandmother, the old cook, Matryona, in the kitchen when “the captain” ran in. Fenya uttered a piercing shriek on seeing him. |
| – Кричишь? – завопил Митя: – Где она? – Но не дав ответить еще слова обомлевшей от страху Фене, он вдруг повалился ей в ноги: | “You scream?” roared Mitya, “where is she?” But without giving the terror‐stricken Fenya time to utter a word, he fell all of a heap at her feet. |
| – Феня, ради господа Христа нашего, скажи, где она? | “Fenya, for Christ’s sake, tell me, where is she?” |
| – Батюшка, ничего не знаю, голубчик Дмитрий Федорович, ничего не знаю, хоть убейте ничего не знаю, – заклялась забожилась Феня, – сами вы давеча с ней пошли… | “I don’t know. Dmitri Fyodorovitch, my dear, I don’t know. You may kill me but I can’t tell you.” Fenya swore and protested. “You went out with her yourself not long ago—” |
| – Она назад пришла!.. | “She came back!” |
| – Голубчик, не приходила, богом клянусь, не приходила! | “Indeed she didn’t. By God I swear she didn’t come back.” |
| – Врешь, – вскричал Митя, – уж по одному твоему испугу знаю, где она!.. | “You’re lying!” shouted Mitya. “From your terror I know where she is.” |
| Он бросился вон. Испуганная Феня рада была, что дешево отделалась, но очень хорошо поняла, что ему было только некогда, а то бы ей может не сдобровать. Но убегая он все же удивил и Феню, и старуху Матрену одною самою неожиданною выходкой: на столе стояла медная ступка, а в ней пестик, небольшой медный пестик в четверть аршина всего длиною. Митя, выбегая и уже отворив одною рукой дверь, другою вдруг налету выхватил пестик из ступки и сунул себе в боковой карман, с ним и был таков. | He rushed away. Fenya in her fright was glad she had got off so easily. But she knew very well that it was only that he was in such haste, or she might not have fared so well. But as he ran, he surprised both Fenya and old Matryona by an unexpected action. On the table stood a brass mortar, with a pestle in it, a small brass pestle, not much more than six inches long. Mitya already had opened the door with one hand when, with the other, he snatched up the pestle, and thrust it in his side‐pocket. |
| – Ах господи, он убить кого хочет! – всплеснула руками Феня. | “Oh, Lord! He’s going to murder some one!” cried Fenya, flinging up her hands. |
| IV. В ТЕМНОТЕ. | Chapter IV. In The Dark |
| Куда побежал он? Известно: “где же она могла быть, как не у Федора Павловича? От Самсонова прямо и побежала к нему, теперь-то уж это ясно. Вся интрига, весь обман теперь очевидны”… Все это летело как вихрь в голове его. На двор к Марье Кондратьевне он не забежал: “Туда не надо, отнюдь не надо… чтобы ни малейшей тревоги… тотчас передадут и предадут… Марья Кондратьевна очевидно в заговоре. Смердяков тоже, тоже, все подкуплены!” У него создалось другое намерение: он обежал большим крюком, чрез переулок, дом Федора Павловича, пробежал Дмитровскую улицу, перебежал потом мостик и прямо попал в уединенный переулок на задах, пустой и необитаемый, огороженный с одной стороны плетнем соседского огорода, а с другой крепким высоким забором, обходившим кругом сада Федора Павловича. Тут он выбрал место и, кажется, то самое, где, по преданию, ему известному. Лизавета Смердящая перелезла когда-то забор. “Если уж та смогла перелезть”, – бог знает почему мелькнуло в его голове, – “то как же бы я-то не перелез?” И действительно, он подскочил и мигом сноровил схватиться рукой за верх забора, затем энергически приподнялся, разом влез и сел на заборе верхом. Тут вблизи в саду стояла банька, но с забора видны были и освещенные окна дома. “Так и есть, у старика в спальне освещено, она там!” и он спрыгнул с забора в сад. Хоть он и знал, что Григорий болен, а может быть и Смердяков в самом деле болен, и что услышать его некому, но инстинктивно притаился, замер на месте и стал прислушиваться. Но всюду было мертвое молчание и как нарочно полное затишье, ни малейшего ветерка. | Where was he running? “Where could she be except at Fyodor Pavlovitch’s? She must have run straight to him from Samsonov’s, that was clear now. The whole intrigue, the whole deceit was evident.” … It all rushed whirling through his mind. He did not run to Marya Kondratyevna’s. “There was no need to go there … not the slightest need … he must raise no alarm … they would run and tell directly…. Marya Kondratyevna was clearly in the plot, Smerdyakov too, he too, all had been bought over!” He formed another plan of action: he ran a long way round Fyodor Pavlovitch’s house, crossing the lane, running down Dmitrovsky Street, then over the little bridge, and so came straight to the deserted alley at the back, which was empty and uninhabited, with, on one side the hurdle fence of a neighbor’s kitchen‐garden, on the other the strong high fence, that ran all round Fyodor Pavlovitch’s garden. Here he chose a spot, apparently the very place, where according to the tradition, he knew Lizaveta had once climbed over it: “If she could climb over it,” the thought, God knows why, occurred to him, “surely I can.” He did in fact jump up, and instantly contrived to catch hold of the top of the fence. Then he vigorously pulled himself up and sat astride on it. Close by, in the garden stood the bath‐house, but from the fence he could see the lighted windows of the house too. “Yes, the old man’s bedroom is lighted up. She’s there!” and he leapt from the fence into the garden. Though he knew Grigory was ill and very likely Smerdyakov, too, and that there was no one to hear him, he instinctively hid himself, stood still, and began to listen. But there was dead silence on all sides and, as though of design, complete stillness, not the slightest breath of wind. |
| “И только шепчет тишина”, мелькнул почему-то этот стишок в голове его, – “вот только не услышал бы кто, как я перескочил; кажется, нет”. Постояв минутку, он тихонько пошел по саду, по траве; обходя деревья и кусты, шел долго, скрадывая каждый шаг, к каждому шагу своему сам прислушиваясь. Минут с пять добирался он до освещенного окна. Он помнил, что там под самыми окнами есть несколько больших, высоких, густых кустов бузины и калины. Выходная дверь из дома в сад в левой стороне фасада была заперта, и он это нарочно и тщательно высмотрел проходя. Наконец достиг и кустов и притаился за ними. Он не дышал. “Переждать теперь надобно, подумал он, – если они слышали мои шаги и теперь прислушиваются, то чтобы разуверились… как бы только не кашлянуть, не чихнуть…” | “And naught but the whispering silence,” the line for some reason rose to his mind. “If only no one heard me jump over the fence! I think not.” Standing still for a minute, he walked softly over the grass in the garden, avoiding the trees and shrubs. He walked slowly, creeping stealthily at every step, listening to his own footsteps. It took him five minutes to reach the lighted window. He remembered that just under the window there were several thick and high bushes of elder and whitebeam. The door from the house into the garden on the left‐hand side, was shut; he had carefully looked on purpose to see, in passing. At last he reached the bushes and hid behind them. He held his breath. “I must wait now,” he thought, “to reassure them, in case they heard my footsteps and are listening … if only I don’t cough or sneeze.” |
