Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky Bilingual Book Russian/English Page 17

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Help us, buy us a cup of coffee
Aidez-nous en nous offrant une tasse de café

Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского

Братья Карамазовы. Роман Федора ДостоевскогоThe Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
Часть 3Part 3
КНИГА ВОСЬМАЯ.Book 8
< < <> > >
Глава VChapter V
– Как вздор?“Why ‘nonsense’?”
– Не надо, – сказал Митя и вдруг усмехнулся: – Это я старушонку одну на площади сейчас раздавил.“Don’t worry,” said Mitya, and he suddenly laughed. “I smashed an old woman in the market‐place just now.”
– Раздавили? Старушонку?“Smashed? An old woman?”
– Старика! – крикнул Митя, смотря Петру Ильичу прямо в лицо, смеясь и крича ему как глухому.“An old man!” cried Mitya, looking Pyotr Ilyitch straight in the face, laughing, and shouting at him as though he were deaf.
– Э, чорт возьми, старика, старушонку… Убили что ли кого?“Confound it! An old woman, an old man…. Have you killed some one?”
– Помирились. Сцепились – и помирились. В одном месте. Разошлись приятельски. Один дурак… он мне простил… теперь уж наверно простил… Если бы встал, так не простил бы, – подмигнул вдруг Митя, – только знаете, к чорту его, слышите, Петр Ильич, к чорту, не надо! В сию минуту не хочу! – решительно отрезал Митя.“We made it up. We had a row—and made it up. In a place I know of. We parted friends. A fool…. He’s forgiven me…. He’s sure to have forgiven me by now … if he had got up, he wouldn’t have forgiven me”—Mitya suddenly winked—“only damn him, you know, I say, Pyotr Ilyitch, damn him! Don’t worry about him! I don’t want to just now!” Mitya snapped out, resolutely.
– Я ведь к тому, что охота же вам со всяким связываться… как тогда из пустяков с этим штабс-капитаном… Подрались и кутить теперь мчитесь – весь ваш характер. Три дюжины шампанского, – это куда же столько?“Whatever do you want to go picking quarrels with every one for? … Just as you did with that captain over some nonsense…. You’ve been fighting and now you’re rushing off on the spree—that’s you all over! Three dozen champagne—what do you want all that for?”
– Браво! давайте теперь пистолеты. Ей богу, нет времени. И хотел бы с тобой поговорить, голубчик, да времени нет. Да и не надо вовсе, поздно говорить. А! где же деньги, куда я их дел? – вскрикнул он и принялся совать по карманам руки.“Bravo! Now give me the pistols. Upon my honor I’ve no time now. I should like to have a chat with you, my dear boy, but I haven’t the time. And there’s no need, it’s too late for talking. Where’s my money? Where have I put it?” he cried, thrusting his hands into his pockets.
– На стол положили… сами… вон они лежат. Забыли? Подлинно деньги у вас точно сор аль вода. Вот ваши пистолеты. Странно, в шестом часу давеча заложил их за десять рублей, а теперь эвона у вас, тысяч-то. Две или три небось?“You put it on the table … yourself…. Here it is. Had you forgotten? Money’s like dirt or water to you, it seems. Here are your pistols. It’s an odd thing, at six o’clock you pledged them for ten roubles, and now you’ve got thousands. Two or three I should say.”
– Три небось, – засмеялся Митя, суя деньги в боковой карман панталон.“Three, you bet,” laughed Mitya, stuffing the notes into the side‐pocket of his trousers.
– Потеряете этак-то. Золотые прииски у вас что ли?“You’ll lose it like that. Have you found a gold‐mine?”
– Прииски? золотые прииски! – изо всей силы закричал Митя и закатился смехом. – Хотите, Перхотин, на прииски? Тотчас вам одна дама здесь три тысячи отсыплет, чтобы только ехали. Мне отсыпала, уж так она прииски любит! Хохлакову знаете?“The mines? The gold‐mines?” Mitya shouted at the top of his voice and went off into a roar of laughter. “Would you like to go to the mines, Perhotin? There’s a lady here who’ll stump up three thousand for you, if only you’ll go. She did it for me, she’s so awfully fond of gold‐mines. Do you know Madame Hohlakov?”
– Незнаком, а слыхал и видал. Неужто это она вам три тысячи дала? Так и отсыпала? – недоверчиво глядел Петр Ильич.“I don’t know her, but I’ve heard of her and seen her. Did she really give you three thousand? Did she really?” said Pyotr Ilyitch, eyeing him dubiously.
– А вы завтра, как солнце взлетит, вечно юный-то Феб как взлетит, хваля и славя бога, вы завтра пойдите к ней, к Хохлаковой-то, и спросите у ней сами: отсыпала она мне три тысячи али нет? Справьтесь-ка.“As soon as the sun rises to‐morrow, as soon as Phœbus, ever young, flies upwards, praising and glorifying God, you go to her, this Madame Hohlakov, and ask her whether she did stump up that three thousand or not. Try and find out.”
– Я не знаю ваших отношений… коли вы так утвердительно говорите, значит дала… А вы денежки-то в лапки, да вместо Сибири-то, по всем по трем… Да куда вы в самом деле теперь, а?“I don’t know on what terms you are … since you say it so positively, I suppose she did give it to you. You’ve got the money in your hand, but instead of going to Siberia you’re spending it all…. Where are you really off to now, eh?”
– В Мокрое.“To Mokroe.”
– В Мокрое? Да ведь ночь!“To Mokroe? But it’s night!”
– Был Мастрюк во всем, стал Мастрюк ни в чем! – проговорил вдруг Митя.“Once the lad had all, now the lad has naught,” cried Mitya suddenly.
– Как ни в чем? Это с такими-то тысячами, да ни в чем?“How ‘naught’? You say that with all those thousands!”
– Я не про тысячи, К чорту тысячи! Я про женский нрав говорю:“I’m not talking about thousands. Damn thousands! I’m talking of the female character.
“Легковерен женский нравFickle is the heart of woman
И изменчив, и порочен”.Treacherous and full of vice;
Я с Уллисом согласен, это он говорит.I agree with Ulysses. That’s what he says.”
– Не понимаю я вас!“I don’t understand you!”
– Пьян, что ли?“Am I drunk?”
– Не пьян, а хуже того.“Not drunk, but worse.”
– Я духом пьян. Петр Ильич, духом пьян, и довольно, довольно…“I’m drunk in spirit, Pyotr Ilyitch, drunk in spirit! But that’s enough!”
– Что это вы, пистолет заряжаете?“What are you doing, loading the pistol?”
