Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского
| Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского | The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky |
| Часть 3 | Part 3 |
| КНИГА ВОСЬМАЯ. | Book VIII |
| < < < | > > > |
| Глава VI | Chapter VI |
| – Что это, я вас спрошу, сударь, – помолчав начал снова Андрей, – вот только бы не осердить мне вас, боюсь, барин. | “May I ask you something, sir?” said Andrey, after a pause. “Only I’m afraid of angering you, sir.” |
| – Чего тебе? | “What is it?” |
| – Давеча Федосья Марковна легла вам в ноги, молила, барыню чтобы вам не сгубить и еще кого… так вот, сударь, что везу-то я вас туда… Простите, сударь, меня, так, от совести, может глупо что сказал. | “Why, Fenya threw herself at your feet just now, and begged you not to harm her mistress, and some one else, too … so you see, sir— It’s I am taking you there … forgive me, sir, it’s my conscience … maybe it’s stupid of me to speak of it—” |
| Митя вдруг схватил его сзади за плечи. | Mitya suddenly seized him by the shoulders from behind. |
| – Ты ямщик? ямщик? – начал он исступленно. | “Are you a driver?” he asked frantically. |
| – Ямщик… | “Yes, sir.” |
| – Знаешь ты, что надо дорогу давать. Что ямщик, так уж никому и дороги не дать, дави дескать, я еду! Нет, ямщик, не дави! Нельзя давить человека, нельзя людям жизнь портить; а коли испортил жизнь – наказуй себя… если только испортил, если только загубил кому жизнь – казни себя и уйди. | “Then you know that one has to make way. What would you say to a driver who wouldn’t make way for any one, but would just drive on and crush people? No, a driver mustn’t run over people. One can’t run over a man. One can’t spoil people’s lives. And if you have spoilt a life—punish yourself…. If only you’ve spoilt, if only you’ve ruined any one’s life—punish yourself and go away.” |
| Все это вырвалось у Мити как бы в совершенной истерике. Андрей хоть и подивился на барина, но разговор поддержал. | These phrases burst from Mitya almost hysterically. Though Andrey was surprised at him, he kept up the conversation. |
| – Правда это, батюшка, Дмитрий Федорович, это вы правы, что не надо человека давить, тоже и мучить, равно как и всякую тварь, потому всякая тварь – она тварь созданная, вот хоть бы лошадь, потому другой ломит зря, хоша бы и наш ямщик… И удержу ему нет, так он и прет, прямо тебе так и прет. | “That’s right, Dmitri Fyodorovitch, you’re quite right, one mustn’t crush or torment a man, or any kind of creature, for every creature is created by God. Take a horse, for instance, for some folks, even among us drivers, drive anyhow. Nothing will restrain them, they just force it along.” |
| – Во ад? – перебил вдруг Митя и захохотал своим неожиданным коротким смехом. – Андрей, простая душа, – схватил он опять его крепко за плечи, – говори: попадет Дмитрий Федорович Карамазов во ад али нет, как по-твоему? | “To hell?” Mitya interrupted, and went off into his abrupt, short laugh. “Andrey, simple soul,” he seized him by the shoulders again, “tell me, will Dmitri Fyodorovitch Karamazov go to hell, or not, what do you think?” |
| – Не знаю, голубчик, от вас зависит, потому вы у нас… Видишь, сударь, когда сын божий на кресте был распят и помер, то сошел он со креста прямо во ад и освободил всех грешников, которые мучились. И застонал ад об том, что уж больше, думал, к нему никто теперь не придет, грешников-то. И сказал тогда аду господь: “не стони, аде, ибо приидут к тебе отселева всякие вельможи, управители, главные судьи и богачи, и будешь восполнен так же точно, как был во веки веков, до того времени, пока снова приду”. Это точно, это было такое слово… | “I don’t know, darling, it depends on you, for you are … you see, sir, when the Son of God was nailed on the Cross and died, He went straight down to hell from the Cross, and set free all sinners that were in agony. And the devil groaned, because he thought that he would get no more sinners in hell. And God said to him, then, ‘Don’t groan, for you shall have all the mighty of the earth, the rulers, the chief judges, and the rich men, and shall be filled up as you have been in all the ages till I come again.’ Those were His very words …” |
| – Народная легенда, великолепно! Стегни левую, Андрей! | “A peasant legend! Capital! Whip up the left, Andrey!” |
| – Так вот, сударь, для кого ад назначен, – стегнул Андрей левую, – а вы у нас, сударь, все одно как малый ребенок… так мы вас почитаем… И хоть гневливы вы, сударь, это есть, но за простодушие ваше простит господь. | “So you see, sir, who it is hell’s for,” said Andrey, whipping up the left horse, “but you’re like a little child … that’s how we look on you … and though you’re hasty‐tempered, sir, yet God will forgive you for your kind heart.” |
| – А ты, ты простишь меня, Андрей? | “And you, do you forgive me, Andrey?” |
| – Мне что же вас прощать, вы мне ничего не сделали. | “What should I forgive you for, sir? You’ve never done me any harm.” |
| – Нет, за всех, за всех ты один, вот теперь, сейчас, здесь, на дороге, простишь меня за всех? Говори, душа простолюдина! | “No, for every one, for every one, you here alone, on the road, will you forgive me for every one? Speak, simple peasant heart!” |
| – Ох, сударь! Боязно вас и везти-то, странный какой-то ваш разговор… | “Oh, sir! I feel afraid of driving you, your talk is so strange.” |
| Но Митя не расслышал. Он исступленно молился и дико шептал про себя. | But Mitya did not hear. He was frantically praying and muttering to himself. |
| – Господи, прими меня во всем моем беззаконии, но не суди меня. Пропусти мимо без суда твоего… Не суди, потому что я сам осудил себя; не суди, потому что люблю тебя, господи! Мерзок сам, а люблю тебя: во ад пошлешь, и там любить буду, и оттуда буду кричать, что люблю тебя во веки веков… Но дай и мне долюбить… здесь, теперь долюбить, всего пять часов до горячего луча твоего… Ибо люблю царицу души моей. Люблю и не могу не любить. Сам видишь меня всего. Прискачу, паду пред нею: права ты, что мимо меня прошла… Прощай и забудь твою жертву, не тревожь себя никогда! | “Lord, receive me, with all my lawlessness, and do not condemn me. Let me pass by Thy judgment … do not condemn me, for I have condemned myself, do not condemn me, for I love Thee, O Lord. I am a wretch, but I love Thee. If Thou sendest me to hell, I shall love Thee there, and from there I shall cry out that I love Thee for ever and ever…. But let me love to the end…. Here and now for just five hours … till the first light of Thy day … for I love the queen of my soul … I love her and I cannot help loving her. Thou seest my whole heart…. I shall gallop up, I shall fall before her and say, ‘You are right to pass on and leave me. Farewell and forget your victim … never fret yourself about me!’ ” Akirill.com |
| – Мокрое ! – крикнул Андрей, указывая вперед кнутом. Сквозь бледный мрак ночи зачернелась вдруг твердая масса строений, раскинутых на огромном пространстве. Село Мокрое было в две тысячи душ, но в этот час все оно уже спало, и лишь кое-где из мрака мелькали еще редкие огоньки. | “Mokroe!” cried Andrey, pointing ahead with his whip. Through the pale darkness of the night loomed a solid black mass of buildings, flung down, as it were, in the vast plain. The village of Mokroe numbered two thousand inhabitants, but at that hour all were asleep, and only here and there a few lights still twinkled. |
| – Гони, гони, Андрей, еду! – воскликнул как бы в горячке Митя. | “Drive on, Andrey, I come!” Mitya exclaimed, feverishly. |