| Он переждал минуты две, но сердце его билось ужасно, и мгновениями он почти задыхался. “Нет, не пройдет сердцебиение”, – подумал он, – “не могу дольше ждать”. Он стоял за кустом в тени; передняя половина куста была освещена из окна. “Калина, ягоды, какие красные!” прошептал он, не зная зачем. Тихо, раздельными неслышными шагами подошел он к окну и поднялся на цыпочки. Вся спаленка Федора Павловича предстала пред ним как на ладони. Это была небольшая комнатка, вся разделенная поперек красными ширмочками, “китайскими”, как называл их Федор Павлович. “Китайские”, пронеслось в уме Мити, “а за ширмами Грушенька”. Он стал разглядывать Федора Павловича. Тот был в своем новом полосатом шелковом халатике, которого никогда еще не видал у него Митя, подпоясанном шелковым же шнурком с кистями. Из-под ворота халата выглядывало чистое щегольское белье, тонкая голландская рубашка с золотыми запонками. На голове у Федора Павловича была та же красная повязка, которую видел на нем Алеша. “Разоделся”, – подумал Митя. Федор Павлович стоял близ окна повидимому в задумчивости, вдруг он вздернул голову, чуть-чуть прислушался и, ничего не услыхав, подошел к столу, налил из графина полрюмочки коньячку и выпил. Затем вздохнул всею грудью, опять постоял, рассеянно подошел к зеркалу в простенке, правою рукой приподнял немного красную повязку со лба и стал разглядывать свои синяки и болячки, которые еще не прошли. “Он один,” – подумал Митя, – “по всем вероятностям один”. Федор Павлович отошел от зеркала, вдруг повернулся к окну и глянул в него. Митя мигом отскочил в тень. | He waited two minutes. His heart was beating violently, and, at moments, he could scarcely breathe. “No, this throbbing at my heart won’t stop,” he thought. “I can’t wait any longer.” He was standing behind a bush in the shadow. The light of the window fell on the front part of the bush. “How red the whitebeam berries are!” he murmured, not knowing why. Softly and noiselessly, step by step, he approached the window, and raised himself on tiptoe. All Fyodor Pavlovitch’s bedroom lay open before him. It was not a large room, and was divided in two parts by a red screen, “Chinese,” as Fyodor Pavlovitch used to call it. The word “Chinese” flashed into Mitya’s mind, “and behind the screen, is Grushenka,” thought Mitya. He began watching Fyodor Pavlovitch, who was wearing his new striped‐silk dressing‐gown, which Mitya had never seen, and a silk cord with tassels round the waist. A clean, dandified shirt of fine linen with gold studs peeped out under the collar of the dressing‐gown. On his head Fyodor Pavlovitch had the same red bandage which Alyosha had seen. “He has got himself up,” thought Mitya. His father was standing near the window, apparently lost in thought. Suddenly he jerked up his head, listened a moment, and hearing nothing went up to the table, poured out half a glass of brandy from a decanter and drank it off. Then he uttered a deep sigh, again stood still a moment, walked carelessly up to the looking‐glass on the wall, with his right hand raised the red bandage on his forehead a little, and began examining his bruises and scars, which had not yet disappeared. “He’s alone,” thought Mitya, “in all probability he’s alone.” Fyodor Pavlovitch moved away from the looking‐glass, turned suddenly to the window and looked out. Mitya instantly slipped away into the shadow. |
| “Она может быть у него за ширмами, может быть уже спит”, кольнуло его в сердце. Федор Павлович от окна отошел. “Это он в окошко ее высматривал, стало быть ее нет: чего ему в темноту смотреть?.. нетерпение значит пожирает…” Митя тотчас подскочил и опять стал глядеть в окно. Старик уже сидел пред столиком, видимо пригорюнившись. Наконец облокотился и приложил правую ладонь к щеке. Митя жадно вглядывался. | “She may be there behind the screen. Perhaps she’s asleep by now,” he thought, with a pang at his heart. Fyodor Pavlovitch moved away from the window. “He’s looking for her out of the window, so she’s not there. Why should he stare out into the dark? He’s wild with impatience.” … Mitya slipped back at once, and fell to gazing in at the window again. The old man was sitting down at the table, apparently disappointed. At last he put his elbow on the table, and laid his right cheek against his hand. Mitya watched him eagerly. |
| “Один, один!” твердил он опять. “Если б она была тут, у него было бы другое лицо”. Странное дело: в его сердце вдруг закипела какая-то бессмысленная и чудная досада на то, что ее тут нет. “Не на то, что ее тут нет”, осмыслил и сам ответил Митя себе тотчас же, – “а на то, что никак наверно узнать не могу, тут она или нет”. Митя припоминал потом сам, что ум его был в ту минуту ясен необыкновенно и соображал все до последней подробности, схватывал каждую черточку. Но тоска, тоска неведения и нерешимости нарастала в сердце его с быстротой непомерною. “Здесь она наконец или не здесь?” злобно закипело у него в сердце. И он вдруг решился, протянул руку и потихоньку постучал в раму окна. Он простучал условный знак старика со Смердяковым: два первые раза потише, а потом три раза поскорее: тук-тук-тук, – знак, обозначивший, что “Грушенька пришла”. Старик вздрогнул, вздернул голову, быстро вскочил и бросился к окну. Митя отскочил в тень. Федор Павлович отпер окно и высунул всю свою голову. | “He’s alone, he’s alone!” he repeated again. “If she were here, his face would be different.” Strange to say, a queer, irrational vexation rose up in his heart that she was not here. “It’s not that she’s not here,” he explained to himself, immediately, “but that I can’t tell for certain whether she is or not.” Mitya remembered afterwards that his mind was at that moment exceptionally clear, that he took in everything to the slightest detail, and missed no point. But a feeling of misery, the misery of uncertainty and indecision, was growing in his heart with every instant. “Is she here or not?” The angry doubt filled his heart, and suddenly, making up his mind, he put out his hand and softly knocked on the window frame. He knocked the signal the old man had agreed upon with Smerdyakov, twice slowly and then three times more quickly, the signal that meant “Grushenka is here!” The old man started, jerked up his head, and, jumping up quickly, ran to the window. Mitya slipped away into the shadow. Fyodor Pavlovitch opened the window and thrust his whole head out. |