– Пистолет заряжаю.“I’m loading the pistol.”
Митя действительно, раскрыв ящик с пистолетами, отомкнул рожок с порохом и тщательно всыпал и забил заряд. Затем взял пулю и, пред тем, как вкатить ее, поднял ее в двух пальцах пред собою над свечкой.Unfastening the pistol‐case, Mitya actually opened the powder horn, and carefully sprinkled and rammed in the charge. Then he took the bullet and, before inserting it, held it in two fingers in front of the candle.
– Чего это вы на пулю смотрите? – с беспокойным любопытством следил Петр Ильич.“Why are you looking at the bullet?” asked Pyotr Ilyitch, watching him with uneasy curiosity.
– Так. Воображение. Вот если бы ты вздумал эту пулю всадить себе в мозг, то, заряжая пистолет, посмотрел бы на нее или нет?“Oh, a fancy. Why, if you meant to put that bullet in your brain, would you look at it or not?”
Akirill.com
– Зачем на нее смотреть?“Why look at it?”
– В мой мозг войдет, так интересно на нее взглянуть, какова она есть… А впрочем вздор, минутный вздор. Вот и кончено, – прибавил он, вкатив пулю и заколотив ее паклей. – Петр Ильич, милый, вздор, все вздор, и если бы ты знал, до какой степени вздор! Дай-ка мне теперь бумажки кусочек.“It’s going into my brain, so it’s interesting to look and see what it’s like. But that’s foolishness, a moment’s foolishness. Now that’s done,” he added, putting in the bullet and driving it home with the ramrod. “Pyotr Ilyitch, my dear fellow, that’s nonsense, all nonsense, and if only you knew what nonsense! Give me a little piece of paper now.”
– Вот бумажка.“Here’s some paper.”
– Нет, гладкой, чистой, на которой пишут. Вот так. – И Митя, схватив со стола перо, быстро написал на бумажке две строки, сложил вчетверо бумажку и сунул в жилетный карман. Пистолеты вложил в ящик, запер ключиком и взял ящик в руки. Затем посмотрел на Петра Ильича и длинно, вдумчиво улыбнулся.“No, a clean new piece, writing‐paper. That’s right.”
And taking a pen from the table, Mitya rapidly wrote two lines, folded the paper in four, and thrust it in his waistcoat pocket. He put the pistols in the case, locked it up, and kept it in his hand. Then he looked at Pyotr Ilyitch with a slow, thoughtful smile.
– Теперь идем, – сказал он.“Now, let’s go.”
– Куда идем? Нет, постойте… Это вы, пожалуй, себе в мозг ее хотите послать, пулю-то… – с беспокойством произнес Петр Ильич.“Where are we going? No, wait a minute…. Are you thinking of putting that bullet in your brain, perhaps?” Pyotr Ilyitch asked uneasily.
– Пуля вздор! Я жить хочу, я жизнь люблю! знай ты это. Я златокудрого Феба и свет его горячий люблю… Милый Петр Ильич, умеешь ты устраниться?“I was fooling about the bullet! I want to live. I love life! You may be sure of that. I love golden‐haired Phœbus and his warm light…. Dear Pyotr Ilyitch, do you know how to step aside?”
– Как это устраниться?“What do you mean by ‘stepping aside’?”
– Дорогу дать. Милому существу и ненавистному дать дорогу. И чтоб и ненавистное милым стало, – вот как дать дорогу! И сказать им: бог с вами, идите, проходите мимо, а я…“Making way. Making way for a dear creature, and for one I hate. And to let the one I hate become dear—that’s what making way means! And to say to them: God bless you, go your way, pass on, while I—”
– А вы?“While you—?”
– Довольно, идем.“That’s enough, let’s go.”
– Ей-богу скажу кому-нибудь (глядел на него Петр Ильич), чтобы вас не пустить туда. Зачем вам теперь в Мокрое?“Upon my word. I’ll tell some one to prevent your going there,” said Pyotr Ilyitch, looking at him. “What are you going to Mokroe for, now?”
– Женщина там, женщина, и довольно с тебя, Петр Ильич, и шабаш!“There’s a woman there, a woman. That’s enough for you. You shut up.”
– Послушайте, вы хоть и дики, но вы мне всегда как-то нравились… я вот и беспокоюсь.“Listen, though you’re such a savage I’ve always liked you…. I feel anxious.”
– Спасибо тебе, брат. Я дикий, говоришь ты. Дикари, дикари! Я одно только и твержу: дикари! А да, вот Миша, а я-то его и забыл.“Thanks, old fellow. I’m a savage you say. Savages, savages! That’s what I am always saying. Savages! Why, here’s Misha! I was forgetting him.”
Вошел впопыхах Миша с пачкой размененных денег и отрапортовал, что у Плотниковых “все заходили” и бутылки волокут, и рыбу, и чай – сейчас все готово будет. Митя схватил десятирублевую и подал Петру Ильичу, а другую десятирублевую кинул Мише.Misha ran in, post‐haste, with a handful of notes in change, and reported that every one was in a bustle at the Plotnikovs’; “They’re carrying down the bottles, and the fish, and the tea; it will all be ready directly.” Mitya seized ten roubles and handed it to Pyotr Ilyitch, then tossed another ten‐rouble note to Misha.
– Не сметь! – вскричал Петр Ильич. – У меня дома нельзя, да и дурное баловство это. Спрячьте ваши деньги, вот сюда положите, чего их сорить-то? Завтра же пригодятся, ко мне же ведь и придете десять рублей просить. Что это вы в боковой карман все суете? Эй потеряете!“Don’t dare to do such a thing!” cried Pyotr Ilyitch. “I won’t have it in my house, it’s a bad, demoralizing habit. Put your money away. Here, put it here, why waste it? It would come in handy to‐morrow, and I dare say you’ll be coming to me to borrow ten roubles again. Why do you keep putting the notes in your side‐pocket? Ah, you’ll lose them!”
– Слушай, милый человек, поедем в Мокрое вместе?“I say, my dear fellow, let’s go to Mokroe together.”
– Мне-то зачем туда?“What should I go for?”
– Слушай, хочешь сейчас бутылку откупорю, выпьем за жизнь! Мне хочется выпить, а пуще всего с тобою выпить. Никогда я с тобою не пил, а?“I say, let’s open a bottle at once, and drink to life! I want to drink, and especially to drink with you. I’ve never drunk with you, have I?”
– Пожалуй, в трактире можно, пойдем, я туда сам сейчас отправляюсь.“Very well, we can go to the ‘Metropolis.’ I was just going there.”