| – Не спят! – проговорил опять Андрей, указывая кнутом на постоялый двор Пластуновых, стоявший сейчас же на въезде, и в котором все шесть окон на улицу были ярко освещены. | “They’re not asleep,” said Andrey again, pointing with his whip to the Plastunovs’ inn, which was at the entrance to the village. The six windows, looking on the street, were all brightly lighted up. |
| – Не спят! – радостно подхватил Митя, – греми, Андрей, гони вскачь, звени, подкати с треском. Чтобы знали все, кто приехал! Я еду! Сам еду! – исступленно восклицал Митя. | “They’re not asleep,” Mitya repeated joyously. “Quicker, Andrey! Gallop! Drive up with a dash! Set the bells ringing! Let all know that I have come. I’m coming! I’m coming, too!” |
| Андрей пустил измученную тройку вскачь и действительно с треском подкатил к высокому крылечку и осадил своих запаренных полузадохшихся коней. Митя соскочил с телеги, и как раз хозяин двора, правда уходивший уже спать, полюбопытствовал заглянуть с крылечка, кто это таков так подкатил. | Andrey lashed his exhausted team into a gallop, drove with a dash and pulled up his steaming, panting horses at the high flight of steps. Mitya jumped out of the cart just as the innkeeper, on his way to bed, peeped out from the steps curious to see who had arrived. |
| – Трифон Борисыч, ты? | “Trifon Borissovitch, is that you?” |
| Хозяин нагнулся, вгляделся, стремглав сбежал с крылечка и в подобострастном восторге кинулся к гостю. | The innkeeper bent down, looked intently, ran down the steps, and rushed up to the guest with obsequious delight. |
| – Батюшка, Дмитрий Федорыч! вас ли вновь видим? Этот Трифон Борисыч был плотный и здоровый мужик, среднего роста, с несколько толстоватым лицом, виду строгого и непримиримого, с Мокринскими мужиками особенно, но имевший дар быстро изменять лицо свое на самое подобострастное выражение, когда чуял взять выгоду. Ходил по-русски, в рубахе с косым воротом и в поддевке, имел деньжонки значительные, но мечтал и о высшей роли неустанно. Половина слишком мужиков была у него в когтях, все были ему должны кругом. Он арендовал у помещиков землю и сам покупал, а обрабатывали ему мужики эту землю за долг, из которого никогда не могли выйти. Был он вдов и имел четырех взрослых дочерей; одна была уже вдовой, жила у него с двумя малолетками, ему внучками, и работала на него как поденщица. Другая дочка-мужичка была замужем за чиновником, каким-то выслужившимся писаречком, и в одной из комнат постоялого двора на стенке можно было видеть в числе семейных фотографий, миниатюрнейшего размера, фотографию и этого чиновничка в мундире и в чиновных погонах. Две младшие дочери в храмовой праздник, али отправляясь куда в гости, надевали голубые или зеленые платья, сшитые по модному, с обтяжкою сзади и с аршинным хвостом, но на другой же день утром, как и во всякий день, подымались чем свет и с березовыми вениками в руках выметали горницы, выносили помои и убирали сор после постояльцев. Несмотря на приобретенные уже тысячки, Трифон Борисыч очень любил сорвать с постояльца кутящего и помня, что еще месяца не прошло, как он в одни сутки поживился от Дмитрия Федоровича, во время кутежа его с Грушенькой, двумя сотнями рубликов слишком, если не всеми тремя, встретил его теперь радостно и стремительно, уже по тому одному, как подкатил ко крыльцу его Митя, почуяв снова добычу. | “Dmitri Fyodorovitch, your honor! Do I see you again?” Trifon Borissovitch was a thick‐set, healthy peasant, of middle height, with a rather fat face. His expression was severe and uncompromising, especially with the peasants of Mokroe, but he had the power of assuming the most obsequious countenance, when he had an inkling that it was to his interest. He dressed in Russian style, with a shirt buttoning down on one side, and a full‐skirted coat. He had saved a good sum of money, but was for ever dreaming of improving his position. More than half the peasants were in his clutches, every one in the neighborhood was in debt to him. From the neighboring landowners he bought and rented lands which were worked by the peasants, in payment of debts which they could never shake off. He was a widower, with four grown‐up daughters. One of them was already a widow and lived in the inn with her two children, his grandchildren, and worked for him like a charwoman. Another of his daughters was married to a petty official, and in one of the rooms of the inn, on the wall could be seen, among the family photographs, a miniature photograph of this official in uniform and official epaulettes. The two younger daughters used to wear fashionable blue or green dresses, fitting tight at the back, and with trains a yard long, on Church holidays or when they went to pay visits. But next morning they would get up at dawn, as usual, sweep out the rooms with a birch‐broom, empty the slops, and clean up after lodgers. In spite of the thousands of roubles he had saved, Trifon Borissovitch was very fond of emptying the pockets of a drunken guest, and remembering that not a month ago he had, in twenty‐four hours, made two if not three hundred roubles out of Dmitri, when he had come on his escapade with Grushenka, he met him now with eager welcome, scenting his prey the moment Mitya drove up to the steps. Akirill.com |
| – Батюшка, Дмитрий Федорович, вас ли вновь обретаем? | “Dmitri Fyodorovitch, dear sir, we see you once more!” |
| – Стой, Трифон Борисыч, – начал Митя, – прежде всего самое главное: где она? | “Stay, Trifon Borissovitch,” began Mitya, “first and foremost, where is she?” |
| – Аграфена Александровна? – тотчас понял хозяин, зорко вглядываясь в лицо Мити, – да здесь и она… пребывает… | “Agrafena Alexandrovna?” The inn‐keeper understood at once, looking sharply into Mitya’s face. “She’s here, too …” |
| – С кем, с кем? | “With whom? With whom?” |
| – Гости проезжие-с… Один-то чиновник, надоть быть из поляков, по разговору судя, он-то за ней и послал лошадей отсюдова; а другой с ним товарищ его, али попутчик, кто разберет; по-штатски одеты… | “Some strangers. One is an official gentleman, a Pole, to judge from his speech. He sent the horses for her from here; and there’s another with him, a friend of his, or a fellow traveler, there’s no telling. They’re dressed like civilians.” |
| – Что же кутят? Богачи? | “Well, are they feasting? Have they money?” |
| – Какое кутят! Небольшая величина, Дмитрий Федорович. | “Poor sort of a feast! Nothing to boast of, Dmitri Fyodorovitch.” |
| – Небольшая? Ну, а другие? | “Nothing to boast of? And who are the others?” |
| – Из города эти, двое господ… Из Черней возвращались, да и остались. Один-то, молодой, надоть быть родственник господину Миусову, вот только как звать забыл… а другого надо полагать вы тоже знаете: помещик Максимов, на богомолье, говорит, заехал в монастырь ваш там, да вот с родственником этим молодым господина Миусова и ездит… | “They’re two gentlemen from the town…. They’ve come back from Tcherny, and are putting up here. One’s quite a young gentleman, a relative of Mr. Miüsov, he must be, but I’ve forgotten his name … and I expect you know the other, too, a gentleman called Maximov. He’s been on a pilgrimage, so he says, to the monastery in the town. He’s traveling with this young relation of Mr. Miüsov.” |
| – Только и всех? | “Is that all?” |
| – Только. | “Yes.” |
| – Стой, молчи, Трифон Борисыч, говори теперь самое главное: что она, как она? | “Stay, listen, Trifon Borissovitch. Tell me the chief thing: What of her? How is she?” |
| – Да вот давеча прибыла и сидит с ними. | “Oh, she’s only just come. She’s sitting with them.” |
| – Весела? Смеется? | “Is she cheerful? Is she laughing?” |
| – Нет, кажись не очень смеется… Даже скучная совсем сидит, молодому человеку волосы расчесывала. | “No, I think she’s not laughing much. She’s sitting quite dull. She’s combing the young gentleman’s hair.” |