| – Грушенька, ты? Ты что ли? – проговорил он каким-то дрожащим полушепотом. – Где ты маточка, ангелочик, где ты? – Он был в страшном волнении, он задыхался. | “Grushenka, is it you? Is it you?” he said, in a sort of trembling half‐ whisper. “Where are you, my angel, where are you?” He was fearfully agitated and breathless. |
| “Один!” решил Митя. | “He’s alone.” Mitya decided. |
| – Где же ты? – крикнул опять старик и высунул еще больше голову, высунул ее с плечами, озираясь на все стороны, направо и налево; – иди сюда; я гостинчику приготовил, иди, покажу!.. | “Where are you?” cried the old man again; and he thrust his head out farther, thrust it out to the shoulders, gazing in all directions, right and left. “Come here, I’ve a little present for you. Come, I’ll show you….” |
| “Это он про пакет с тремя тысячами”, – мелькнуло у Мити. | “He means the three thousand,” thought Mitya. |
| – Да где же?.. Али у дверей? Сейчас отворю… | “But where are you? Are you at the door? I’ll open it directly.” |
| И старик чуть не вылез из окна, заглядывая направо, в сторону, где была дверь в сад, и стараясь разглядеть в темноте. Чрез секунду он непременно побежал бы отпирать двери, не дождавшись ответа Грушеньки. Митя смотрел сбоку и не шевелился. Весь столь противный ему профиль старика, весь отвисший кадык его, нос крючком, улыбающийся в сладостном ожидании, губы его, все это ярко было освещено косым светом лампы слева из комнаты. Страшная, неистовая злоба закипела вдруг в сердце Мити: “Вот он, его соперник, его мучитель, мучитель его жизни!” Это был прилив той самой внезапной, мстительной и неистовой злобы, про которую, как бы предчувствуя ее, возвестил он Алеше в разговоре с ним в беседке четыре дня назад, когда ответил на вопрос Алеши: “как можешь ты говорить, что убьешь отца?” | And the old man almost climbed out of the window, peering out to the right, where there was a door into the garden, trying to see into the darkness. In another second he would certainly have run out to open the door without waiting for Grushenka’s answer. Mitya looked at him from the side without stirring. The old man’s profile that he loathed so, his pendent Adam’s apple, his hooked nose, his lips that smiled in greedy expectation, were all brightly lighted up by the slanting lamplight falling on the left from the room. A horrible fury of hatred suddenly surged up in Mitya’s heart: “There he was, his rival, the man who had tormented him, had ruined his life!” It was a rush of that sudden, furious, revengeful anger of which he had spoken, as though foreseeing it, to Alyosha, four days ago in the arbor, when, in answer to Alyosha’s question, “How can you say you’ll kill our father?” |
| “Я ведь не знаю, не знаю”, сказал он тогда; “может не убью, а может убью. Боюсь, что ненавистен он вдруг мне станет “своим лицом в ту самую минуту”. Ненавижу я его кадык, его нос, его глаза, его бесстыжую насмешку. Личное омерзение чувствую. Вот этого боюсь, вот и не удержусь…” | “I don’t know, I don’t know,” he had said then. “Perhaps I shall not kill him, perhaps I shall. I’m afraid he’ll suddenly be so loathsome to me at that moment. I hate his double chin, his nose, his eyes, his shameless grin. I feel a personal repulsion. That’s what I’m afraid of, that’s what may be too much for me.” … |
| Личное омерзение нарастало нестерпимо. Митя уже не помнил себя и вдруг выхватил медный пестик из кармана… | This personal repulsion was growing unendurable. Mitya was beside himself, he suddenly pulled the brass pestle out of his pocket. |
| …………………………………………………… | |
| Бог, как сам Митя говорил потом, сторожил меня тогда: как раз в то самое время проснулся на одре своем больной Григорий Васильевич. К вечеру того же дня он совершил над собою известное лечение, о котором Смердяков рассказывал Ивану Федоровичу, то есть вытерся весь с помощию супруги водкой с каким-то секретным крепчайшим настоем, а остальное выпил с “некоторою молитвой”, прошептанною над ним супругой, и залег спать. Марфа Игнатьевна вкусила тоже и как не пьющая заснула подле супруга мертвым сном. Но вот совсем неожиданно Григорий вдруг проснулся в ночи, сообразил минутку и хоть тотчас же опять почувствовал жгучую боль в пояснице, но поднялся на постели. Затем опять что-то обдумал, встал и наскоро оделся. Может быть угрызение совести кольнуло его за то, что он спит, а дом без сторожа “в такое опасное время”. Разбитый падучею Смердяков лежал в другой каморке без движения. Марфа Игнатьевна не шевелилась: “ослабела баба”, подумал, глянув на нее, Григорий Васильевич и кряхтя вышел на крылечко. Конечно, он хотел только глянуть с крылечка, потому что ходить был не в силах, боль в пояснице и в правой ноге была нестерпимая. Но как раз вдруг припомнил, что калитку в сад он с вечера на замок не запер. Это был человек аккуратнейший и точнейший, человек раз установившегося порядка и многолетних привычек. Хромая и корчась от боли, сошел он с крылечка и направился к саду. Так и есть, калитка совсем настежь. Машинально ступил он в сад: может быть ему что померещилось, может услыхал какой-нибудь звук, но, глянув налево, увидал отворенное окно у барина, пустое уже окошко, никто уже из него не выглядывал. “Почему отворено, теперь не лето!” подумал Григорий и вдруг, как раз в то самое мгновение прямо пред ним в саду замелькало что-то необычайное. Шагах в сорока пред ним как бы пробегал в темноте человек, очень быстро двигалась какая-то тень. “Господи!”, проговорил Григорий и, не помня себя, забыв про свою боль в пояснице, пустился на перерез бегущему. Он взял короче, сад был ему видимо знакомее, чем бегущему; тот же направлялся к бане, пробежал за баню. бросился к стене… Григорий следил его, не теряя из виду, и бежал не помня себя. Он добежал до забора как раз в ту минуту, когда беглец уже перелезал забор. Вне себя завопил Григорий, кинулся и вцепился обеими руками в его ногу. | “God was watching over me then,” Mitya himself said afterwards. At that very moment Grigory waked up on his bed of sickness. Earlier in the evening he had undergone the treatment which Smerdyakov had described to Ivan. He had rubbed himself all over with vodka mixed with a secret, very