– Некогда в трактире, а у Плотниковых в лавке, в задней комнате. Хочешь, я тебе одну загадку загадаю сейчас.“I haven’t time for that. Let’s drink at the Plotnikovs’, in the back room. Shall I ask you a riddle?”
– Загадай.“Ask away.”
Митя вынул из жилета свою бумажку, развернул ее и показал. Четким и крупным почерком было на ней написано:Mitya took the piece of paper out of his waistcoat pocket, unfolded it and showed it. In a large, distinct hand was written:
“Казню себя за всю жизнь, всю жизнь мою наказую!”“I punish myself for my whole life, my whole life I punish!”
– Право, скажу кому-нибудь, пойду сейчас и скажу, – проговорил, прочитав бумажку, Петр Ильич.“I will certainly speak to some one, I’ll go at once,” said Pyotr Ilyitch, after reading the paper.
– Не успеешь, голубчик, идем и выпьем, марш! Лавка Плотниковых приходилась почти через один только дом от Петра Ильича, на углу улицы. Это был самый главный бакалейный магазин в нашем городе, богатых торговцев, и сам по себе весьма не дурной. Было все, что и в любом магазине в столице, всякая бакалея: вина “разлива братьев Елисеевых”, фрукты, сигары, чай, сахар, кофе и проч. Всегда сидели три приказчика и бегали два рассыльных мальчика. Хотя край наш и обеднел, помещики разъехались, торговля затихла, а бакалея процветала по-прежнему и даже все лучше и лучше с каждым годом: на эти предметы не переводились покупатели. Митю ждали в лавке с нетерпением. Слишком помнили, как он недели три-четыре назад забрал точно так же разом всякого товару и вин на несколько сот рублей чистыми деньгами (в кредит-то бы ему ничего конечно не поверили), помнили, что так же как и теперь в руках его торчала целая пачка радужных и он разбрасывал их зря, не торгуясь, не соображая и не желая соображать, на что ему столько товару, вина и проч.? Во всем городе потом говорили, что он тогда, укатив с Грушенькой в Мокрое, “просадил в одну ночь и следующий затем день три тысячи разом и воротился с кутежа без гроша, в чем мать родила”. Поднял тогда цыган целый табор (в то время у нас закочевавший), которые в два дня вытащили де у него у пьяного без счету денег и выпили без счету дорогого вина. Рассказывали, смеясь над Митей, что в Мокром он запоил шампанским сиволапых мужиков, деревенских девок и баб закормил конфетами и страсбургскими пирогами. Смеялись тоже у нас, в трактире особенно, над собственным откровенным и публичным тогдашним признанием Мити (не в глаза ему конечно смеялись, в глаза ему смеяться было несколько опасно), что от Грушеньки он за всю ту “эскападу” только и получил, что “позволила ему свою ножку поцеловать, а более ничего не позволила”.“You won’t have time, dear boy, come and have a drink. March!”
Plotnikov’s shop was at the corner of the street, next door but one to Pyotr Ilyitch’s. It was the largest grocery shop in our town, and by no means a bad one, belonging to some rich merchants. They kept everything that could be got in a Petersburg shop, grocery of all sort, wines “bottled by the brothers Eliseyev,” fruits, cigars, tea, coffee, sugar, and so on. There were three shop‐assistants and two errand boys always employed. Though our part of the country had grown poorer, the landowners had gone away, and trade had got worse, yet the grocery stores flourished as before, every year with increasing prosperity; there were plenty of purchasers for their goods. They were awaiting Mitya with impatience in the shop. They had vivid recollections of how he had bought, three or four weeks ago, wine and goods of all sorts to the value of several hundred roubles, paid for in cash (they would never have let him have anything on credit, of course). They remembered that then, as now, he had had a bundle of hundred‐rouble notes in his hand, and had scattered them at random, without bargaining, without reflecting, or caring to reflect what use so much wine and provisions would be to him. The story was told all over the town that, driving off then with Grushenka to Mokroe, he had “spent three thousand in one night and the following day, and had come back from the spree without a penny.” He had picked up a whole troop of gypsies (encamped in our neighborhood at the time), who for two days got money without stint out of him while he was drunk, and drank expensive wine without stint. People used to tell, laughing at Mitya, how he had given champagne to grimy‐ handed peasants, and feasted the village women and girls on sweets and Strasburg pies. Though to laugh at Mitya to his face was rather a risky proceeding, there was much laughter behind his back, especially in the tavern, at his own ingenuous public avowal that all he had got out of Grushenka by this “escapade” was “permission to kiss her foot, and that was the utmost she had allowed him.”
Когда Митя с Петром Ильичем подошли к лавке, то у входа нашли уже готовую тройку, в телеге, покрытой ковром, с колокольчиками и бубенчиками и с ямщиком Андреем, ожидавшим Митю. В лавке почти со всем успели “сладить” один ящик с товаром и ждали только появления Мити, чтобы заколотить и уложить его на телегу. Петр Ильич удивился.By the time Mitya and Pyotr Ilyitch reached the shop, they found a cart with three horses harnessed abreast with bells, and with Andrey, the driver, ready waiting for Mitya at the entrance. In the shop they had almost entirely finished packing one box of provisions, and were only waiting for Mitya’s arrival to nail it down and put it in the cart. Pyotr Ilyitch was astounded.
– Да откуда поспела у тебя тройка? – спросил он Митю.“Where did this cart come from in such a hurry?” he asked Mitya.
– К тебе бежал, вот его, Андрея, встретил и велел ему прямо сюда к лавке и подъезжать. Времени терять нечего! В прошлый раз с Тимофеем ездил, да Тимофей теперь тю-тю-тю, вперед меня с волшебницей одной укатил. Андрей, опоздаем очень?“I met Andrey as I ran to you, and told him to drive straight here to the shop. There’s no time to lose. Last time I drove with Timofey, but Timofey now has gone on before me with the witch. Shall we be very late, Andrey?”
– Часом только разве прежде нашего прибудут, да и того не будет, часом всего упредят! – поспешно отозвался Андрей. – Я Тимофея и снарядил, знаю, как поедут. Их езда не наша езда, Дмитрий Федорович, где им до нашего. Часом не потрафят раньше! – с жаром перебил Андрей, еще не старый ямщик, рыжеватый, сухощавый парень в поддевке и с армяком на левой руке.“They’ll only get there an hour at most before us, not even that maybe. I got Timofey ready to start. I know how he’ll go. Their pace won’t be ours, Dmitri Fyodorovitch. How could it be? They won’t get there an hour earlier!” Andrey, a lanky, red‐haired, middle‐aged driver, wearing a full‐ skirted coat, and with a kaftan on his arm, replied warmly.