| – Это поляку, офицеру? | “The Pole—the officer?” |
| – Да какой же он молодой, да и не офицер он вовсе; нет, сударь, не ему, а Миусовскому племяннику этому, молодому-то… вот только имя забыл. | “He’s not young, and he’s not an officer, either. Not him, sir. It’s the young gentleman that’s Mr. Miüsov’s relation … I’ve forgotten his name.” |
| – Калганов? | “Kalganov.” |
| – Именно Калганов. | “That’s it, Kalganov!” |
| – Хорошо, сам решу. В карты играют? | “All right. I’ll see for myself. Are they playing cards?” |
| – Играли, да перестали, чай отпили, наливки чиновник потребовал. | “They have been playing, but they’ve left off. They’ve been drinking tea, the official gentleman asked for liqueurs.” |
| – Стой, Трифон Борисыч, стой, душа, сам решу. Теперь отвечай самое главное: нет цыган? | “Stay, Trifon Borissovitch, stay, my good soul, I’ll see for myself. Now answer one more question: are the gypsies here?” |
| – Цыган теперь вовсе не слышно, Дмитрий Федорович, согнало начальство, а вот жиды здесь есть, на цымбалах играют и на скрипках, в Рождественской, так это можно бы за ними хоша и теперь послать. Прибудут. | “You can’t have the gypsies now, Dmitri Fyodorovitch. The authorities have sent them away. But we’ve Jews that play the cymbals and the fiddle in the village, so one might send for them. They’d come.” |
| – Послать, непременно послать! – вскричал Митя. – А девок можно поднять как тогда, Марью особенно, Степаниду тоже, Арину. Двести рублей за хор! | “Send for them. Certainly send for them!” cried Mitya. “And you can get the girls together as you did then, Marya especially, Stepanida, too, and Arina. Two hundred roubles for a chorus!” |
| – Да за этакие деньги я все село тебе подыму, хоть и полегли теперь дрыхнуть. Да и стоят ли, батюшка Дмитрий Федорович, здешние мужики такой ласки, али вот девки? Этакой подлости да грубости такую сумму определять! Ему ли, нашему мужику, цыгарки курить, а ты им давал. Ведь от него смердит, от разбойника. А девки все, сколько их ни есть, вшивые. Да я своих дочерей тебе даром подыму, не то что за такую сумму, полегли только спать теперь, так я их ногой в спину напинаю да для тебя петь заставлю. Мужиков намедни шампанским поили, э-эх! | “Oh, for a sum like that I can get all the village together, though by now they’re asleep. Are the peasants here worth such kindness, Dmitri Fyodorovitch, or the girls either? To spend a sum like that on such coarseness and rudeness! What’s the good of giving a peasant a cigar to smoke, the stinking ruffian! And the girls are all lousy. Besides, I’ll get my daughters up for nothing, let alone a sum like that. They’ve only just gone to bed, I’ll give them a kick and set them singing for you. You gave the peasants champagne to drink the other day, e—ech!” |
| Трифон Борисыч напрасно сожалел Митю: он тогда у него сам с полдюжины бутылок шампанского утаил, а под столом сторублевую бумажку поднял и зажал себе в кулак. Так и осталась она у него в кулаке. | For all his pretended compassion for Mitya, Trifon Borissovitch had hidden half a dozen bottles of champagne on that last occasion, and had picked up a hundred‐rouble note under the table, and it had remained in his clutches. |
| – Трифон Борисыч, растряс я тогда не одну здесь тысячку. Помнишь? | “Trifon Borissovitch, I sent more than one thousand flying last time I was here. Do you remember?” |
| – Растрясли, голубчик, как вас не вспомнить, три тысячки у нас небось оставили. | “You did send it flying. I may well remember. You must have left three thousand behind you.” |
| – Ну, так и теперь с тем приехал, видишь. | “Well, I’ve come to do the same again, do you see?” |
| И он вынул и поднес к самому носу хозяина свою пачку кредиток. | And he pulled out his roll of notes, and held them up before the innkeeper’s nose. |
| – Теперь слушай и понимай: через час вино придет, закуски, пироги и конфеты, – все тотчас же туда на верх. Этот ящик, что у Андрея, туда тоже сейчас на верх, раскрыть и тотчас же шампанское подавать… А главное – девок, девок, и Марью чтобы непременно… | “Now, listen and remember. In an hour’s time the wine will arrive, savories, pies, and sweets—bring them all up at once. That box Andrey has got is to be brought up at once, too. Open it, and hand champagne immediately. And the girls, we must have the girls, Marya especially.” |
| Он повернулся к телеге и вытащил из-под сиденья свой ящик с пистолетами. | He turned to the cart and pulled out the box of pistols. |
| – Расчет, Андрей, принимай! Вот тебе пятнадцать рублей за тройку, а вот пятьдесят на водку… за готовность, за любовь твою… Помни барина Карамазова! | “Here, Andrey, let’s settle. Here’s fifteen roubles for the drive, and fifty for vodka … for your readiness, for your love…. Remember Karamazov!” |
| – Боюсь я, барин… – заколебался Андрей, – пять рублей на чай пожалуйте, а больше не приму. Трифон Борисыч свидетелем. Уж простите глупое слово мое… | “I’m afraid, sir,” faltered Andrey. “Give me five roubles extra, but more I won’t take. Trifon Borissovitch, bear witness. Forgive my foolish words …” |
| – Чего боишься, – обмерил его взглядом Митя, – ну и чорт с тобой коли так! – крикнул он, бросая ему пять рублей. – Теперь, Трифон Борисыч, проводи меня тихо и дай мне на них на всех перво-на-перво глазком глянуть, так чтоб они меня не заметили. Где они там, в голубой комнате? | “What are you afraid of?” asked Mitya, scanning him. “Well, go to the devil, if that’s it!” he cried, flinging him five roubles. “Now, Trifon Borissovitch, take me up quietly and let me first get a look at them, so that they don’t see me. Where are they? In the blue room?” |
| Трифон Борисыч опасливо поглядел на Митю, но тотчас же послушно исполнил требуемое: осторожно провел его в сени, сам вошел в большую первую комнату, соседнюю с той, в которой сидели гости, и вынес из нее свечу. Затем потихоньку ввел Митю и поставил его в углу, в темноте, откуда бы он мог свободно разглядеть собеседников ими невидимый. Но Митя недолго глядел, да и не мог разглядывать: он увидел ее и сердце его застучало, в глазах помутилось. Она сидела за столом сбоку, в креслах, а рядом с нею, на диване, хорошенький собою и еще очень молодой Калганов; она держала его за руку и, кажется, смеялась, а тот, не глядя на нее, что-то громко говорил, как будто с досадой, сидевшему чрез стол напротив Грушеньки Максимову. Максимов же чему-то очень смеялся. На диване сидел он, а подле дивана, на стуле, у стены, какой-то другой незнакомец. Тот, который сидел на диване развалясь, курил трубку, и у Мити лишь промелькнуло, что это какой-то толстоватый и широколицый человечек, ростом должно быть невысокий и как будто на что-то сердитый. Товарищ же его, другой незнакомец, показался Мите что-то уж чрезвычайно высокого роста; но более он ничего не мог разглядеть. Дух у него захватило. И минуты он не смог выстоять, поставил ящик на комод и прямо, холодея и замирая, направился в голубую комнату к собеседникам. | Trifon Borissovitch looked apprehensively at Mitya, but at once obediently did his bidding. Leading him into the passage, he went himself into the first large room, adjoining that in which the visitors were sitting, and took the light away. Then he stealthily led Mitya in, and put him in a corner in the dark, whence he could freely watch the company without being seen. But Mitya did not look long, and, indeed, he could not see them, he saw her, his heart throbbed violently, and all was dark before his eyes. She was sitting sideways to the table in a low chair, and beside her, on the sofa, was the pretty youth, Kalganov. She was holding his hand and seemed to be laughing, while he, seeming vexed and not looking at her, was saying something in a loud voice to Maximov, who sat the other side of the table, facing Grushenka. Maximov was laughing violently at something. On the sofa sat he, and on a chair by the sofa there was another stranger. The one on the sofa was lolling backwards, smoking a pipe, and Mitya had an impression of a stoutish, broad‐faced, short little man, who was apparently angry about something. His friend, the other stranger, struck Mitya as extraordinarily tall, but he could make out nothing more. He caught his breath. He could not bear it for a minute, he put the pistol‐ case on a chest, and with a throbbing heart he walked, feeling cold all over, straight into the blue room to face the company. |