strong decoction, had drunk what was left of the mixture while his wife repeated a “certain prayer” over him, after which he had gone to bed. Marfa Ignatyevna had tasted the stuff, too, and, being unused to strong drink, slept like the dead beside her husband. But Grigory waked up in the night, quite suddenly, and, after a moment’s reflection, though he immediately felt a sharp pain in his back, he sat up in bed. Then he deliberated again, got up and dressed hurriedly. Perhaps his conscience was uneasy at the thought of sleeping while the house was unguarded “in such perilous times.” Smerdyakov, exhausted by his fit, lay motionless in the next room. Marfa Ignatyevna did not stir. “The stuff’s been too much for the woman,” Grigory thought, glancing at her, and groaning, he went out on the steps. No doubt he only intended to look out from the steps, for he was hardly able to walk, the pain in his back and his right leg was intolerable. But he suddenly remembered that he had not locked the little gate into the garden that evening. He was the most punctual and precise of men, a man who adhered to an unchangeable routine, and habits that lasted for years. Limping and writhing with pain he went down the steps and towards the garden. Yes, the gate stood wide open. Mechanically he stepped into the garden. Perhaps he fancied something, perhaps caught some sound, and, glancing to the left he saw his master’s window open. No one was looking out of it then. “What’s it open for? It’s not summer now,” thought Grigory, and suddenly, at that very instant he caught a glimpse of something extraordinary before him in the garden. Forty paces in front of him a man seemed to be running in the dark, a sort of shadow was moving very fast. “Good Lord!” cried Grigory beside himself, and forgetting the pain in his back, he hurried to intercept the running figure. He took a short cut, evidently he knew the garden better; the flying figure went towards the bath‐house, ran behind it and rushed to the garden fence. Grigory followed, not losing sight of him, and ran, forgetting everything. He reached the fence at the very moment the man was climbing over it. Grigory cried out, beside himself, pounced on him, and clutched his leg in his two hands. |
| Так и есть, предчувствие не обмануло его; он узнал его, это был он “изверг-отцеубивец”! | Yes, his foreboding had not deceived him. He recognized him, it was he, the “monster,” the “parricide.” Akirill.com |
| – Отцеубивец! – прокричал старик на всю окрестность, но только это и успел прокричать; он вдруг упал как пораженный громом. Митя соскочил опять в сад и нагнулся над поверженным. В руках Мити был медный пестик, и он машинально отбросил его в траву. Пестик упал в двух шагах от Григория, но не в траву, а на тропинку, на самое видное место. Несколько секунд рассматривал он лежащего пред ним. Голова старика была вся в крови; Митя протянул руку и стал ее ощупывать. Он припомнил потом ясно, что ему ужасно захотелось в ту минуту “вполне убедиться”, проломил он череп старику или только “огорошил” его пестиком по темени? о кровь лилась, лилась ужасно и мигом облила горячею струей дрожащие пальцы Мити. Он помнил, что выхватил из кармана свой белый новый платок, которым запасся, идя к Хохлаковой, и приложил к голове старика, бессмысленно стараясь оттереть кровь со лба и с лица. Но и платок мигом весь намок кровью. “Господи, да для чего это я?” очнулся вдруг Митя, “коли уж проломил, то как теперь узнать… Да и не все ли теперь равно!” прибавил он вдруг безнадежно, – “убил, так убил… Попался старик и лежи!” громко проговорил он, и вдруг кинулся на забор, перепрыгнул в переулок и пустился бежать. Намокший кровью платок был скомкан у него в правом кулаке, и он на бегу сунул его в задний карман сюртука. Он бежал сломя голову, и несколько редких прохожих, повстречавшихся ему в темноте, на улицах города, запомнили потом, как встретили они в ту ночь неистово бегущего человека. Летел он опять в дом Морозовой. Давеча Феня, тотчас по уходе его, бросилась к старшему дворнику Назару Ивановичу и “Христом-богом” начала молить его. чтоб он “не впускал уж больше капитана ни сегодня, ни завтра”. Назар Иванович, выслушав, согласился, но на грех отлучился на верх к барыне, куда его внезапно позвали, и на ходу, встретив своего племянника, парня лет двадцати, недавно только прибывшего из деревни, приказал ему побыть на дворе, но забыл приказать о капитане. Добежав до ворот, Митя постучался. Парень мигом узнал его: Митя не раз уже давал ему на чай. Тотчас же отворил ему калитку, впустил и, весело улыбаясь, предупредительно поспешил уведомить. что “ведь Аграфены Александровны теперь дома-то и нет-с”. | “Parricide!” the old man shouted so that the whole neighborhood could hear, but he had not time to shout more, he fell at once, as though struck by lightning. Mitya jumped back into the garden and bent over the fallen man. In Mitya’s hands was a brass pestle, and he flung it mechanically in the grass. The pestle fell two paces from Grigory, not in the grass but on the path, in a most conspicuous place. For some seconds he examined the prostrate figure before him. The old man’s head was covered with blood. Mitya put out his hand and began feeling it. He remembered afterwards clearly, that he had been awfully anxious to make sure whether he had broken the old man’s skull, or simply stunned him with the pestle. But the blood was flowing horribly; and in a moment Mitya’s fingers were drenched with the hot stream. He remembered taking out of his pocket the clean white handkerchief with which he had provided himself for his visit to Madame Hohlakov, and putting it to the old man’s head, senselessly trying to wipe the blood from his face and temples. But the handkerchief was instantly soaked with blood. “Good heavens! what am I doing it for?” thought Mitya, suddenly pulling himself together. “If I have broken his skull, how can I find out now? And what difference does it make now?” he added, hopelessly. “If I’ve killed him, I’ve killed him…. You’ve come to grief, old man, so there you must lie!” he said aloud. And suddenly turning to the fence, he vaulted over it into the lane and fell to running—the handkerchief soaked with blood he held, crushed up in his right fist, and as he ran he thrust it into the back pocket of his coat. He ran headlong, and the few passers‐by who met him in the dark, in the streets, remembered afterwards that they had met a man running that night. He flew back again to the widow Morozov’s house. Immediately after he had left it that evening, Fenya had rushed to the chief porter, Nazar Ivanovitch, and besought him, for Christ’s sake, “not to let the captain in again to‐day or to‐morrow.” Nazar Ivanovitch promised, but went upstairs to his mistress who had suddenly sent for him, and meeting his nephew, a boy of twenty, who had recently come from the country, on the way up told him to take his place, but forgot to mention “the captain.” Mitya, running up to the gate, knocked. The lad instantly recognized him, for Mitya had more than once tipped him. Opening the gate at once, he let him in, and hastened to inform him with a good‐humored smile that “Agrafena Alexandrovna is not at home now, you know.” |