– Пятьдесят рублей на водку, коли только часом отстанешь.“Fifty roubles for vodka if we’re only an hour behind them.”
– За час времени ручаемся, Дмитрий Федорович, эх получасом не упредят, не то что часом!“I warrant the time, Dmitri Fyodorovitch. Ech, they won’t be half an hour before us, let alone an hour.”
Митя хоть и засуетился распоряжаясь, но говорил и приказывал как-то странно, в разбивку, а не по порядку. Начинал одно и забывал окончание. Петр Ильич нашел необходимым ввязаться и помочь делу.Though Mitya bustled about seeing after things, he gave his orders strangely, as it were disconnectedly, and inconsecutively. He began a sentence and forgot the end of it. Pyotr Ilyitch found himself obliged to come to the rescue.
– На четыреста рублей, не менее, как на четыреста, чтобы точь-в-точь по-тогдашнему, – командовал Митя. – Четыре дюжины шампанского, ни одной бутылки меньше.“Four hundred roubles’ worth, not less than four hundred roubles’ worth, just as it was then,” commanded Mitya. “Four dozen champagne, not a bottle less.”
– Зачем тебе столько, к чему это? Стой! – завопил Петр Ильич. – Это что за ящик? С чем? Неужели тут на четыреста рублей?“What do you want with so much? What’s it for? Stay!” cried Pyotr Ilyitch. “What’s this box? What’s in it? Surely there isn’t four hundred roubles’ worth here?”
Ему тотчас же объяснили суетившиеся приказчики со слащавою речью, что в этом первом ящике всего лишь полдюжины шампанского и “всякие необходимые на первый случай предметы” из закусок, конфет, монпансье и проч. Но что главное “потребление” уложится и отправится сей же час особо, как и в тогдашний раз, в особой телеге и тоже тройкой и потрафит к сроку, “разве всего только часом позже Дмитрия Федоровича к месту прибудет”.The officious shopmen began explaining with oily politeness that the first box contained only half a dozen bottles of champagne, and only “the most indispensable articles,” such as savories, sweets, toffee, etc. But the main part of the goods ordered would be packed and sent off, as on the previous occasion, in a special cart also with three horses traveling at full speed, so that it would arrive not more than an hour later than Dmitri Fyodorovitch himself.
– Не более часу, чтоб не более часу, и как можно больше монпансье и тягушек положите; это там девки любят, – с жаром настаивал Митя.“Not more than an hour! Not more than an hour! And put in more toffee and fondants. The girls there are so fond of it,” Mitya insisted hotly.
– Тягушек – пусть. Да четыре-то дюжины к чему тебе? Одной довольно, – почти осердился уже Петр Ильич. Он стал торговаться, он потребовал счет, он не хотел успокоиться. Спас однако всего одну сотню рублей. Остановились на том, чтобы всего товару доставлено было не более как на триста рублей.“The fondants are all right. But what do you want with four dozen of champagne? One would be enough,” said Pyotr Ilyitch, almost angry. He began bargaining, asking for a bill of the goods, and refused to be satisfied. But he only succeeded in saving a hundred roubles. In the end it was agreed that only three hundred roubles’ worth should be sent.
– А, чорт вас подери! – вскричал Петр Ильич как бы вдруг одумавшись, – да мне-то тут что? Бросай свои деньги, коли даром нажил!“Well, you may go to the devil!” cried Pyotr Ilyitch, on second thoughts. “What’s it to do with me? Throw away your money, since it’s cost you nothing.”
– Сюда, эконом, сюда, не сердись, – потащил его Митя в заднюю комнату лавки: – вот здесь нам бутылку сейчас подадут, мы и хлебнем. Эх, Петр Ильич, поедем вместе, потому что ты человек милый, таких люблю.“This way, my economist, this way, don’t be angry.” Mitya drew him into a room at the back of the shop. “They’ll give us a bottle here directly. We’ll taste it. Ech, Pyotr Ilyitch, come along with me, for you’re a nice fellow, the sort I like.”
Митя уселся на плетеный стульчик пред крошечным столиком, накрытым грязнейшею салфеткой. Петр Ильич примостился напротив него, и мигом явилось шампанское. Предложили, не пожелают ли господа устриц, “первейших устриц, самого последнего получения”.Mitya sat down on a wicker chair, before a little table, covered with a dirty dinner‐napkin. Pyotr Ilyitch sat down opposite, and the champagne soon appeared, and oysters were suggested to the gentlemen. “First‐class oysters, the last lot in.”
– К чорту устриц, я не ем, да и ничего не надо, – почти злобно огрызнулся Петр Ильич.“Hang the oysters. I don’t eat them. And we don’t need anything,” cried Pyotr Ilyitch, almost angrily.
– Некогда устриц, – заметил Митя, – да и аппетита нет. Знаешь, друг, – проговорил он вдруг с чувством, – не любил я никогда всего этого беспорядка.“There’s no time for oysters,” said Mitya. “And I’m not hungry. Do you know, friend,” he said suddenly, with feeling, “I never have liked all this disorder.”
– Да кто ж его любит! Три дюжины, помилуй, на мужиков, это хоть кого взорвет.“Who does like it? Three dozen of champagne for peasants, upon my word, that’s enough to make any one angry!”
– Я не про это. Я про высший порядок. Порядку во мне нет, высшего порядка… Но… все это закончено, горевать нечего. Поздно, и к чорту! Вся жизнь моя была беспорядок, и надо положить порядок. Каламбурю, а?“That’s not what I mean. I’m talking of a higher order. There’s no order in me, no higher order. But … that’s all over. There’s no need to grieve about it. It’s too late, damn it! My whole life has been disorder, and one must set it in order. Is that a pun, eh?”
– Бредишь, а не каламбуришь.“You’re raving, not making puns!”
– Слава высшему на свете,“Glory be to God in Heaven,
Слава высшему во мне!Glory be to God in me….
Этот стишок у меня из души вырвался когда-то, не стих, а слеза… сам сочинил… не тогда однако, когда штабс-капитана за бороденку тащил…“That verse came from my heart once, it’s not a verse, but a tear…. I made it myself … not while I was pulling the captain’s beard, though….”
– Чего это ты вдруг о нем?“Why do you bring him in all of a sudden?”
– Чего я вдруг о нем? Вздор! Все кончается, все равняется, черта – и итог.“Why do I bring him in? Foolery! All things come to an end; all things are made equal. That’s the long and short of it.”
– Право мне все твои пистолеты мерещатся.“You know, I keep thinking of your pistols.”