| – Ай! – взвизгнула в испуге Грушенька, заметив его первая. | “Aie!” shrieked Grushenka, the first to notice him. |
| VII. ПРЕЖНИЙ И БЕССПОРНЫЙ. | Chapter VII. The First And Rightful Lover |
| Митя скорыми и длинными своими шагами подступил вплоть к столу. | With his long, rapid strides, Mitya walked straight up to the table. |
| – Господа, – начал он громко, почти крича, но заикаясь на каждом слове, – я… я ничего! Не бойтесь, – воскликнул он, – я ведь ничего, ничего, – повернулся он вдруг к Грушеньке, которая отклонилась на кресле в сторону Калганова и крепко уцепилась за его руку. – Я… Я тоже еду. Я до утра. Господа, проезжему путешественнику… можно с вами до утра? Только до утра, в последний раз, в этой самой комнате? | “Gentlemen,” he said in a loud voice, almost shouting, yet stammering at every word, “I … I’m all right! Don’t be afraid!” he exclaimed, “I—there’s nothing the matter,” he turned suddenly to Grushenka, who had shrunk back in her chair towards Kalganov, and clasped his hand tightly. “I … I’m coming, too. I’m here till morning. Gentlemen, may I stay with you till morning? Only till morning, for the last time, in this same room?” |
| Это уже он докончил, обращаясь к толстенькому человечку, сидевшему на диване с трубкой. Тот важно отнял от губ своих трубку и строго произнес: | So he finished, turning to the fat little man, with the pipe, sitting on the sofa. The latter removed his pipe from his lips with dignity and observed severely: |
| – Пане, мы здесь приватно. Имеются иные покои. | “Panie, we’re here in private. There are other rooms.” |
| – Да это вы, Дмитрий Федорович, да чего это вы? – отозвался вдруг Калганов, – да садитесь с нами, здравствуйте! | “Why, it’s you, Dmitri Fyodorovitch! What do you mean?” answered Kalganov suddenly. “Sit down with us. How are you?” |
| – Здравствуйте, дорогой человек… и бесценный! Я всегда уважал вас… – радостно и стремительно отозвался Митя, тотчас же протянув ему через стол свою руку. | “Delighted to see you, dear … and precious fellow, I always thought a lot of you.” Mitya responded, joyfully and eagerly, at once holding out his hand across the table. |
| – Ай, как вы крепко пожали! Совсем сломали пальцы, – засмеялся Калганов. | “Aie! How tight you squeeze! You’ve quite broken my fingers,” laughed Kalganov. |
| – Вот он так всегда жмет, всегда так! – весело отозвалась, еще робко улыбаясь, Грушенька, кажется вдруг убедившаяся по виду Мити, что тот не будет буянить, с ужасным любопытством и все еще с беспокойством в него вглядываясь. Было что-то в нем чрезвычайно ее поразившее, да и вовсе не ожидала она от него, что в такую минуту он так войдет и так заговорит. | “He always squeezes like that, always,” Grushenka put in gayly, with a timid smile, seeming suddenly convinced from Mitya’s face that he was not going to make a scene. She was watching him with intense curiosity and still some uneasiness. She was impressed by something about him, and indeed the last thing she expected of him was that he would come in and speak like this at such a moment. |
| – Здравствуйте-с, – сладко отозвался слева и помещик Максимов. Митя бросился и к нему. | “Good evening,” Maximov ventured blandly on the left. Mitya rushed up to him, too. |
| – Здравствуйте, и вы тут, как я рад, что и вы тут! Господа, господа, я… (Он снова обратился к пану с трубкой, видимо принимая его за главного здесь человека.) Я летел… Я хотел последний день и последний час мой провести в этой комнате, в этой самой комнате… где и я обожал… мою царицу!.. Прости, пане! – крикнул он исступленно, – я летел и дал клятву… О, не бойтесь, последняя ночь моя! Выпьем, пане, мировую! Сейчас подадут вино… Я привез вот это. | “Good evening. You’re here, too! How glad I am to find you here, too! Gentlemen, gentlemen, I—” (He addressed the Polish gentleman with the pipe again, evidently taking him for the most important person present.) “I flew here…. I wanted to spend my last day, my last hour in this room, in this very room … where I, too, adored … my queen…. Forgive me, panie,” he cried wildly, “I flew here and vowed— Oh, don’t be afraid, it’s my last night! Let’s drink to our good understanding. They’ll bring the wine at once…. I brought this with me.” |
| (Он вдруг для чего-то вытащил свою пачку кредиток.) – Позволь, пане! Я хочу музыки, грому, гаму, всего что прежде… Но червь, ненужный червь проползет по земле, и его не будет! День моей радости помяну в последнюю ночь мою!.. | (Something made him pull out his bundle of notes.) “Allow me, panie! I want to have music, singing, a revel, as we had before. But the worm, the unnecessary worm, will crawl away, and there’ll be no more of him. I will commemorate my day of joy on my last night.” |
| Он почти задохся; он многое, многое хотел сказать, но выскочили одни странные восклицания. Пан неподвижно смотрел на него, на пачку его кредиток, смотрел на Грушеньку и был в видимом недоумении. | He was almost choking. There was so much, so much he wanted to say, but strange exclamations were all that came from his lips. The Pole gazed fixedly at him, at the bundle of notes in his hand; looked at Grushenka, and was in evident perplexity. |
| – Ежели поволит моя крулева… – начал было он. | “If my suverin lady is permitting—” he was beginning. |
| – Да что крулева, это королева, что ли? – перебила вдруг Грушенька. – И смешно мне на вас, как вы все говорите. Садись, Митя, и что это ты говоришь? Не пугай пожалуста. Не будешь пугать, не будешь? Коли не будешь, так я тебе рада… | “What does ‘suverin’ mean? ‘Sovereign,’ I suppose?” interrupted Grushenka. “I can’t help laughing at you, the way you talk. Sit down, Mitya, what are you talking about? Don’t frighten us, please. You won’t frighten us, will you? If you won’t, I am glad to see you …” |
| – Мне, мне пугать? – вскричал вдруг Митя, вскинув вверх свои руки. – О, идите мимо, проходите, не помешаю!.. – И вдруг он совсем неожиданно для всех и уж конечно для себя самого бросился на стул и залился слезами, отвернув к противоположной стене свою голову, а руками крепко обхватив спинку стула, точно обнимая ее. | “Me, me frighten you?” cried Mitya, flinging up his hands. “Oh, pass me by, go your way, I won’t hinder you!…” And suddenly he surprised them all, and no doubt himself as well, by flinging himself on a chair, and bursting into tears, turning his head away to the opposite wall, while his arms clasped the back of the chair tight, as though embracing it. |
| – Ну вот, ну вот, экой ты! – укоризненно воскликнула Грушенька. – Вот он такой точно ходил ко мне, – вдруг заговорит, а я ничего не понимаю. А один раз так же заплакал, а теперь вот в другой – экой стыд! С чего ты плачешь-то? Было бы еще с чего? – прибавила она вдруг загадочно и с каким-то раздражением напирая на свое словечко. | “Come, come, what a fellow you are!” cried Grushenka reproachfully. “That’s just how he comes to see me—he begins talking, and I can’t make out what he means. He cried like that once before, and now he’s crying again! It’s shameful! Why are you crying? As though you had anything to cry for!” she added enigmatically, emphasizing each word with some irritability. |
| – Я… я не плачу… Ну здравствуйте! – повернулся он в один миг на стуле, и вдруг засмеялся, но не деревянным своим отрывистым смехом, а каким-то неслышным длинным, нервозным и сотрясающимся смехом. | “I … I’m not crying…. Well, good evening!” He instantly turned round in his chair, and suddenly laughed, not his abrupt wooden laugh, but a long, quivering, inaudible nervous laugh. |
| – Ну, вот опять… Ну, развеселись, развеселись! – уговаривала его Грушенька. – Я очень рада, что ты приехал, очень рада, Митя, слышишь ты, что я очень рада? Я хочу, чтоб он сидел здесь с нами, – повелительно обратилась она как бы ко всем, хотя слова ее видимо относились к сидевшему на диване. – Хочу, хочу! А коли он уйдет, так и я уйду, вот что! – прибавила она с загоревшимися вдруг глазами. | “Well, there you are again…. Come, cheer up, cheer up!” Grushenka said to him persuasively. “I’m very glad you’ve come, very glad, Mitya, do you hear, I’m very glad! I want him to stay here with us,” she said peremptorily, addressing the whole company, though her words were obviously meant for the man sitting on the sofa. “I wish it, I wish it! And if he goes away I shall go, too!” she added with flashing eyes. |
| – Что изволит моя царица – то закон! – произнес пан, галантно поцеловав ручку Грушеньки. – Прошу пана до нашей компаньи! – обратился он любезно к Мите. Митя опять привскочил было с видимым намерением снова разразиться тирадой, но вышло другое: | “What my queen commands is law!” pronounced the Pole, gallantly kissing Grushenka’s hand. “I beg you, panie, to join our company,” he added politely, addressing Mitya. Mitya was jumping up with the obvious intention of delivering another tirade, but the words did not come. |
| – Выпьем, пане! – оборвал он вдруг вместо речи. Все рассмеялись. | “Let’s drink, panie,” he blurted out instead of making a speech. Every one laughed. |
| – Господи! а я думал, он опять говорить хочет, – нервозно воскликнула Грушенька. – Слышишь, Митя, – настойчиво прибавила она, – больше не вскакивай, а что шампанского привез, так это славно. Я сама пить буду, а наливки я терпеть не могу. А лучше всего, что сам прикатил, а то скучища… Да ты кутить что ли приехал опять? Да спрячь деньги-то в карман! Откуда столько достал? | “Good heavens! I thought he was going to begin again!” Grushenka exclaimed nervously. “Do you hear, Mitya,” she went on insistently, “don’t prance about, but it’s nice you’ve brought the champagne. I want some myself, and I can’t bear liqueurs. And best of all, you’ve come yourself. We were fearfully dull here…. You’ve come for a spree again, I suppose? But put your money in your pocket. Where did you get such a lot?” |
| Митя, у которого в руке все еще скомканы были кредитки, очень всеми и особенно панами замеченные, быстро и конфузливо сунул их в карман. Он покраснел. В эту самую минуту хозяин принес откупоренную бутылку шампанского на подносе и стаканы. Митя схватил было бутылку, но так растерялся, что забыл, что с ней надо делать. Взял у него ее уже Калганов и разлил за него вино. | Mitya had been, all this time, holding in his hand the crumpled bundle of notes on which the eyes of all, especially of the Poles, were fixed. In confusion he thrust them hurriedly into his pocket. He flushed. At that moment the innkeeper brought in an uncorked bottle of champagne, and glasses on a tray. Mitya snatched up the bottle, but he was so bewildered that he did not know what to do with it. Kalganov took it from him and poured out the champagne. |
| – Да еще, еще бутылку! – закричал Митя хозяину, и, забыв чокнуться с паном, которого так торжественно приглашал выпить с ним мировую, вдруг выпил весь свой стакан один, никого не дождавшись. Все лицо его вдруг изменилось. Вместо торжественного и трагического выражения, с которым он вошел, в нем явилось как бы что-то младенческое. Он вдруг как бы весь смирился и принизился. Он смотрел на всех робко и радостно, часто и нервно хихикая, с благодарным видом виноватой собачонки, которую опять приласкали и опять впустили. Он как будто все забыл и оглядывал всех с восхищением, с детскою улыбкой. На Грушеньку смотрел беспрерывно смеясь и придвинул свой стул вплоть к самому ее креслу. Помаленьку разглядел и обоих панов, хотя еще мало осмыслив их. Пан на диване поражал его своею осанкой, польским акцентом, а главное – трубкой. “Ну что же такое, ну и хорошо, что он курит трубку”, созерцал Митя. Несколько обрюзглое, почти уже сорокалетнее лицо пана с очень маленьким носиком, под которым виднелись два претоненькие востренькие усика, нафабренные и нахальные, не возбудило в Мите тоже ни малейших пока вопросов. Даже очень дрянненький паричек пана, сделанный в Сибири с преглупо зачесанными вперед височками, не поразил особенно Митю: “значит так и надо, коли парик”, блаженно продолжал он созерцать. Другой же пан, сидевший у стены, более молодой, чем пан на диване, смотревший на всю компанию дерзко и задорно и с молчаливым презрением слушавший общий разговор, опять-таки поразил Митю только очень высоким своим ростом, ужасно непропорциональным с паном, сидевшим на диване. “Коли встанет на ноги, будет вершков одиннадцати”, мелькнуло в голове Мити. Мелькнуло у него тоже, что этот высокий пан, вероятно, друг и приспешник пану на диване, как бы “телохранитель его”, и что маленький пан с трубкой конечно командует паном высоким. Но и это все казалось Мите ужасно как хорошо и бесспорно. В маленькой собачке замерло всякое соперничество. В Грушеньке и в загадочном тоне нескольких фраз ее он еще ничего не понял; а понимал лишь, сотрясаясь всем сердцем своим, что она к нему ласкова, что она его “простила”, и подле себя посадила. Он был вне себя от восхищения, увидев, как она хлебнула из стакана вино. Молчание компании как бы вдруг однако поразило его, и он стал обводить всех ожидающими чего-то глазами: “что же мы однако сидим, что же вы ничего не начинаете, господа?” как бы говорил осклабленный взор его. | “Another! Another bottle!” Mitya cried to the innkeeper, and, forgetting to clink glasses with the Pole whom he had so solemnly invited to drink to their good understanding, he drank off his glass without waiting for any one else. His whole countenance suddenly changed. The solemn and tragic expression with which he had entered vanished completely, and a look of something childlike came into his face. He seemed to have become suddenly gentle and subdued. He looked shyly and happily at every one, with a continual nervous little laugh, and the blissful expression of a dog who has done wrong, been punished, and forgiven. He seemed to have forgotten everything, and was looking round at every one with a childlike smile of delight. He looked at Grushenka, laughing continually, and bringing his chair close up to her. By degrees he had gained some idea of the two Poles, though he had formed no definite conception of them yet. The Pole on the sofa struck him by his dignified demeanor and his Polish accent; and, above all, by his pipe. “Well, what of it? It’s a good thing he’s smoking a pipe,” he reflected. The Pole’s puffy, middle‐aged face, with its tiny nose and two very thin, pointed, dyed and impudent‐looking mustaches, had not so far roused the faintest doubts in Mitya. He was not even particularly struck by the Pole’s absurd wig made in Siberia, with love‐locks foolishly combed forward over the temples. “I suppose it’s all right since he wears a wig,” he went on, musing blissfully. The other, younger Pole, who was staring insolently and defiantly at the company and listening to the conversation with silent contempt, still only impressed Mitya by his great height, which was in striking contrast to the Pole on the sofa. “If he stood up he’d be six foot three.” The thought flitted through Mitya’s mind. It occurred to him, too, that this Pole must be the friend of the other, as it were, a “bodyguard,” and no doubt the big Pole was at the disposal of the little Pole with the pipe. But this all seemed to Mitya perfectly right and not to be questioned. In his mood of doglike submissiveness all feeling of rivalry had died away. Grushenka’s mood and the enigmatic tone of some of her words he completely failed to grasp. All he understood, with thrilling heart, was that she was kind to him, that she had forgiven him, and made him sit by her. He was beside himself with delight, watching her sip her glass of champagne. The silence of the company seemed somehow to strike him, however, and he looked round at every one with expectant eyes. “Why are we sitting here though, gentlemen? Why don’t you begin doing something?” his smiling eyes seemed to ask. |
| – Да вот он все врет, и мы тут все смеялись, – начал вдруг Калганов, точно угадав его мысль и показывая на Максимова. | “He keeps talking nonsense, and we were all laughing,” Kalganov began suddenly, as though divining his thought, and pointing to Maximov. |
| Митя стремительно уставился на Калганова и потом тотчас же на Максимова. | Mitya immediately stared at Kalganov and then at Maximov. |
| – Врет? – рассмеялся он своим коротким деревянным смехом, тотчас же чему-то обрадовавшись, – ха-ха! | “He’s talking nonsense?” he laughed, his short, wooden laugh, seeming suddenly delighted at something—“ha ha!” |
| – Да. Представьте, он утверждает, что будто бы вся наша кавалерия в двадцатых годах переженилась на польках; но это ужасный вздор, не правда ли? | “Yes. Would you believe it, he will have it that all our cavalry officers in the twenties married Polish women. That’s awful rot, isn’t it?” |
| – На польках? – подхватил опять Митя и уже в решительном восхищении. | “Polish women?” repeated Mitya, perfectly ecstatic. |
| Калганов очень хорошо понимал отношения Мити к Грушеньке, догадывался и о пане, но его все это не так занимало, даже может быть вовсе не занимало, а занимал его всего более Максимов. Попал он сюда с Максимовым случайно и панов встретил здесь на постоялом дворе в первый раз в жизни. Грушеньку же знал прежде и раз даже был у нее с кем-то; тогда он ей не понравился. Но здесь она очень ласково на него поглядывала; до приезда Мити даже ласкала его, но он как-то оставался бесчувственным. Это был молодой человек, лет не более двадцати, щегольски одетый, с очень милым беленьким личиком и с прекрасными густыми русыми волосами. Но на этом беленьком личике были прелестные светлоголубые глаза, с умным, а иногда и с глубоким выражением, не по возрасту даже, несмотря на то, что молодой человек иногда говорил и смотрел совсем как дитя и нисколько этим не стеснялся, даже сам это сознавая. Вообще он был очень своеобразен, даже капризен, хотя всегда ласков. Иногда в выражении лица его мелькало что-то неподвижное и упрямое: он глядел на вас, слушал, а сам как будто упорно мечтал о чем-то своем. То становился вял и ленив, то вдруг начинал волноваться иногда повидимому от самой пустой причины. Akirill.com | Kalganov was well aware of Mitya’s attitude to Grushenka, and he guessed about the Pole, too, but that did not so much interest him, perhaps did not interest him at all; what he was interested in was Maximov. He had come here with Maximov by chance, and he met the Poles here at the inn for the first time in his life. Grushenka he knew before, and had once been with some one to see her; but she had not taken to him. But here she looked at him very affectionately: before Mitya’s arrival, she had been making much of him, but he seemed somehow to be unmoved by it. He was a boy, not over twenty, dressed like a dandy, with a very charming fair‐ skinned face, and splendid thick, fair hair. From his fair face looked out beautiful pale blue eyes, with an intelligent and sometimes even deep expression, beyond his age indeed, although the young man sometimes looked and talked quite like a child, and was not at all ashamed of it, even when he was aware of it himself. As a rule he was very willful, even capricious, though always friendly. Sometimes there was something fixed and obstinate in his expression. He would look at you and listen, seeming all the while to be persistently dreaming over something else. Often he was listless and lazy, at other times he would grow excited, sometimes, apparently, over the most trivial matters. |
| – Вообразите, я его уже четыре дня вожу с собою, – продолжал он, немного как бы растягивая лениво слова, но безо всякого фатовства, а совершенно натурально. – Помните, с тех пор, как ваш брат его тогда из коляски вытолкнул и он полетел. Тогда он меня очень этим заинтересовал, и я взял его в деревню, а он все теперь врет, так что с ним стыдно. Я его назад везу… | “Only imagine, I’ve been taking him about with me for the last four days,” he went on, indolently drawling his words, quite naturally though, without the slightest affectation. “Ever since your brother, do you remember, shoved him off the carriage and sent him flying. That made me take an interest in him at the time, and I took him into the country, but he keeps talking such rot I’m ashamed to be with him. I’m taking him back.” |
| – Пан польской пани не видзел и муви что быть не могло, – заметил пан с трубкой Максимову. | “The gentleman has not seen Polish ladies, and says what is impossible,” the Pole with the pipe observed to Maximov. |
| Пан с трубкой говорил по-русски порядочно, по крайней мере гораздо лучше, чем представлялся. Русские слова, если и употреблял их, коверкал на польский лад. | He spoke Russian fairly well, much better, anyway, than he pretended. If he used Russian words, he always distorted them into a Polish form. |
| – Да ведь я и сам был женат на польской пани-с, – отхихикнулся в ответ Максимов. | “But I was married to a Polish lady myself,” tittered Maximov. |
| – Ну, так вы разве служили в кавалерии? Ведь это вы про кавалерию говорили. Так разве вы кавалерист? – ввязался сейчас Калганов. | “But did you serve in the cavalry? You were talking about the cavalry. Were you a cavalry officer?” put in Kalganov at once. |
| – Да, конечно, разве он кавалерист? ха-ха! – крикнул Митя, жадно слушавший и быстро переводивший свой вопросительный взгляд на каждого, кто заговорит, точно бог знает что ожидал от каждого услышать. | “Was he a cavalry officer indeed? Ha ha!” cried Mitya, listening eagerly, and turning his inquiring eyes to each as he spoke, as though there were no knowing what he might hear from each. |
| – Нет-с, видите-с, – повернулся к нему Максимов, – я про то-с, что эти там паненки… хорошенькие-с… как оттанцуют с нашим уланом мазурку… как оттанцовала она с ним мазурку, так тотчас и вскочит ему на коленки, как кошечка-с… беленькая-с… а пан-ойц и пани-матка видят и позволяют… и позволяют-с… а улан-то назавтра пойдет и руку предложит… вот-с… и предложит руку, хи-хи! – хихикнул, закончив, Максимов. | “No, you see,” Maximov turned to him. “What I mean is that those pretty Polish ladies … when they danced the mazurka with our Uhlans … when one of them dances a mazurka with a Uhlan she jumps on his knee like a kitten … a little white one … and the pan‐father and pan‐mother look on and allow it…. They allow it … and next day the Uhlan comes and offers her his hand…. That’s how it is … offers her his hand, he he!” Maximov ended, tittering. |
| – Пан лайдак! – проворчал вдруг высокий пан на стуле и переложил ногу на ногу. Мите только бросился в глаза огромный смазной сапог его с толстою и грязною подошвой. Да и вообще оба пана были одеты довольно засаленно. | “The pan is a lajdak!” the tall Pole on the chair growled suddenly and crossed one leg over the other. Mitya’s eye was caught by his huge greased boot, with its thick, dirty sole. The dress of both the Poles looked rather greasy. |
| – Ну, вот и лайдак! Чего он бранится? – рассердилась вдруг Грушенька. | “Well, now it’s lajdak! What’s he scolding about?” said Grushenka, suddenly vexed. |
| – Пани Агриппина, пан видзел в польском краю хлопок, я не шляхетных паней, – заметил пан с трубкой Грушеньке. | “Pani Agrippina, what the gentleman saw in Poland were servant girls, and not ladies of good birth,” the Pole with the pipe observed to Grushenka. |
| – Можешь на то раховаць! – презрительно отрезал высокий пан на стуле. | “You can reckon on that,” the tall Pole snapped contemptuously. |
| – Вот еще! Дайте ему говорить-то! Люди говорят, чего мешать? С ними весело, – огрызнулась Грушенька. | “What next! Let him talk! People talk, why hinder them? It makes it cheerful,” Grushenka said crossly. |
| – Я не мешаю, пани, – значительно заметил пан в паричке с продолжительным взглядом ко Грушеньке и, важно замолчав, снова начал сосать свою трубку. | “I’m not hindering them, pani,” said the Pole in the wig, with a long look at Grushenka, and relapsing into dignified silence he sucked his pipe again. |
| – Да нет, нет, это пан теперь правду сказал, – загорячился опять Калганов, точно бог знает о чем шло дело. – Ведь он в Польше не был, как же он говорит про Польшу? Ведь вы же не в Польше женились, ведь нет? | “No, no. The Polish gentleman spoke the truth.” Kalganov got excited again, as though it were a question of vast import. “He’s never been in Poland, so how can he talk about it? I suppose you weren’t married in Poland, were you?” |
| – Нет-с, в Смоленской губернии-с. А только ее улан еще прежде того вывез-с, супругу-то мою-с, будущую-с, и с пани-маткой, и с тантой, и еще с одною родственницей со взрослым сыном, это уж из самой Польши, из самой… и мне уступил. Это один наш поручик, очень хороший молодой человек. Сначала он сам хотел жениться, да и не женился, потому что она оказалась хромая… | “No, in the Province of Smolensk. Only, a Uhlan had brought her to Russia before that, my future wife, with her mamma and her aunt, and another female relation with a grown‐up son. He brought her straight from Poland and gave her up to me. He was a lieutenant in our regiment, a very nice young man. At first he meant to marry her himself. But he didn’t marry her, because she turned out to be lame.” |
| – Так вы на хромой женились? – воскликнул Калганов. | “So you married a lame woman?” cried Kalganov. |
| – На хромой-с. Это уж они меня оба тогда немножечко обманули и скрыли. Я думал, что она подпрыгивает… она все подпрыгивала, я и думал, что она это от веселости… | “Yes. They both deceived me a little bit at the time, and concealed it. I thought she was hopping; she kept hopping…. I thought it was for fun.” |
| – От радости, что за вас идет? – завопил каким-то детски звонким голосом Калганов. | “So pleased she was going to marry you!” yelled Kalganov, in a ringing, childish voice. |
| – Да-с, от радости-с. А вышло, что совсем от иной причины-с. Потом, когда мы обвенчались, она мне после венца в тот же вечер и призналась, и очень чувствительно извинения просила, чрез лужу, говорит, в молодых годах однажды перескочила и ножку тем повредила, хи-хи!.. | “Yes, so pleased. But it turned out to be quite a different cause. Afterwards, when we were married, after the wedding, that very evening, she confessed, and very touchingly asked forgiveness. ‘I once jumped over a puddle when I was a child,’ she said, ‘and injured my leg.’ He he!” |
| Калганов так и залился самым детским смехом и почти упал на диван. Рассмеялась и Грушенька. Митя же был на верху счастья. | Kalganov went off into the most childish laughter, almost falling on the sofa. Grushenka, too, laughed. Mitya was at the pinnacle of happiness. |
| – Знаете, знаете, это он теперь уже вправду, это он теперь не лжет! – восклицал, обращаясь к Мите, Калганов. – И знаете, он ведь два раза был женат, – это он про первую жену говорит, – а вторая жена его, знаете, сбежала и жива до сих пор, знаете вы это? | “Do you know, that’s the truth, he’s not lying now,” exclaimed Kalganov, turning to Mitya; “and do you know, he’s been married twice; it’s his first wife he’s talking about. But his second wife, do you know, ran away, and is alive now.” |
| – Неужто? – быстро повернулся к Максимову Митя, выразив необыкновенное изумление в лице. | “Is it possible?” said Mitya, turning quickly to Maximov with an expression of the utmost astonishment. |
| – Да-с, сбежала-с, я имел эту неприятность, – скромно подтвердил Максимов. – С одним мусью-с. А главное, всю деревушку мою перво-на-перво на одну себя предварительно отписала. Ты, говорит, человек, образованный, ты и сам найдешь себе кусок. С тем и посадила. Мне раз один почтенный архиерей и заметил: у тебя одна супруга была хромая, а другая уж чресчур легконогая, хи-хи! | “Yes. She did run away. I’ve had that unpleasant experience,” Maximov modestly assented, “with a monsieur. And what was worse, she’d had all my little property transferred to her beforehand. ‘You’re an educated man,’ she said to me. ‘You can always get your living.’ She settled my business with that. A venerable bishop once said to me: ‘One of your wives was lame, but the other was too light‐footed.’ He he!” |
| – Послушайте, послушайте! – так и кипел Калганов, – если он и лжет, – а он часто лжет, – то он лжет единственно, чтобы доставить всем удовольствие: это ведь не подло, не подло? Знаете, я люблю его иногда. Он очень подл, но он натурально подл, а? Как вы думаете? Другой подличает из-за чего-нибудь, чтобы выгоду получить, а он просто, он от натуры… Вообразите, например, он претендует (вчера всю дорогу спорил), что Гоголь в Мертвых Душах это про него сочинил. Помните, там есть помещик Максимов, которого высек Ноздрев и был предан суду: “за нанесение помещику Максимову личной обиды розгами в пьяном виде”, – ну помните? Так что ж, представьте, он претендует, что это он и был, и что это его высекли! Ну может ли это быть? Чичиков ездил, самое позднее, в двадцатых годах, в начале, так что совсем годы не сходятся. Не могли его тогда высечь. Ведь не могли, не могли? | “Listen, listen!” cried Kalganov, bubbling over, “if he’s telling lies—and he often is—he’s only doing it to amuse us all. There’s no harm in that, is there? You know, I sometimes like him. He’s awfully low, but it’s natural to him, eh? Don’t you think so? Some people are low from self‐ interest, but he’s simply so, from nature. Only fancy, he claims (he was arguing about it all the way yesterday) that Gogol wrote Dead Souls about him. Do you remember, there’s a landowner called Maximov in it, whom Nozdryov thrashed. He was charged, do you remember, ‘for inflicting bodily injury with rods on the landowner Maximov in a drunken condition.’ Would you believe it, he claims that he was that Maximov and that he was beaten! Now can it be so? Tchitchikov made his journey, at the very latest, at the beginning of the twenties, so that the dates don’t fit. He couldn’t have been thrashed then, he couldn’t, could he?” |
| Трудно было представить, из-за чего так горячился Калганов, но горячился он искренно. Митя беззаветно входил в его интересы. | It was difficult to imagine what Kalganov was excited about, but his excitement was genuine. Mitya followed his lead without protest. |
| – Ну, да ведь коли высекли! – крикнул он хохоча. | “Well, but if they did thrash him!” he cried, laughing. |
| – Не то чтобы высекли-с, а так, – вставил вдруг Максимов. | “It’s not that they thrashed me exactly, but what I mean is—” put in Maximov. |
| – Как так? Или высекли, или нет? | “What do you mean? Either they thrashed you or they didn’t.” |
| – Ктура годзина, пане? (который час?) – обратился со скучающим видом пан с трубкой к высокому пану на стуле. Тот вскинул в ответ плечами: часов у них у обоих не было. | “What o’clock is it, panie?” the Pole, with the pipe, asked his tall friend, with a bored expression. The other shrugged his shoulders in reply. Neither of them had a watch. |
| – Отчего не поговорить? Дайте и другим говорить. Коли вам скучно, так другие и не говори, – вскинулась опять Грушенька, видимо нарочно привязываясь. У Мити как бы в первый раз что-то промелькнуло в уме. На этот раз пан ответил уже с видимою раздражительностью: | “Why not talk? Let other people talk. Mustn’t other people talk because you’re bored?” Grushenka flew at him with evident intention of finding fault. Something seemed for the first time to flash upon Mitya’s mind. This time the Pole answered with unmistakable irritability. |
| – Пани, я ниц не мувен против, ниц не поведзялем. (Я не противоречу, я ничего не сказал). | “Pani, I didn’t oppose it. I didn’t say anything.” |
| – Ну да хорошо, а ты рассказывай, – крикнула Грушенька Максимову. – Что ж вы все замолчали? | “All right then. Come, tell us your story,” Grushenka cried to Maximov. “Why are you all silent?” |
| – Да тут и рассказывать-то нечего-с, потому все это одни глупости, – подхватил тотчас Максимов с видимым удовольствием и капельку жеманясь, – да и у Гоголя все это только в виде аллегорическом, потому что все фамилии поставил аллегорические: Ноздрев-то ведь был не Ноздрев, а Носов, а Кувшинников – это уже совсем даже и не похоже, потому что он был Шкворнев. А Фенарди действительно был Фенарди, только не италиянец, а русский, Петров-с, и мамзель Фенарди была хорошенькая-с, и ножки в трико, хорошенькие-с, юпочка коротенькая в блестках, и это она вертелась, да только не четыре часа, а всего только четыре минутки-с… и всех обольстила… | “There’s nothing to tell, it’s all so foolish,” answered Maximov at once, with evident satisfaction, mincing a little. “Besides, all that’s by way of allegory in Gogol, for he’s made all the names have a meaning. Nozdryov was really called Nosov, and Kuvshinikov had quite a different name, he was called Shkvornev. Fenardi really was called Fenardi, only he wasn’t an Italian but a Russian, and Mamsel Fenardi was a pretty girl with her pretty little legs in tights, and she had a little short skirt with spangles, and she kept turning round and round, only not for four hours but for four minutes only, and she bewitched every one…” |
| – Да за что высекли-то, высекли-то тебя за что? – вопил Калганов. | “But what were you beaten for?” cried Kalganov. |
| – За Пирона-с, – ответил Максимов. | “For Piron!” answered Maximov. |
| – За какого Пирона? – крикнул Митя. | “What Piron?” cried Mitya. |
| – За французского известного писателя, Пирона-с. Мы тогда все вино пили в большом обществе, в трактире, на этой самой ярмарке. Они меня и пригласили, а я перво-на-перво стал эпиграммы говорить: “Ты ль это, Буало, какой смешной наряд”. А Буало-то отвечает, что он в маскарад собирается, то есть в баню-с, хи-хи, они и приняли на свой счет. А я поскорее другую сказал, очень известную всем образованным людям, едкую-с: | “The famous French writer, Piron. We were all drinking then, a big party of us, in a tavern at that very fair. They’d invited me, and first of all I began quoting epigrams. ‘Is that you, Boileau? What a funny get‐up!’ and Boileau answers that he’s going to a masquerade, that is to the baths, he he! And they took it to themselves, so I made haste to repeat another, very sarcastic, well known to all educated people: |
| Ты Сафо, я Фаон, об этом я не спорю, | Yes, Sappho and Phaon are we! |
| Но к моему ты горю | But one grief is weighing on me. |
| Пути не знаешь к морю. Они еще пуще обиделись и начали меня неприлично за это ругать, а я как раз, на беду себе, чтобы поправить обстоятельства, тут и рассказал очень образованный анекдот про Пирона, как его не приняли во французскую академию, а он, чтоб отмстить, написал свою эпитафию для надгробного камня: | You don’t know your way to the sea! They were still more offended and began abusing me in the most unseemly way for it. And as ill‐luck would have it, to set things right, I began telling a very cultivated anecdote about Piron, how he was not accepted into the French Academy, and to revenge himself wrote his own epitaph: |
| Ci-git Piron qui ne fut rien | Ci‐gît Piron qui ne fut rien, |
| Pas meme academicien. Они взяли да меня и высекли. | Pas même académicien. They seized me and thrashed me.” |
| – Да за что же, за что? | “But what for? What for?” |
| – За образование мое. Мало ли из-за чего люди могут человека высечь, – кротко и нравоучительно заключил Максимов. | “For my education. People can thrash a man for anything,” Maximov concluded, briefly and sententiously. |
| – Э, полно, скверно все это, не хочу слушать, я думала, что веселое будет, – оборвала вдруг Грушенька. Митя всполохнулся и тотчас же перестал смеяться. Высокий пан поднялся с места и с высокомерным видом скучающего не в своей компании человека, начал шагать по комнате из угла в угол, заложив за спину руки. | “Eh, that’s enough! That’s all stupid, I don’t want to listen. I thought it would be amusing,” Grushenka cut them short, suddenly. Mitya started, and at once left off laughing. The tall Pole rose upon his feet, and with the haughty air of a man, bored and out of his element, began pacing from corner to corner of the room, his hands behind his back. |
| – Ишь зашагал! – презрительно поглядела на него Грушенька. Митя забеспокоился, к тому же заметил, что пан на диване с раздражительным видом поглядывает на него. | “Ah, he can’t sit still,” said Grushenka, looking at him contemptuously. Mitya began to feel anxious. He noticed besides, that the Pole on the sofa was looking at him with an irritable expression. |
| – Пан, – крикнул Митя, – выпьем, пане! И с другим паном тоже: выпьем, панове! – Он мигом сдвинул три стакана и разлил в них шампанское. | “Panie!” cried Mitya, “let’s drink! and the other pan, too! Let us drink.” In a flash he had pulled three glasses towards him, and filled them with champagne. |
| – За Польшу, панове, пью за вашу Польшу, за польский край! – воскликнул Митя. | “To Poland, panovie, I drink to your Poland!” cried Mitya. |
| – Бардзо ми то мило, пане, выпием (это мне очень приятно, пане, выпьем), – важно и благосклонно проговорил пан на диване и взял свой стакан. | “I shall be delighted, panie,” said the Pole on the sofa, with dignity and affable condescension, and he took his glass. |
| – И другой пан, как его, эй, ясневельможный, бери стакан! – хлопотал Митя. | “And the other pan, what’s his name? Drink, most illustrious, take your glass!” Mitya urged. |
| – Пан Врублевский, – подсказал пан на диване. Пан Врублевский, раскачиваясь, подошел к столу и стоя принял свой стакан. | “Pan Vrublevsky,” put in the Pole on the sofa. Pan Vrublevsky came up to the table, swaying as he walked. |
| – За Польшу, панове, ура! – прокричал Митя, подняв стакан. | “To Poland, panovie!” cried Mitya, raising his glass. “Hurrah!” |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 