| – Где же она, Прохор? – вдруг остановился Митя. | “Where is she then, Prohor?” asked Mitya, stopping short. |
| – Давеча уехала, часа с два тому, с Тимофеем, в Мокрое. | “She set off this evening, some two hours ago, with Timofey, to Mokroe.” |
| – Зачем? – крикнул Митя. | “What for?” cried Mitya. |
| – Этого знать не могу-с, к офицеру какому-то, кто-то их позвал оттудова и лошадей прислали… | “That I can’t say. To see some officer. Some one invited her and horses were sent to fetch her.” |
| Митя бросил его и как полоумный вбежал к Фене. | Mitya left him, and ran like a madman to Fenya. |
| V. ВНЕЗАПНОЕ РЕШЕНИЕ. | Chapter V. A Sudden Resolution |
| Та сидела в кухне с бабушкой, обе собирались ложиться спать. Надеясь на Назара Ивановича, они изнутри опять-таки не заперлись. Митя вбежал, кинулся на Феню и крепко схватил ее за горло. | She was sitting in the kitchen with her grandmother; they were both just going to bed. Relying on Nazar Ivanovitch, they had not locked themselves in. Mitya ran in, pounced on Fenya and seized her by the throat. |
| – Говори сейчас, где она, с кем теперь в Мокром? – завопил он в исступлении. | “Speak at once! Where is she? With whom is she now, at Mokroe?” he roared furiously. |
| Обе женщины взвизгнули, | Both the women squealed. |
| – Ай скажу, ай, голубчик Дмитрий Федорович, сейчас все скажу, ничего не потаю, – прокричала скороговоркой на смерть испуганная Феня: – она в Мокрое к офицеру поехала. | “Aie! I’ll tell you. Aie! Dmitri Fyodorovitch, darling, I’ll tell you everything directly, I won’t hide anything,” gabbled Fenya, frightened to death; “she’s gone to Mokroe, to her officer.” |
| – К какому офицеру? – вопил Митя. | “What officer?” roared Mitya. |
| – К прежнему офицеру, к тому самому, к прежнему своему, пять лет тому который был, бросил и уехал, – тою же скороговоркой протрещала Феня. | “To her officer, the same one she used to know, the one who threw her over five years ago,” cackled Fenya, as fast as she could speak. |
| Дмитрий Федорович отнял руки, которыми сжимал ей горло. Он стоял пред нею бледный как мертвец и безгласный, но по глазам его было видно, что он все разом понял, все. все разом с полслова понял до последней черточки и обо всем догадался. Не бедной Фене, конечно, было наблюдать в ту секунду, понял он или нет. Она как была, сидя на сундуке, когда он вбежал, так и осталась теперь, вся трепещущая и, выставив пред собою руки, как бы желая защититься, так и замерла в этом положении. Испуганными расширенными от страха зрачками глаз впилась она в него неподвижно. А у того как раз к тому обе руки были запачканы в крови. Дорогой, когда бежал, он должно быть дотрогивался ими до своего лба, вытирая с лица пот, так что и на лбу, и на правой щеке остались красные пятна размазанной крови. С Феней могла сейчас начаться истерика, старуха же кухарка вскочила и глядела как сумасшедшая, почти потеряв сознание. Дмитрий Федорович простоял с минуту и вдруг машинально опустился возле Фени на стул. | Mitya withdrew the hands with which he was squeezing her throat. He stood facing her, pale as death, unable to utter a word, but his eyes showed that he realized it all, all, from the first word, and guessed the whole position. Poor Fenya was not in a condition at that moment to observe whether he understood or not. She remained sitting on the trunk as she had been when he ran into the room, trembling all over, holding her hands out before her as though trying to defend herself. She seemed to have grown rigid in that position. Her wide‐opened, scared eyes were fixed immovably upon him. And to make matters worse, both his hands were smeared with blood. On the way, as he ran, he must have touched his forehead with them, wiping off the perspiration, so that on his forehead and his right cheek were blood‐stained patches. Fenya was on the verge of hysterics. The old cook had jumped up and was staring at him like a mad woman, almost unconscious with terror. Mitya stood for a moment, then mechanically sank on to a chair next to Fenya. |
| Он сидел и не то чтобы соображал, а был как бы в испуге, точно в каком-то столбняке. Но все было ясно как день: этот офицер – он знал про него, знал ведь отлично все, знал от самой же Грушеньки, знал, что месяц назад он письмо прислал. Значит, месяц, целый месяц это дело велось в глубокой от него тайне до самого теперяшнего приезда этого нового человека, а он-то и не думал о нем! Но как мог, как мог он не думать о нем? Почему он так-таки и забыл тогда про этого офицера, забыл тотчас же, как узнал про него? Вот вопрос, который стоял пред ним как какое-то чудище. И он созерцал это чудище действительно в испуге, похолодев от испуга. | He sat, not reflecting but, as it were, terror‐stricken, benumbed. Yet everything was clear as day: that officer, he knew about him, he knew everything perfectly, he had known it from Grushenka herself, had known that a letter had come from him a month before. So that for a month, for a whole month, this had been going on, a secret from him, till the very arrival of this new man, and he had never thought of him! But how could he, how could he not have thought of him? Why was it he had forgotten this officer, like that, forgotten him as soon as he heard of him? That was the question that faced him like some monstrous thing. And he looked at this monstrous thing with horror, growing cold with horror. |