– И пистолеты вздор! Пей и не фантазируй. Жизнь люблю, слишком уж жизнь полюбил, так слишком, что и мерзко. Довольно! За жизнь, голубчик, за жизнь выпьем, за жизнь предлагаю тост! Почему я доволен собой? Я подл, но доволен собой. И однако ж я мучусь тем, что я подл, но доволен собой. Благословляю творение, сейчас готов бога благословить и его творение, но… надо истребить одно смрадное насекомое, чтобы не ползало, другим жизни не портило… Выпьем за жизнь, милый брат! Что может быть дороже жизни! Ничего, ничего! За жизнь и за одну царицу из цариц.“That’s all foolery, too! Drink, and don’t be fanciful. I love life. I’ve loved life too much, shamefully much. Enough! Let’s drink to life, dear boy, I propose the toast. Why am I pleased with myself? I’m a scoundrel, but I’m satisfied with myself. And yet I’m tortured by the thought that I’m a scoundrel, but satisfied with myself. I bless the creation. I’m ready to bless God and His creation directly, but … I must kill one noxious insect for fear it should crawl and spoil life for others…. Let us drink to life, dear brother. What can be more precious than life? Nothing! To life, and to one queen of queens!”
– Выпьем за жизнь, а пожалуй и за твою царицу.“Let’s drink to life and to your queen, too, if you like.”
Выпили по стакану. Митя был хотя и восторжен, и раскидчив, но как-то грустен. Точно какая-то непреодолимая и тяжелая забота стояла за ним.They drank a glass each. Although Mitya was excited and expansive, yet he was melancholy, too. It was as though some heavy, overwhelming anxiety were weighing upon him.
– Миша… это твой Миша вошел? Миша, голубчик, Миша, поди сюда, выпей ты мне этот стакан, за Феба златокудрого, завтрашнего…“Misha … here’s your Misha come! Misha, come here, my boy, drink this glass to Phœbus, the golden‐haired, of to‐morrow morn….”
– Да зачем ты ему! – крикнул Петр Ильич раздражительно.“What are you giving it him for?” cried Pyotr Ilyitch, irritably.
– Ну позволь, ну так, ну я хочу.“Yes, yes, yes, let me! I want to!”
– Э-эх!“E—ech!”
Миша выпил стакан, поклонился и убежал.Misha emptied the glass, bowed, and ran out.
– Запомнит дольше, – заметил Митя. – Женщину я люблю, женщину! Что есть женщина? Царица земли! Грустно мне, грустно, Петр Ильич. Помнишь Гамлета: “Мне так грустно, так грустно, Горацио… Ах, бедный Иорик!” Это я может быть Иорик и есть. Именно теперь я Иорик, а череп потом.“He’ll remember it afterwards,” Mitya remarked. “Woman, I love woman! What is woman? The queen of creation! My heart is sad, my heart is sad, Pyotr Ilyitch. Do you remember Hamlet? ‘I am very sorry, good Horatio! Alas, poor Yorick!’ Perhaps that’s me, Yorick? Yes, I’m Yorick now, and a skull afterwards.”
Петр Ильич слушал и молчал, помолчал и Митя.Pyotr Ilyitch listened in silence. Mitya, too, was silent for a while.
– Это какая у вас собачка? – спросил он вдруг рассеянно приказчика, заметив в углу маленькую хорошенькую болоночку с черными глазками.“What dog’s that you’ve got here?” he asked the shopman, casually, noticing a pretty little lap‐dog with dark eyes, sitting in the corner.
– Это Варвары Алексеевны, хозяйки нашей болоночка, – ответил приказчик, – сами занесли давеча, да и забыли у нас. Отнести надо будет обратно.“It belongs to Varvara Alexyevna, the mistress,” answered the clerk. “She brought it and forgot it here. It must be taken back to her.”
– Я одну такую же видел… в полку… – вдумчиво произнес Митя, – только у той задняя ножка была сломана… Петр Ильич, хотел я тебя спросить кстати: крал ты когда что в своей жизни, аль нет?“I saw one like it … in the regiment …” murmured Mitya dreamily, “only that one had its hind leg broken…. By the way, Pyotr Ilyitch, I wanted to ask you: have you ever stolen anything in your life?”
– Это что за вопрос?“What a question!”
– Нет, я так. Видишь, из кармана у кого-нибудь, чужое? Я не про казну говорю, казну все дерут и ты конечно тоже…“Oh, I didn’t mean anything. From somebody’s pocket, you know. I don’t mean government money, every one steals that, and no doubt you do, too….”
– Убирайся к чорту.“You go to the devil.”
– Я про чужое: прямо из кармана, из кошелька, а?“I’m talking of other people’s money. Stealing straight out of a pocket? Out of a purse, eh?”
– Украл один раз у матери двугривенный, девяти лет был, со стола. Взял тихонько и зажал в руку.“I stole twenty copecks from my mother when I was nine years old. I took it off the table on the sly, and held it tight in my hand.”
– Ну и что же?“Well, and what happened?”
– Ну и ничего. Три дня хранил, стыдно стало, признался и отдал.“Oh, nothing. I kept it three days, then I felt ashamed, confessed, and gave it back.”
– Ну и что же?“And what then?”
– Натурально, высекли. Да ты чего уж, ты сам не украл ли?“Naturally I was whipped. But why do you ask? Have you stolen something?”
– Украл, – хитро подмигнул Митя.
Akirill.com
“I have,” said Mitya, winking slyly.
– Что украл? – залюбопытствовал Петр Ильич.“What have you stolen?” inquired Pyotr Ilyitch curiously.
Akirill.com
– У матери двугривенный, девяти лет был, через три дня отдал. – Сказав это, Митя вдруг встал с места.“I stole twenty copecks from my mother when I was nine years old, and gave it back three days after.” As he said this, Mitya suddenly got up.
– Дмитрий Федорович, не поспешить ли? – крикнул вдруг у дверей лавки Андрей.“Dmitri Fyodorovitch, won’t you come now?” called Andrey from the door of the shop.
– Готово? Идем! – всполохнулся Митя. – Еще последнее сказанье и… Андрею стакан водки на дорогу сейчас! Да коньяку ему кроме водки рюмку! Этот ящик (с пистолетами) мне под сиденье. Прощай, Петр Ильич, не поминай лихом.“Are you ready? We’ll come!” Mitya started. “A few more last words and—Andrey, a glass of vodka at starting. Give him some brandy as well! That box” (the one with the pistols) “put under my seat. Good‐by, Pyotr Ilyitch, don’t remember evil against me.”
– Да ведь завтра воротишься?“But you’re coming back to‐morrow?”
– Непременно.“Of course.”
– Расчетец теперь изволите покончить? – подскочил приказчик.“Will you settle the little bill now?” cried the clerk, springing forward.
– А, да, расчет! Непременно!“Oh, yes, the bill. Of course.”
Он опять выхватил из кармана свою пачку кредиток, снял три радужных, бросил на прилавок и спеша вышел из лавки. Все за ним последовали и, кланяясь, провожали с приветствиями и пожеланиями. Андрей крякнул от только что выпитого коньяку и вскочил на сиденье. Но едва только Митя начал садиться, как вдруг пред ним совсем неожиданно очутилась Феня. Она прибежала вся запыхавшись, с криком сложила пред ним руки и бухнулась ему в ноги:He pulled the bundle of notes out of his pocket again, picked out three hundred roubles, threw them on the counter, and ran hurriedly out of the shop. Every one followed him out, bowing and wishing him good luck. Andrey, coughing from the brandy he had just swallowed, jumped up on the box. But Mitya was only just taking his seat when suddenly to his surprise he saw Fenya before him. She ran up panting, clasped her hands before him with a cry, and plumped down at his feet.
– Батюшка, Дмитрий Федорович, голубчик, не погубите барыню! А я-то вам все рассказала!.. И его не погубите, прежний ведь он, ихний! Замуж теперь Аграфену Александровну возьмет, с тем и из Сибири вернулся… Батюшка, Дмитрий Федорович, не загубите чужой жизни!“Dmitri Fyodorovitch, dear good Dmitri Fyodorovitch, don’t harm my mistress. And it was I told you all about it…. And don’t murder him, he came first, he’s hers! He’ll marry Agrafena Alexandrovna now. That’s why he’s come back from Siberia. Dmitri Fyodorovitch, dear, don’t take a fellow creature’s life!”
– Те-те-те, вот оно что! Ну, наделаешь ты теперь там дел! – пробормотал про себя Петр Ильич. – Теперь все понятно, теперь как не понять. Дмитрий Федорович, отдай-ка мне пистолеты, если хочешь быть человеком, – воскликнул он громко Мите, – слышишь, Дмитрий!“Tut—tut—tut! That’s it, is it? So you’re off there to make trouble!” muttered Pyotr Ilyitch. “Now, it’s all clear, as clear as daylight. Dmitri Fyodorovitch, give me your pistols at once if you mean to behave like a man,” he shouted aloud to Mitya. “Do you hear, Dmitri?”
– Пистолеты? Подожди, голубчик, я их дорогой в лужу выброшу, – ответил Митя. – Феня, встань, не лежи ты предо мной. Не погубит Митя, впредь никого уж не погубит этот глупый человек. Да вот что, Феня, – крикнул он ей, уже усевшись, – обидел я тебя давеча, так прости меня и помилуй, прости подлеца… А не простишь, все равно! Потому что теперь уже все равно! Трогай, Андрей, живо улетай!“The pistols? Wait a bit, brother, I’ll throw them into the pool on the road,” answered Mitya. “Fenya, get up, don’t kneel to me. Mitya won’t hurt any one, the silly fool won’t hurt any one again. But I say, Fenya,” he shouted, after having taken his seat. “I hurt you just now, so forgive me and have pity on me, forgive a scoundrel…. But it doesn’t matter if you don’t. It’s all the same now. Now then, Andrey, look alive, fly along full speed!”
Андрей тронул; колокольчик зазвенел.Andrey whipped up the horses, and the bells began ringing.
– Прощай, Петр Ильич! Тебе последняя слеза!.. “Не пьян ведь, а какую ахинею порет!” подумал вслед ему Петр Ильич. Он расположился было остаться присмотреть за тем, как будут снаряжать воз (на тройке же) с остальными припасами и винами, предчувствуя, что надуют и обсчитают Митю, но вдруг, сам на себя рассердившись, плюнул и пошел в свой трактир играть на биллиарде.“Good‐by, Pyotr Ilyitch! My last tear is for you!…”
“He’s not drunk, but he keeps babbling like a lunatic,” Pyotr Ilyitch thought as he watched him go. He had half a mind to stay and see the cart packed with the remaining wines and provisions, knowing that they would deceive and defraud Mitya. But, suddenly feeling vexed with himself, he turned away with a curse and went to the tavern to play billiards.
– Дурак, хоть и хороший малый… – бормотал он про себя дорогой. – Про этого какого-то офицера “прежнего” Грушенькинова я слыхал. Ну, если прибыл, то… Эх пистолеты эти! А, чорт, что я его дядька что ли? Пусть их! Да и ничего не будет. Горланы и больше ничего. Напьются и подерутся, подерутся и помирятся. Разве это люди дела? Что это за “устранюсь”, “казню себя” – ничего не будет! Тысячу раз кричал этим слогом пьяный в трактире. Теперь-то не пьян. “Пьян духом” – слог любят подлецы. Дядька я ему что ли? И не мог не подраться, вся харя в крови. С кем бы это? В трактире узнаю. И платок в крови… Фу, чорт, у меня на полу остался… наплевать!“He’s a fool, though he’s a good fellow,” he muttered as he went. “I’ve heard of that officer, Grushenka’s former flame. Well, if he has turned up…. Ech, those pistols! Damn it all! I’m not his nurse! Let them do what they like! Besides, it’ll all come to nothing. They’re a set of brawlers, that’s all. They’ll drink and fight, fight and make friends again. They are not men who do anything real. What does he mean by ‘I’m stepping aside, I’m punishing myself?’ It’ll come to nothing! He’s shouted such phrases a thousand times, drunk, in the taverns. But now he’s not drunk. ‘Drunk in spirit’—they’re fond of fine phrases, the villains. Am I his nurse? He must have been fighting, his face was all over blood. With whom? I shall find out at the ‘Metropolis.’ And his handkerchief was soaked in blood…. It’s still lying on my floor…. Hang it!”
Пришел в трактир он в сквернейшем расположении духа и тотчас же начал партию. Партия развеселила его. Сыграл другую и вдруг заговорил с одним из партнеров о том, что у Дмитрия Карамазова опять деньги появились, тысяч до трех, сам видел, и что он опять укатил кутить в Мокрое с Грушенькой. Это было принято почти с неожиданным любопытством слушателями. И все они заговорили не смеясь, а как-то странно серьезно. Даже игру перервали.He reached the tavern in a bad humor and at once made up a game. The game cheered him. He played a second game, and suddenly began telling one of his partners that Dmitri Karamazov had come in for some cash again—something like three thousand roubles, and had gone to Mokroe again to spend it with Grushenka…. This news roused singular interest in his listeners. They all spoke of it, not laughing, but with a strange gravity. They left off playing.