| Но вдруг он тихо и кротко, как тихий и ласковый ребенок, заговорил с Феней, совсем точно и забыв, что сейчас ее так перепугал, обидел и измучил. Он вдруг с чрезвычайною и даже удивительною в его положении точностью принялся расспрашивать Феню. А Феня хоть и дико смотрела на окровавленные руки его, но тоже с удивительною готовностью и поспешностью принялась отвечать ему на каждый вопрос, даже как бы спеша выложить ему всю “правду правдинскую”. Мало-по-малу, даже с какою-то радостью начала излагать все подробности, и вовсе не желая мучить, а как бы спеша изо всех сил от сердца услужить ему. До последней подробности рассказала она ему и весь сегодняшний день, посещение Ракитина и Алеши, как она, Феня, стояла на сторожах, как барыня поехала и что она прокричала в окошко Алеше поклон ему, Митеньке, и чтобы “вечно помнил, как любила она его часочек”. Выслушав о поклоне, Митя вдруг усмехнулся и на бледных щеках его вспыхнул румянец. Феня в ту же минуту сказала ему, уже ни крошечки не боясь за свое любопытство: | But suddenly, as gently and mildly as a gentle and affectionate child, he began speaking to Fenya as though he had utterly forgotten how he had scared and hurt her just now. He fell to questioning Fenya with an extreme preciseness, astonishing in his position, and though the girl looked wildly at his blood‐stained hands, she, too, with wonderful readiness and rapidity, answered every question as though eager to put the whole truth and nothing but the truth before him. Little by little, even with a sort of enjoyment, she began explaining every detail, not wanting to torment him, but, as it were, eager to be of the utmost service to him. She described the whole of that day, in great detail, the visit of Rakitin and Alyosha, how she, Fenya, had stood on the watch, how the mistress had set off, and how she had called out of the window to Alyosha to give him, Mitya, her greetings, and to tell him “to remember for ever how she had loved him for an hour.” Hearing of the message, Mitya suddenly smiled, and there was a flush of color on his pale cheeks. At the same moment Fenya said to him, not a bit afraid now to be inquisitive: |
| – Руки-то какие у вас, Дмитрий Федорович, все-то в крови! | “Look at your hands, Dmitri Fyodorovitch. They’re all over blood!” |
| – Да, – ответил машинально Митя, рассеянно посмотрел на свои руки и тотчас забыл про них и про вопрос Фени. Он опять погрузился в молчание. С тех пор как вбежал он” прошло уже минут двадцать. Давешний испуг его прошел, но видимо им уже овладела вполне какая-то новая непреклонная решимость. Он вдруг встал с места и задумчиво улыбнулся. | “Yes,” answered Mitya mechanically. He looked carelessly at his hands and at once forgot them and Fenya’s question. He sank into silence again. Twenty minutes had passed since he had run in. His first horror was over, but evidently some new fixed determination had taken possession of him. He suddenly stood up, smiling dreamily. |
| – Барин, что с вами это такое было? – проговорила Феня” опять показывая ему на его руки, – проговорила с сожалением, точно самое близкое теперь к нему в горе его существо. | “What has happened to you, sir?” said Fenya, pointing to his hands again. She spoke compassionately, as though she felt very near to him now in his grief. |
| Митя опять посмотрел себе на руки. | Mitya looked at his hands again. |
| – Это кровь, Феня, – проговорил он, со странным выражением смотря на нее, – это кровь человеческая и, боже, зачем она пролилась! Но… Феня… тут один забор (он глядел на нее как бы загадывая ей загадку), один высокий забор и страшный на вид, но… завтра на рассвете, когда “взлетит солнце”, Митенька через этот забор перескочит… Не понимаешь, Феня, какой забор, ну да ничего… все равно, завтра услышишь и все поймешь… а теперь прощай! Не помешаю и устранюсь, сумею устраниться. Живи, моя радость… любила меня часок, так и помни на веки Митеньку Карамазова… Ведь она меня все называла Митенькой, помнишь? | “That’s blood, Fenya,” he said, looking at her with a strange expression. “That’s human blood, and my God! why was it shed? But … Fenya … there’s a fence here” (he looked at her as though setting her a riddle), “a high fence, and terrible to look at. But at dawn to‐morrow, when the sun rises, Mitya will leap over that fence…. You don’t understand what fence, Fenya, and, never mind…. You’ll hear to‐morrow and understand … and now, good‐by. I won’t stand in her way. I’ll step aside, I know how to step aside. Live, my joy…. You loved me for an hour, remember Mityenka Karamazov so for ever…. She always used to call me Mityenka, do you remember?” |
| И с этими словами вдруг вышел из кухни. А Феня выхода этого испугалась чуть не больше еще, чем когда он давеча вбежал и бросился на нее. | And with those words he went suddenly out of the kitchen. Fenya was almost more frightened at this sudden departure than she had been when he ran in and attacked her. |
| Ровно десять минут спустя Дмитрий Федорович вошел к тому молодому чиновнику, Петру Ильичу Перхотину, которому давеча заложил пистолеты. Было уже половина девятого, и Петр Ильич, напившись дома чаю, только что облекся снова в сюртук, чтоб отправиться в трактир “Столичный Город” поиграть на биллиарде. Митя захватил его на выходе. Тот, увидев его и его запачканное кровью лицо, так и вскрикнул: | Just ten minutes later Dmitri went in to Pyotr Ilyitch Perhotin, the young official with whom he had pawned his pistols. It was by now half‐past eight, and Pyotr Ilyitch had finished his evening tea, and had just put his coat on again to go to the “Metropolis” to play billiards. Mitya caught him coming out. Seeing him with his face all smeared with blood, the young man uttered a cry of surprise. |
| – Господи! да что это с вами? | “Good heavens! What is the matter?” |
| – А вот, – быстро проговорил Митя, – за пистолетами моими пришел и вам деньги принес. С благодарностию. Тороплюсь, Петр Ильич, пожалуста поскорее. | “I’ve come for my pistols,” said Mitya, “and brought you the money. And thanks very much. I’m in a hurry, Pyotr Ilyitch, please make haste.” |
| Петр Ильич все больше и больше удивлялся: в руках Мити юн вдруг рассмотрел кучу денег, а главное, он держал эту кучу, и вошел с нею, как никто деньги не держит и никто с ними не входит: все кредитки нес в правой руке, точно напоказ, прямо держа руку пред собою. Мальчик, слуга чиновника, встретивший Митю в передней, сказывал потом, что он так и в переднюю вошел с деньгами в руках, стало быть, и по улице все так же нес их пред собою в правой руке. Бумажки были все сторублевые, радужные, придерживал он их окровавленными пальцами. Петр Ильич, потом на позднейшие вопросы интересовавшихся лиц: сколько было денег? заявлял, что тогда сосчитать на глаз трудно было, может быть две тысячи, может быть три, но пачка была большая, “плотненькая”. Сам же Дмитрий Федорович, как показывал он тоже потом, “был как бы тоже совсем не в себе, но не пьян, а точно в каком-то восторге, очень рассеян, а в то же время как будто и сосредоточен, точно об чем-то думал и добивался, и решить не мог. Очень торопился, отвечал резко, очень странно, мгновениями же был как будто вовсе не в горе, а даже весел”. | Pyotr Ilyitch grew more and more surprised; he suddenly caught sight of a bundle of bank‐notes in Mitya’s hand, and what was more, he had walked in holding the notes as no one walks in and no one carries money: he had them in his right hand, and held them outstretched as if to show them. Perhotin’s servant‐boy, who met Mitya in the passage, said afterwards that he walked into the passage in the same way, with the money outstretched in his hand, so he must have been carrying them like that even in the streets. They were all rainbow‐colored hundred‐rouble notes, and the fingers holding them were covered with blood. When Pyotr Ilyitch was questioned later on as to the sum of money, he said that it was difficult to judge at a glance, but that it might have been two thousand, or perhaps three, but it was a big, “fat” bundle. “Dmitri Fyodorovitch,” so he testified afterwards, “seemed unlike himself, too; not drunk, but, as it were, exalted, lost to everything, but at the same time, as it were, absorbed, as though pondering and searching for something and unable to come to a decision. He was in great haste, answered abruptly and very strangely, and at moments seemed not at all dejected but quite cheerful.” |
| – Да с вами-то что, с вами-то что теперь? – прокричал опять Петр Ильич, дико рассматривая гостя. – Как это вы так раскровенились, упали что ли, посмотрите! | “But what is the matter with you? What’s wrong?” cried Pyotr Ilyitch, looking wildly at his guest. “How is it that you’re all covered with blood? Have you had a fall? Look at yourself!” |
| Он схватил его за локоть и поставил к зеркалу. Митя, увидав свое запачканное кровью лицо, вздрогнул и гневно нахмурился. | He took him by the elbow and led him to the glass. Seeing his blood‐stained face, Mitya started and scowled wrathfully. |
| – Э, чорт! Этого недоставало, – пробормотал он со злобой, быстро переложил из правой руки кредитки в левую и судорожно выдернул из кармана платок. Но и платок оказался весь в крови (этим самым платком он вытирал голову и лицо Григорию): ни одного почти местечка не было белого, и не то что начал засыхать, а как-то заскоруз в комке и не хотел развернуться. Митя злобно шваркнул его об пол. | “Damnation! That’s the last straw,” he muttered angrily, hurriedly changing the notes from his right hand to the left, and impulsively jerked the handkerchief out of his pocket. But the handkerchief turned out to be soaked with blood, too (it was the handkerchief he had used to wipe Grigory’s face). There was scarcely a white spot on it, and it had not merely begun to dry, but had stiffened into a crumpled ball and could not be pulled apart. Mitya threw it angrily on the floor. |
| – Э, чорт! нет ли у вас какой тряпки… обтереться бы… | “Oh, damn it!” he said. “Haven’t you a rag of some sort … to wipe my face?” |
| – Так вы только запачкались, а не ранены? Так уж лучше вымойтесь, – ответил Петр Ильич. – Вот рукомойник, я вам подам. | “So you’re only stained, not wounded? You’d better wash,” said Pyotr Ilyitch. “Here’s a wash‐stand. I’ll pour you out some water.” |
| – Рукомойник? Это хорошо… только куда же я это дену? – в каком-то совсем уж странном недоумении указал он Петру Ильичу на свою пачку сторублевых, вопросительно глядя на него, точно тот должен был решить, куда ему девать свои собственные деньги. | “A wash‐stand? That’s all right … but where am I to put this?” With the strangest perplexity he indicated his bundle of hundred‐rouble notes, looking inquiringly at Pyotr Ilyitch as though it were for him to decide what he, Mitya, was to do with his own money. |
| – В карман суньте, али на стол вот здесь положите, не пропадут. | “In your pocket, or on the table here. They won’t be lost.” |
| – В карман? Да, в карман. Это хорошо… Нет, видите ли, это все вздор! – вскричал он, как бы вдруг выходя из рассеянности. – Видите: мы сперва это дело кончим, пистолеты-то, вы мне их отдайте, а вот ваши деньги… потому что мне очень, очень нужно… и времени, времени ни капли… | “In my pocket? Yes, in my pocket. All right…. But, I say, that’s all nonsense,” he cried, as though suddenly coming out of his absorption. “Look here, let’s first settle that business of the pistols. Give them back to me. Here’s your money … because I am in great need of them … and I haven’t a minute, a minute to spare.” |
| И, сняв с пачки верхнюю сторублевую, он протянул ее чиновнику. | And taking the topmost note from the bundle he held it out to Pyotr Ilyitch. |
| – Да у меня и сдачи не будет, – заметил тот: – у вас мельче нет? | “But I shan’t have change enough. Haven’t you less?” |
| – Нет, – сказал Митя, поглядев опять на пачку и как бы неуверенный в словах своих попробовал пальцами две-три бумажки сверху, – нет, все такие же, – прибавил он и опять вопросительно поглядел на Петра Ильича. | “No,” said Mitya, looking again at the bundle, and as though not trusting his own words he turned over two or three of the topmost ones. “No, they’re all alike,” he added, and again he looked inquiringly at Pyotr Ilyitch. |
| – Да откуда вы так разбогатели? – спросил тот. – Постойте, я мальчишку своего пошлю сбегать к Плотниковым. Они запирают поздно, – вот не разменяют ли. Эй, Миша! – крикнул он в переднюю. | “How have you grown so rich?” the latter asked. “Wait, I’ll send my boy to Plotnikov’s, they close late—to see if they won’t change it. Here, Misha!” he called into the passage. |
| – В лавку к Плотниковым – великолепнейшее дело! – крикнул и Митя, как бы осененный какою-то мыслью. – Миша, – обернулся он к вошедшему мальчику, – видишь, беги к Плотниковым и скажи, что Дмитрий Федорович велел кланяться и сейчас сам будет… Да слушай, слушай: чтобы к его приходу приготовили шампанского, этак дюжинки три, да уложили как тогда, когда в Мокрое ездил… Я тогда четыре дюжины у них взял (вдруг обратился он к Петру Ильичу), – они уж знают, не беспокойся, Миша, – повернулся он опять к мальчику. – Да слушай: чтобы сыру там, пирогов страсбургских, сигов копченых, ветчины, икры, ну и всего, всего, что только есть у них, рублей этак на сто или на сто двадцать, как прежде было… Да слушай: гостинцев чтобы не забыли, конфет, груш, арбуза два или три, аль четыре, – ну нет, арбуза-то одного довольно, а шоколаду, леденцов, монпансье, тягушек – ну всего, что тогда со мной в Мокрое уложили, с шампанским рублей на триста чтобы было… Ну, вот и теперь чтобы так же точно. Да вспомни ты, Миша, если ты, Миша… Ведь его Мишей зовут? – опять обратился он к Петру Ильичу. | “To Plotnikov’s shop—first‐rate!” cried Mitya, as though struck by an idea. “Misha,” he turned to the boy as he came in, “look here, run to Plotnikov’s and tell them that Dmitri Fyodorovitch sends his greetings, and will be there directly…. But listen, listen, tell them to have champagne, three dozen bottles, ready before I come, and packed as it was to take to Mokroe. I took four dozen with me then,” he added (suddenly addressing Pyotr Ilyitch); “they know all about it, don’t you trouble, Misha,” he turned again to the boy. “Stay, listen; tell them to put in cheese, Strasburg pies, smoked fish, ham, caviare, and everything, everything they’ve got, up to a hundred roubles, or a hundred and twenty as before…. But wait: don’t let them forget dessert, sweets, pears, water‐melons, two or three or four—no, one melon’s enough, and chocolate, candy, toffee, fondants; in fact, everything I took to Mokroe before, three hundred roubles’ worth with the champagne … let it be just the same again. And remember, Misha, if you are called Misha—His name is Misha, isn’t it?” He turned to Pyotr Ilyitch again. |
| – Да постойте, – перебил Петр Ильич, с беспокойством его слушая и рассматривая, – вы лучше сами пойдете, тогда и скажете, а он переврет. | “Wait a minute,” Protr Ilyitch intervened, listening and watching him uneasily, “you’d better go yourself and tell them. He’ll muddle it.” |
| – Переврет, вижу, что переврет! Эх, Миша, а я было тебя поцеловать хотел за комиссию… Коли не переврешь, десять рублей тебе, скачи скорей… Шампанское, главное шампанское чтобы выкатили, да и коньячку, да и красного, и белого, и всего этого как тогда. Они уж знают, как тогда было. | “He will, I see he will! Eh, Misha! Why, I was going to kiss you for the commission…. If you don’t make a mistake, there’s ten roubles for you, run along, make haste…. Champagne’s the chief thing, let them bring up champagne. And brandy, too, and red and white wine, and all I had then…. They know what I had then.” |
| – Да слушайте вы! – с нетерпением уже перебил Петр Ильич. – Я говорю: пусть он только сбегает разменять, да прикажет, чтобы не запирали, а вы пойдете и сами скажете… Давайте вашу кредитку. Марш, Миша, одна нога там, другая тут! – Петр Ильич, кажется, нарочно поскорей прогнал Мишу, потому что тот как стал пред гостем, выпуча глаза на его кровавое лицо и окровавленные руки с пучком денег в дрожавших пальцах, так и стоял, разиня рот от удивления и страха и вероятно мало понял изо всего того, что ему наказывал Митя. | “But listen!” Pyotr Ilyitch interrupted with some impatience. “I say, let him simply run and change the money and tell them not to close, and you go and tell them…. Give him your note. Be off, Misha! Put your best leg forward!” Pyotr Ilyitch seemed to hurry Misha off on purpose, because the boy remained standing with his mouth and eyes wide open, apparently understanding little of Mitya’s orders, gazing up with amazement and terror at his blood‐stained face and the trembling bloodstained fingers that held the notes. |
| – Ну, теперь пойдемте мыться, – сурово сказал Петр Ильич. – Положите деньги на стол, али суньте в карман… Вот так, идем. Да снимите сюртук. | “Well, now come and wash,” said Pyotr Ilyitch sternly. “Put the money on the table or else in your pocket…. That’s right, come along. But take off your coat.” |
| И он стал ему помогать снять сюртук и вдруг опять вскрикнул: | And beginning to help him off with his coat, he cried out again: |
| – Смотрите, у вас и сюртук в крови! | “Look, your coat’s covered with blood, too!” |
| – Это… это не сюртук. Только немного тут у рукава… А это вот только здесь, где платок лежал. Из кармана просочилось. Я на платок-то у Фени сел, кровь-то и просочилась, – с какою-то удивительною доверчивостью тотчас же объяснил Митя. Петр Ильич выслушал нахмурившись. | “That … it’s not the coat. It’s only a little here on the sleeve…. And that’s only here where the handkerchief lay. It must have soaked through. I must have sat on the handkerchief at Fenya’s, and the blood’s come through,” Mitya explained at once with a childlike unconsciousness that was astounding. Pyotr Ilyitch listened, frowning. |
| – Угораздило же вас; подрались должно быть с кем, – пробормотал он. | “Well, you must have been up to something; you must have been fighting with some one,” he muttered. |
| Начали мыться. Петр Ильич держал кувшин и подливал воду. Митя торопился и плохо было намылил руки. (Руки у него дрожали, как припомнил потом Петр Ильич.) Петр Ильич тотчас же велел намылить больше и тереть больше. Он как будто брал какой-то верх над Митей в эту минуту, чем дальше, тем больше. Заметим кстати: молодой человек был характера неробкого. | They began to wash. Pyotr Ilyitch held the jug and poured out the water. Mitya, in desperate haste, scarcely soaped his hands (they were trembling, and Pyotr Ilyitch remembered it afterwards). But the young official insisted on his soaping them thoroughly and rubbing them more. He seemed to exercise more and more sway over Mitya, as time went on. It may be noted in passing that he was a young man of sturdy character. |
| – Смотрите, не отмыли под ногтями; ну, теперь трите лицо, вот тут: на висках, у уха… Вы в этой рубашке и поедете? Куда это вы едете? Смотрите, весь обшлаг правого рукава в крови. | “Look, you haven’t got your nails clean. Now rub your face; here, on your temples, by your ear…. Will you go in that shirt? Where are you going? Look, all the cuff of your right sleeve is covered with blood.” |
| – Да, в крови, – заметил Митя, рассматривая обшлаг рубашки. | “Yes, it’s all bloody,” observed Mitya, looking at the cuff of his shirt. |
| – Так перемените белье. | “Then change your shirt.” |
| – Некогда. А я вот, вот видите… – продолжал с тою же доверчивостью Митя, уже вытирая полотенцем лицо и руки и надевая сюртук, – я вот здесь край рукава загну, его и не видно будет под сюртуком… Видите! | “I haven’t time. You see I’ll …” Mitya went on with the same confiding ingenuousness, drying his face and hands on the towel, and putting on his coat. “I’ll turn it up at the wrist. It won’t be seen under the coat…. You see!” |
| – Говорите теперь, где это вас угораздило? Подрались что ли с кем? Не в трактире ли опять, как тогда? Не опять ли с капитаном как тогда, били его и таскали? – как бы с укоризною припомнил Петр Ильич. – Кого еще прибили… али убили пожалуй? | “Tell me now, what game have you been up to? Have you been fighting with some one? In the tavern again, as before? Have you been beating that captain again?” Pyotr Ilyitch asked him reproachfully. “Whom have you been beating now … or killing, perhaps?” |
| – Вздор! – проговорил Митя. | “Nonsense!” said Mitya. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 