– Три тысячи? Да откуда у него быть трем тысячам?“Three thousand? But where can he have got three thousand?”
Стали расспрашивать дальше. Известие о Хохлаковой приняли сомнительно.Questions were asked. The story of Madame Hohlakov’s present was received with skepticism.
– А не ограбил ли старика, вот что?“Hasn’t he robbed his old father?—that’s the question.”
– Три тысячи! Что-то не ладно.“Three thousand! There’s something odd about it.”
– Похвалялся же убить отца вслух, все здесь слышали. Именно про три тысячи говорил…“He boasted aloud that he would kill his father; we all heard him, here. And it was three thousand he talked about …”
Петр Ильич слушал и вдруг стал отвечать на расспросы сухо и скупо. Про кровь, которая была на лице и на руках Мити, не упомянул ни слова, а когда шел сюда, хотел-было рассказать. Начали третью партию, мало-по-малу разговор о Мите затих; но, докончив третью партию, Петр Ильич больше играть не пожелал, положил кий и, не поужинав, как собирался, вышел из трактира. Выйдя на площадь, он стал в недоумении и даже дивясь на себя. Он вдруг сообразил, что ведь он хотел сейчас идти в дом Федора Павловича, узнать, не произошло ли чего. “Из-за вздора, который окажется, разбужу чужой дом и наделаю скандала. Фу, чорт, дядька я им что ли?”Pyotr Ilyitch listened. All at once he became short and dry in his answers. He said not a word about the blood on Mitya’s face and hands, though he had meant to speak of it at first. They began a third game, and by degrees the talk about Mitya died away. But by the end of the third game, Pyotr Ilyitch felt no more desire for billiards; he laid down the cue, and without having supper as he had intended, he walked out of the tavern. When he reached the market‐place he stood still in perplexity, wondering at himself. He realized that what he wanted was to go to Fyodor Pavlovitch’s and find out if anything had happened there. “On account of some stupid nonsense—as it’s sure to turn out—am I going to wake up the household and make a scandal? Fooh! damn it, is it my business to look after them?”
В сквернейшем расположении духа направился он прямо к себе домой и вдруг вспомнил про Феню: “Э, чорт, вот бы давеча расспросить ее, подумал он в досаде, все бы и знал”. И до того вдруг загорелось в нем самое нетерпеливое и упрямое желание поговорить с нею и разузнать, что с полдороги он круто повернул к дому Морозовой, в котором квартировала Грушенька. Подойдя к воротам, он постучался, и раздавшийся в тишине ночи стук опять как бы вдруг отрезвил и обозлил его. К тому же никто не откликнулся, все в доме спали. “И тут скандалу наделаю!” подумал он с каким-то уже страданием в душе, но вместо того, чтоб уйти окончательно, принялся вдруг стучать снова и изо всей уже силы. Поднялся гам на всю улицу. “Так вот нет же, достучусь, достучусь!” бормотал он, с каждым звуком злясь на себя до остервенения, но с тем вместе и усугубляя удары в ворота.In a very bad humor he went straight home, and suddenly remembered Fenya. “Damn it all! I ought to have questioned her just now,” he thought with vexation, “I should have heard everything.” And the desire to speak to her, and so find out, became so pressing and importunate that when he was half‐way home he turned abruptly and went towards the house where Grushenka lodged. Going up to the gate he knocked. The sound of the knock in the silence of the night sobered him and made him feel annoyed. And no one answered him; every one in the house was asleep. “And I shall be making a fuss!” he thought, with a feeling of positive discomfort. But instead of going away altogether, he fell to knocking again with all his might, filling the street with clamor.
“Not coming? Well, I will knock them up, I will!” he muttered at each knock, fuming at himself, but at the same time he redoubled his knocks on the gate.
VI. САМ ЕДУ!Chapter VI. “I Am Coming, Too!”
А Дмитрий Федорович летел по дороге. До Мокрого было двадцать верст с небольшим, но тройка Андреева скакала так, что могла поспеть в час с четвертью. Быстрая езда как бы вдруг освежила Митю. Воздух был свежий и холодноватый, на чистом небе сияли крупные звезды. Это была та самая ночь, а может и тот самый час, когда Алеша, упав на землю, “исступленно клялся любить ее во веки веков”. Но смутно, очень смутно было в душе Мити, и хоть многое терзало теперь его душу, но в этот момент все существо его неотразимо устремилось лишь к ней, к его царице, к которой летел он, чтобы взглянуть на нее в последний раз. Скажу лишь одно: даже и не спорило сердце его ни минуты. Не поверят мне может быть, если скажу, что этот ревнивец не ощущал к этому новому человеку, новому сопернику, выскочившему из-под земли, к этому “офицеру” ни малейшей ревности. Ко всякому другому, явись такой, приревновал бы тотчас же и может вновь бы намочил свои страшные руки кровью, – а к этому, к этому “ее первому”, не ощущал он теперь, летя на своей тройке, не только ревнивой ненависти, но даже враждебного чувства, – правда еще не видал его. “Тут уж бесспорно, тут право ее и его; тут ее первая любовь, которую она в пять лет не забыла: значит только его и любила в эти пять лет, а я-то, .я зачем тут подвернулся? Что я-то тут и при чем? Отстранись, Митя, и дай дорогу! Да и что я теперь? Теперь уж и без офицера все кончено, хотя бы и не явился он вовсе, то все равно все было бы кончено…”But Dmitri Fyodorovitch was speeding along the road. It was a little more than twenty versts to Mokroe, but Andrey’s three horses galloped at such a pace that the distance might be covered in an hour and a quarter. The swift motion revived Mitya. The air was fresh and cool, there were big stars shining in the sky. It was the very night, and perhaps the very hour, in which Alyosha fell on the earth, and rapturously swore to love it for ever and ever. All was confusion, confusion, in Mitya’s soul, but although many things were goading his heart, at that moment his whole being was yearning for her, his queen, to whom he was flying to look on her for the last time. One thing I can say for certain; his heart did not waver for one instant. I shall perhaps not be believed when I say that this jealous lover felt not the slightest jealousy of this new rival, who seemed to have sprung out of the earth. If any other had appeared on the scene, he would have been jealous at once, and would perhaps have stained his fierce hands with blood again. But as he flew through the night, he felt no envy, no hostility even, for the man who had been her first lover…. It is true he had not yet seen him. “Here there was no room for dispute: it was her right and his; this was her first love which, after five years, she had not forgotten; so she had loved him only for those five years, and I, how do I come in? What right have I? Step aside, Mitya, and make way! What am I now? Now everything is over apart from the officer—even if he had not appeared, everything would be over …”
Вот в каких словах он бы мог приблизительно изложить свои ощущения, если бы только мог рассуждать. Но он уже не мог тогда рассуждать. Вся теперешняя решимость его родилась без рассуждений, в один миг, была сразу почувствована и принята целиком со всеми последствиями еще давеча, у Фени, с первых слов ее. И все-таки, несмотря на всю принятую решимость, было смутно в душе его, смутно до страдания: не дала и решимость спокойствия. Слишком многое стояло сзади его и мучило. И странно было ему это мгновениями: ведь уж написан был им самим себе приговор пером на бумаге: “казню себя и наказую”; и бумажка лежала тут, в кармане его, приготовленная; ведь уж заряжен пистолет, ведь уж решил же он, как встретит он завтра первый горячий луч “Феба златокудрого”, а между тем с прежним, со всем стоявшим сзади и мучившим его, все-таки нельзя было рассчитаться, чувствовал он это до мучения, и мысль о том впивалась в его душу отчаянием. Было одно мгновение в пути, что ему вдруг захотелось остановить Андрея, выскочить из телеги, достать свой заряженный пистолет и покончить все, не дождавшись и рассвета. Но мгновение это пролетело как искорка. Да и тройка летела, “пожирая пространство”, и по мере приближения к цели опять-таки мысль о ней, о ней одной, все сильнее и сильнее захватывала ему дух и отгоняла все остальные страшные призраки от его сердца. О, ему так хотелось поглядеть на нее хоть мельком, хоть издали! “Она теперь с ним, ну вот и погляжу, как она теперь с ним, со своим прежним милым, и только этого мне и надо.” И никогда еще не подымалось из груди его столько любви к этой роковой в судьбе его женщине, столько нового, неиспытанного им еще никогда чувства, чувства неожиданного даже для него самого, чувства нежного до моления, до исчезновения пред ней. “И исчезну!” проговорил он вдруг в припадке какого-то истерического восторга.These words would roughly have expressed his feelings, if he had been capable of reasoning. But he could not reason at that moment. His present plan of action had arisen without reasoning. At Fenya’s first words, it had sprung from feeling, and been adopted in a flash, with all its consequences. And yet, in spite of his resolution, there was confusion in his soul, an agonizing confusion: his resolution did not give him peace. There was so much behind that tortured him. And it seemed strange to him, at moments, to think that he had written his own sentence of death with pen and paper: “I punish myself,” and the paper was lying there in his pocket, ready; the pistol was loaded; he had already resolved how, next morning, he would meet the first warm ray of “golden‐haired Phœbus.” And yet he could not be quit of the past, of all that he had left behind and that tortured him. He felt that miserably, and the thought of it sank into his heart with despair. There was one moment when he felt an impulse to stop Andrey, to jump out of the cart, to pull out his loaded pistol, and to make an end of everything without waiting for the dawn. But that moment flew by like a spark. The horses galloped on, “devouring space,” and as he drew near his goal, again the thought of her, of her alone, took more and more complete possession of his soul, chasing away the fearful images that had been haunting it. Oh, how he longed to look upon her, if only for a moment, if only from a distance! “She’s now with him,” he thought, “now I shall see what she looks like with him, her first love, and that’s all I want.” Never had this woman, who was such a fateful influence in his life, aroused such love in his breast, such new and unknown feeling, surprising even to himself, a feeling tender to devoutness, to self‐effacement before her! “I will efface myself!” he said, in a rush of almost hysterical ecstasy.
Скакали уже почти час. Митя молчал, а Андрей, хотя и словоохотливый был мужик, тоже не вымолвил еще ни слова, точно опасался заговорить и только живо погонял своих “одров”, свою гнедую, сухопарую, но резвую тройку. Как вдруг Митя в страшном беспокойстве воскликнул:They had been galloping nearly an hour. Mitya was silent, and though Andrey was, as a rule, a talkative peasant, he did not utter a word, either. He seemed afraid to talk, he only whipped up smartly his three lean, but mettlesome, bay horses. Suddenly Mitya cried out in horrible anxiety:
– Андрей! А что если спят? Ему это вдруг вспало на ум, а до сих пор он о том и не подумал.“Andrey! What if they’re asleep?”
This thought fell upon him like a blow. It had not occurred to him before.
– Надо думать, что уж легли, Дмитрий Федорович. Митя болезненно нахмурился: что в самом деле, он прилетит… с такими чувствами… а они спят… спит и она может быть тут же… Злое чувство закипело в его сердце.“It may well be that they’re gone to bed, by now, Dmitri Fyodorovitch.”
Mitya frowned as though in pain. Yes, indeed … he was rushing there … with such feelings … while they were asleep … she was asleep, perhaps, there too…. An angry feeling surged up in his heart.
– Погоняй, Андрей, катай, Андрей, живо! – закричал он в исступлении.“Drive on, Andrey! Whip them up! Look alive!” he cried, beside himself.
– А может еще и не полегли, – рассудил помолчав Андрей. – Даве Тимофей сказывал, что там много их собралось…“But maybe they’re not in bed!” Andrey went on after a pause. “Timofey said they were a lot of them there—”
– На станции?“At the station?”
– Не в станции, а у Пластуновых, на постоялом дворе, вольная значит станция.“Not at the posting‐station, but at Plastunov’s, at the inn, where they let out horses, too.”
– Знаю; так как же ты говоришь, что много? Где же много? Кто такие? – вскинулся Митя в страшной тревоге при неожиданном известии.“I know. So you say there are a lot of them? How’s that? Who are they?” cried Mitya, greatly dismayed at this unexpected news.
– Да сказывал Тимофей, все господа: из города двое, кто таковы – не знаю, только сказывал Тимофей, двое из здешних господ, да тех двое, будто бы приезжих, а может и еще кто есть, не спросил я его толково. В карты, говорил, стали играть.“Well, Timofey was saying they’re all gentlefolk. Two from our town—who they are I can’t say—and there are two others, strangers, maybe more besides. I didn’t ask particularly. They’ve set to playing cards, so Timofey said.”
– В карты?“Cards?”
– Так вот может и не спят, коли в карты зачали. Думать надо, теперь всего одиннадцатый час в исходе, не более того.“So, maybe they’re not in bed if they’re at cards. It’s most likely not more than eleven.”
– Погоняй, Андрей, погоняй! – нервно вскричал опять Митя.“Quicker, Andrey! Quicker!” Mitya cried again, nervously.
< < < > > >
Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение
https://www.Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.

Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles