Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky Bilingual Book Russian/English Page 19

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Help us, buy us a cup of coffee
Aidez-nous en nous offrant une tasse de café

Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского

Братья Карамазовы. Роман Федора ДостоевскогоThe Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
Часть 3Part 3
КНИГА ВОСЬМАЯ.Book VIII
< < <> > >
Глава VIIChapter VII
Все трое выпили. Митя схватил бутылку и тотчас же налил опять три стакана.All three drank. Mitya seized the bottle and again poured out three glasses.
– Теперь за Россию, панове, и побратаемся!“Now to Russia, panovie, and let us be brothers!”
– Налей и нам, – сказала Грушенька, – за Россию и я хочу пить.“Pour out some for us,” said Grushenka; “I’ll drink to Russia, too!”
– И я, – сказал Калганов.“So will I,” said Kalganov.
– Да и я бы тоже-с… за Россеюшку, старую бабусеньку, – подхихикнул Максимов.“And I would, too … to Russia, the old grandmother!” tittered Maximov.
– Все, все! – восклицал Митя. – Хозяин, еще бутылок!“All! All!” cried Mitya. “Trifon Borissovitch, some more bottles!”
Принесли все три оставшиеся бутылки из привезенных Митей. Митя разлил.The other three bottles Mitya had brought with him were put on the table. Mitya filled the glasses.
– За Россию, ура! – провозгласил он снова. Все, кроме панов, выпили, а Грушенька выпила разом весь свой стакан. Панове же и не дотронулись до своих.“To Russia! Hurrah!” he shouted again. All drank the toast except the Poles, and Grushenka tossed off her whole glass at once. The Poles did not touch theirs.
– Как же вы, панове? – воскликнул Митя. – Так вы так-то? Пан Врублевский взял стакан, поднял его и зычным голосом проговорил:“How’s this, panovie?” cried Mitya, “won’t you drink it?”
Pan Vrublevsky took the glass, raised it and said with a resonant voice:
– За Россию в пределах до семьсот семьдесят второго года!“To Russia as she was before 1772.”
– Ото бардзо пенкне! (Вот так хорошо!), – крикнул другой пан, и оба разом осушили свои стаканы.“Come, that’s better!” cried the other Pole, and they both emptied their glasses at once.
– Дурачье же вы, панове! – сорвалось вдруг у Мити.“You’re fools, you panovie,” broke suddenly from Mitya.
– Па-не!! – прокричали оба пана с угрозою, наставившись на Митю как петухи. Особенно вскипел пан Врублевский.“Panie!” shouted both the Poles, menacingly, setting on Mitya like a couple of cocks. Pan Vrublevsky was specially furious.
– Але не можно не мець слабосьци до своего краю? – возгласил он. (Разве можно не любить своей стороны?)“Can one help loving one’s own country?” he shouted.
– Молчать! Не ссориться! Чтобы не было ccop! – крикнула повелительно Грушенька и стукнула ножкой об пол. Лицо ее загорелось, глаза засверкали. Только что выпитый стакан сказался. Митя страшно испугался.“Be silent! Don’t quarrel! I won’t have any quarreling!” cried Grushenka imperiously, and she stamped her foot on the floor. Her face glowed, her eyes were shining. The effects of the glass she had just drunk were apparent. Mitya was terribly alarmed.
– Панове, простите! это я виноват, я не буду. Врублевский, пан Врублевский, я не буду!..“Panovie, forgive me! It was my fault, I’m sorry. Vrublevsky, panie Vrublevsky, I’m sorry.”
– Да молчи хоть ты-то, садись, экой глупый! – со злобною досадой огрызнулась на него Грушенька.“Hold your tongue, you, anyway! Sit down, you stupid!” Grushenka scolded with angry annoyance.
Все уселись, все примолкли, все смотрели друг на друга.Every one sat down, all were silent, looking at one another.
Akirill.com
– Господа, всему я причиной! – начал опять Митя, ничего не понявший в возгласе Грушеньки; – ну, чего же мы сидим? Ну, чем же нам заняться… чтобы было весело, опять весело?“Gentlemen, I was the cause of it all,” Mitya began again, unable to make anything of Grushenka’s words. “Come, why are we sitting here? What shall we do … to amuse ourselves again?”
– Ах, в самом деле ужасно не весело, – лениво промямлил Калганов.“Ach, it’s certainly anything but amusing!” Kalganov mumbled lazily.
– В банчик бы-с сыграть-с, как давеча… – хихикнул вдруг Максимов.“Let’s play faro again, as we did just now,” Maximov tittered suddenly.
– Банк? Великолепно! – подхватил Митя, – если только панове…“Faro? Splendid!” cried Mitya. “If only the panovie—”
– Пузьно, пане! – как бы нехотя отозвался пан на диване…“It’s lite, panovie,” the Pole on the sofa responded, as it were unwillingly.
– То правда, – поддакнул и пан Врублевский.“That’s true,” assented Pan Vrublevsky.
– Пузьно? Это что такое пузьно? – спросила Грушенька.“Lite? What do you mean by ‘lite’?” asked Grushenka.
– То значи поздно, пани, поздно, час поздний, – разъяснил пан на диване.“Late, pani! ‘a late hour’ I mean,” the Pole on the sofa explained.
– И все-то им поздно, и все-то им нельзя! – почти взвизгнула в досаде Грушенька. – Сами скучные сидят, так и другим, чтобы скучно было. Пред тобой, Митя, они все вот этак молчали и надо мной фуфырились…“It’s always late with them. They can never do anything!” Grushenka almost shrieked in her anger. “They’re dull themselves, so they want others to be dull. Before you came, Mitya, they were just as silent and kept turning up their noses at me.”
– Богиня моя! – крикнул пан на диване, – цо мувишь, то сень стане. Видзен неласкен, и естем смутны. (Вижу нерасположение, оттого я и печальный.) Естем готув (я готов), пане, – докончил он, обращаясь к Мите.“My goddess!” cried the Pole on the sofa, “I see you’re not well‐disposed to me, that’s why I’m gloomy. I’m ready, panie,” added he, addressing Mitya.
– Начинай, пане! – подхватил Митя, выхватывая из кармана свои кредитки и выкладывая из них две сторублевых на стол.“Begin, panie,” Mitya assented, pulling his notes out of his pocket, and laying two hundred‐rouble notes on the table.
– Я тебе много, пан, хочу проиграть. Бери карты, закладывай банк!“I want to lose a lot to you. Take your cards. Make the bank.”
– Карты чтоб от хозяина, пане, – настойчиво и серьезно произнес маленький пан.“We’ll have cards from the landlord, panie,” said the little Pole, gravely and emphatically.
– То найлепши спосуб (самый лучший способ), – поддакнул пан Врублевский.“That’s much the best way,” chimed in Pan Vrublevsky.
– От хозяина? Хорошо, понимаю, пусть от хозяина, это вы хорошо, панове! Карты! – скомандовал Митя хозяину.“From the landlord? Very good, I understand, let’s get them from him. Cards!” Mitya shouted to the landlord.
Хозяин принес нераспечатанную игру карт и объявил Мите, что уж сбираются девки, жидки с цимбалами прибудут тоже вероятно скоро, а что тройка с припасами еще не успела прибыть. Митя выскочил из-за стола и побежал в соседнюю комнату сейчас же распорядиться. Но девок всего пришло только три, да и Марьи еще не было. Да и сам он не знал, как ему распорядиться и зачем он выбежал: велел только достать из ящика гостинцев, леденцов и тягушек и оделить девок. – “Да Андрею водки, водки Андрею! – приказал он на-скоро, – я обидел Андрея!” Тут его вдруг тронул за плечо прибежавший вслед за ним Максимов.The landlord brought in a new, unopened pack, and informed Mitya that the girls were getting ready, and that the Jews with the cymbals would most likely be here soon; but the cart with the provisions had not yet arrived. Mitya jumped up from the table and ran into the next room to give orders, but only three girls had arrived, and Marya was not there yet. And he did not know himself what orders to give and why he had run out. He only told them to take out of the box the presents for the girls, the sweets, the toffee and the fondants. “And vodka for Andrey, vodka for Andrey!” he cried in haste. “I was rude to Andrey!” Suddenly Maximov, who had followed him out, touched him on the shoulder.
– Дайте мне пять рублей, – прошептал он Мите, – я бы тоже в банчик рискнул, хи-хи!“Give me five roubles,” he whispered to Mitya. “I’ll stake something at faro, too, he he!”
– Прекрасно, великолепно! Берите десять, вот! – Он вытащил опять все кредитки из кармана и отыскал десять рублей. – А проиграешь, еще приходи, еще приходи…“Capital! Splendid! Take ten, here!” Again he took all the notes out of his pocket and picked out one for ten roubles. “And if you lose that, come again, come again.”
– Хорошо-с, – радостно прошептал Максимов и побежал в Залу. Воротился тотчас и Митя и извинился, что заставил ждать себя. Паны уже уселись и распечатали игру. Смотрели же гораздо приветливее, почти ласково. Пан на диване закурил новую трубку и приготовился метать; в лице его изобразилась даже некая торжественность.“Very good,” Maximov whispered joyfully, and he ran back again. Mitya, too, returned, apologizing for having kept them waiting. The Poles had already sat down, and opened the pack. They looked much more amiable, almost cordial. The Pole on the sofa had lighted another pipe and was preparing to throw. He wore an air of solemnity.
– На мейсца, панове! – провозгласил пан Врублевский.“To your places, gentlemen,” cried Pan Vrublevsky.
– Нет, я не стану больше играть, – отозвался Калганов, – я давеча уж им проиграл пятьдесят рублей.“No, I’m not going to play any more,” observed Kalganov, “I’ve lost fifty roubles to them just now.”
– Пан был нещенсливый, пан может быть опять щенсливым, – заметил в его сторону пан на диване.“The pan had no luck, perhaps he’ll be lucky this time,” the Pole on the sofa observed in his direction.
– Сколько в банке? Ответный? – горячился Митя.“How much in the bank? To correspond?” asked Mitya.
– Слухам, пане, может сто, може двесьце, сколько ставить будешь.“That’s according, panie, maybe a hundred, maybe two hundred, as much as you will stake.”
– Миллион! – захохотал Митя.“A million!” laughed Mitya.
– Пан капитан может слышал про пана Подвысоцкего?“The Pan Captain has heard of Pan Podvysotsky, perhaps?”
– Какого Подвысоцкого ?“What Podvysotsky?”
– В Варшаве банк ответный ставит кто идет. Приходит Подвысоцкий, видит тысенц злотых, ставит: в[AACUTE]а-банк. Б[AACUTE]нкер муви: “пане Подвысоцки, ставишь злото, чи на гонор?” – На гонор, пане, муви Подвысоцки. – “Тем лепей, пане”. Б[AACUTE]нкер мечет талью, Подвысоцкий берет тысенц злотых. – “Почекай, пане”, муви б[AACUTE]нкер, вынул ящик и дает миллион: “бери, пане, ото есть твой рахунек” (вот твой счет)! Банк был миллионным. – Я не знал того, – муви Подвысоцкий. – “Пане Подвысоцки, – муви б[AACUTE]нкер, – ты ставилэсь на гонор, и мы на гонор”. Подвысоцкий взял миллион.“In Warsaw there was a bank and any one comes and stakes against it. Podvysotsky comes, sees a thousand gold pieces, stakes against the bank. The banker says, ‘Panie Podvysotsky, are you laying down the gold, or must we trust to your honor?’ ‘To my honor, panie,’ says Podvysotsky. ‘So much the better.’ The banker throws the dice. Podvysotsky wins. ‘Take it, panie,’ says the banker, and pulling out the drawer he gives him a million. ‘Take it, panie, this is your gain.’ There was a million in the bank. ‘I didn’t know that,’ says Podvysotsky. ‘Panie Podvysotsky,’ said the banker, ‘you pledged your honor and we pledged ours.’ Podvysotsky took the million.”
– Это не правда, – сказал Калганов.“That’s not true,” said Kalganov.
– Пане Калганов, в шляхетной компании так мувиць не пржистои (в порядочном обществе так не говорят).“Panie Kalganov, in gentlemanly society one doesn’t say such things.”
– Так и отдаст тебе польский игрок миллион! – воскликнул Митя, но тотчас спохватился: – Прости, пане, виновен, вновь виновен, отдаст, отдаст миллион, на гонор, на польску честь! Видишь, как я говорю по-польски, ха-ха! Вот ставлю десять рублей, идет – валет.“As if a Polish gambler would give away a million!” cried Mitya, but checked himself at once. “Forgive me, panie, it’s my fault again, he would, he would give away a million, for honor, for Polish honor. You see how I talk Polish, ha ha! Here, I stake ten roubles, the knave leads.”
– А я рублик на дамочку, на червонную, на хорошенькую. на паненочку, хи-хи! – прохихикал Максимов, выдвинув свою даму, и как бы желая скрыть от всех, придвинулся вплоть к столу и наскоро перекрестился под столом. Митя выиграл. Выиграл и рублик.“And I put a rouble on the queen, the queen of hearts, the pretty little panienotchka, he he!” laughed Maximov, pulling out his queen, and, as though trying to conceal it from every one, he moved right up and crossed himself hurriedly under the table. Mitya won. The rouble won, too.
– Угол! – крикнул Митя.“A corner!” cried Mitya.
– А я опять рублик, я семпелечком, я маленьким, маленьким семпелечком, – блаженно бормотал Максимов в страшной радости, что выиграл рублик.“I’ll bet another rouble, a ‘single’ stake,” Maximov muttered gleefully, hugely delighted at having won a rouble.
– Бита! – крикнул Митя. – Семерку на пе.“Lost!” shouted Mitya. “A ‘double’ on the seven!”
Убили и на пе.The seven too was trumped.
– Перестаньте, – сказал вдруг Калганов.“Stop!” cried Kalganov suddenly.
– На пе, на пе, – удваивал ставки Митя, и что ни ставил на пе – все убивалось. А рублики выигрывали.“Double! Double!” Mitya doubled his stakes, and each time he doubled the stake, the card he doubled was trumped by the Poles. The rouble stakes kept winning.
– На пе, – рявкнул в ярости Митя.“On the double!” shouted Mitya furiously.
– Двесьце проиграл, пане. Еще ставишь двесьце? – осведомился пан на диване.“You’ve lost two hundred, panie. Will you stake another hundred?” the Pole on the sofa inquired.
– Как, двести уж проиграл? Так еще двести! Все двести на пе! – И выхватив из кармана деньги, Митя бросил было двести рублей на даму, как вдруг Калганов накрыл ее рукой:“What? Lost two hundred already? Then another two hundred! All doubles!” And pulling his money out of his pocket, Mitya was about to fling two hundred roubles on the queen, but Kalganov covered it with his hand.
– Довольно! – крикнул он своим звонким голосом.“That’s enough!” he shouted in his ringing voice.
– Что вы это? – уставился на него Митя.“What’s the matter?” Mitya stared at him.
– Довольно, не хочу! Не будете больше играть.“That’s enough! I don’t want you to play any more. Don’t!”
– Почему?“Why?”
– А потому. Плюньте и уйдите, вот почему. Не дам больше играть!“Because I don’t. Hang it, come away. That’s why. I won’t let you go on playing.”
Митя глядел на него в изумлении.Mitya gazed at him in astonishment.
– Брось, Митя, он может правду говорит; и без того много проиграл, – со странною ноткой в голосе произнесла и Грушенька. Оба пана вдруг поднялись с места со страшно обиженным видом.“Give it up, Mitya. He may be right. You’ve lost a lot as it is,” said Grushenka, with a curious note in her voice. Both the Poles rose from their seats with a deeply offended air.
– Жартуешь (шутишь), пане? – проговорил маленький пан, строго осматривая Калганова.“Are you joking, panie?” said the short man, looking severely at Kalganov.
– Як сен поважашь то робиць, пане! (Как вы смеете это делать!) – рявкнул на Калганова и пан Врублевский.“How dare you!” Pan Vrublevsky, too, growled at Kalganov.
– Не сметь, не сметь кричать ! – крикнула Грушенька. – Ах петухи индейские!“Don’t dare to shout like that,” cried Grushenka. “Ah, you turkey‐cocks!”
Митя смотрел на них на всех поочередно; но что-то вдруг поразило его в лице Грушеньки и в тот же миг что-то совсем новое промелькнуло и в уме его, – странная новая мысль!
Akirill.com
Mitya looked at each of them in turn. But something in Grushenka’s face suddenly struck him, and at the same instant something new flashed into his mind—a strange new thought!
– Пани Агриппина! – начал было маленький пан, весь красный от задора, как вдруг Митя, подойдя к нему, хлопнул его по плечу.“Pani Agrippina,” the little Pole was beginning, crimson with anger, when Mitya suddenly went up to him and slapped him on the shoulder.
– Ясновельможный, на два слова.“Most illustrious, two words with you.”
– Чего хцешь, пане? (Что угодно?)“What do you want?”
– В ту комнату, в тот покой, два словечка скажу тебе хороших, самых лучших, останешься доволен.“In the next room, I’ve two words to say to you, something pleasant, very pleasant. You’ll be glad to hear it.”
Маленький пан удивился и опасливо поглядел на Митю. Тотчас же однако согласился, но с непременным условием, чтобы шел с ним и пан Врублевский.The little pan was taken aback and looked apprehensively at Mitya. He agreed at once, however, on condition that Pan Vrublevsky went with them.
– Телохранитель-то? Пусть и он, и его надо! Его даже непременно! – воскликнул Митя. – Марш, панове!“The bodyguard? Let him come, and I want him, too. I must have him!” cried Mitya. “March, panovie!”
– Куда это вы? – тревожно спросила Грушенька.“Where are you going?” asked Grushenka, anxiously.
– В один миг вернемся, – ответил Митя. Какая-то смелость, какая-то неожиданная бодрость засверкала в лице его; совсем не с тем лицом вошел он час назад в эту комнату. Он провел панов в комнатку направо, не в ту, в большую, в которой собирался хор девок и накрывался стол, а в спальную, в которой помещались сундуки, укладки и две большие кровати с ситцевыми подушками горой на каждой. Тут на маленьком тесовом столике в самом углу горела свечка. Пан и Митя расположились у этого столика друг против друга, а огромный пан Врублевский сбоку их, заложив руки за спину. Паны смотрели строго, но с видимым любопытством.“We’ll be back in one moment,” answered Mitya. There was a sort of boldness, a sudden confidence shining in his eyes. His face had looked very different when he entered the room an hour before.
He led the Poles, not into the large room where the chorus of girls was assembling and the table was being laid, but into the bedroom on the right, where the trunks and packages were kept, and there were two large beds, with pyramids of cotton pillows on each. There was a lighted candle on a small deal table in the corner. The small man and Mitya sat down to this table, facing each other, while the huge Vrublevsky stood beside them, his hands behind his back. The Poles looked severe but were evidently inquisitive.
– Чем моген служиць пану? – пролепетал маленький пан.“What can I do for you, panie?” lisped the little Pole.
– А вот чем, пане, я много говорить не буду: вот тебе деньги, – он вытащил свои кредитки: – хочешь три тысячи, бери и уезжай куда знаешь.“Well, look here, panie, I won’t keep you long. There’s money for you,” he pulled out his notes. “Would you like three thousand? Take it and go your way.”
Пан смотрел пытливо, во все глаза, так и впился взглядом в лицо Мити.The Pole gazed open‐eyed at Mitya, with a searching look.
– Тржи тысенцы, пане? – Он переглянулся с Врублевским.“Three thousand, panie?” He exchanged glances with Vrublevsky.
– Тржи, панове, тржи! Слушай, пане, вижу, что ты человек разумный. Бери три тысячи и убирайся ко всем чертям, да и Врублевского с собой захвати – слышишь это? Но сейчас же, сию же минуту, и это навеки, понимаешь, пане, навеки вот в эту самую дверь и выйдешь. У тебя что там: пальто, шуба? Я тебе вынесу. Сию же секунду тройку тебе заложат и – до видзенья, пане! А?“Three, panovie, three! Listen, panie, I see you’re a sensible man. Take three thousand and go to the devil, and Vrublevsky with you—d’you hear? But, at once, this very minute, and for ever. You understand that, panie, for ever. Here’s the door, you go out of it. What have you got there, a great‐coat, a fur coat? I’ll bring it out to you. They’ll get the horses out directly, and then—good‐by, panie!”
Митя уверенно ждал ответа. Он не сомневался. Нечто чрезвычайно решительное мелькнуло в лице пана.Mitya awaited an answer with assurance. He had no doubts. An expression of extraordinary resolution passed over the Pole’s face.
– А рубли, пане?“And the money, panie?”
– Рубли-то, вот как, пане: пятьсот рублей сию минуту тебе на извозчика и в задаток, а две тысячи пятьсот завтра в городе – честью клянусь, будут, достану из-под земли! – крикнул Митя.“The money, panie? Five hundred roubles I’ll give you this moment for the journey, and as a first installment, and two thousand five hundred to‐ morrow, in the town—I swear on my honor, I’ll get it, I’ll get it at any cost!” cried Mitya.
Поляки переглянулись опять. Лицо пана стало изменяться к худшему.The Poles exchanged glances again. The short man’s face looked more forbidding.
– Семьсот, семьсот, а не пятьсот, сейчас, сию минуту в руки! – надбавил Митя, почувствовав нечто нехорошее. – Чего ты, пан? Не веришь? Не все же три тысячи дать тебе сразу. Я дам, а ты и воротишься к ней завтра же… Да теперь и нет у меня всех трех тысяч, у меня в городе дома лежат, – лепетал Митя, труся и падая духом с каждым своим словом, – ей богу лежат, спрятаны…“Seven hundred, seven hundred, not five hundred, at once, this minute, cash down!” Mitya added, feeling something wrong. “What’s the matter, panie? Don’t you trust me? I can’t give you the whole three thousand straight off. If I give it, you may come back to her to‐morrow…. Besides, I haven’t the three thousand with me. I’ve got it at home in the town,” faltered Mitya, his spirit sinking at every word he uttered. “Upon my word, the money’s there, hidden.”
В один миг чувство необыкновенного собственного достоинства засияло в лице маленького пана:In an instant an extraordinary sense of personal dignity showed itself in the little man’s face.
– Чи не потшебуешь еще чего? – спросил он иронически. – Пфе! А пфе! (стыд, срам!) – И он плюнул. Плюнул и пан Врублевский.“What next?” he asked ironically. “For shame!” and he spat on the floor. Pan Vrublevsky spat too.
– Это ты оттого плюешься, пане, – проговорил Митя как отчаянный, поняв, что все кончилось, – оттого что от Грушеньки думаешь больше тяпнуть. Каплуны вы оба, вот что!“You do that, panie,” said Mitya, recognizing with despair that all was over, “because you hope to make more out of Grushenka? You’re a couple of capons, that’s what you are!”
– Естем до живого доткнентным! (Я оскорблен до последней степени) – раскраснелся вдруг маленький пан как рак и живо, в страшном негодовании, как бы не желая больше ничего слушать, вышел из комнаты. За ним, раскачиваясь, последовал и Врублевский, а за ними уж и Митя, сконфуженный и опешенный. Он боялся Грушеньки, он предчувствовал, что пан сейчас раскричится. Так и случилось. Пан вошел в залу и театрально встал пред Грушенькой.“This is a mortal insult!” The little Pole turned as red as a crab, and he went out of the room, briskly, as though unwilling to hear another word. Vrublevsky swung out after him, and Mitya followed, confused and crestfallen. He was afraid of Grushenka, afraid that the pan would at once raise an outcry. And so indeed he did. The Pole walked into the room and threw himself in a theatrical attitude before Grushenka.
– Пани Агриппина, естем до живего доткнентным! – воскликнул было он, но Грушенька как бы вдруг потеряла всякое терпение, точно тронули ее по самому больному месту.“Pani Agrippina, I have received a mortal insult!” he exclaimed. But Grushenka suddenly lost all patience, as though they had wounded her in the tenderest spot.
– По-русски, говори по-русски, чтобы ни одного слова польского не было! – закричала она на него. – Говорил же прежде по-русски, неужели забыл в пять лет! – Она вся покраснела от гнева.“Speak Russian! Speak Russian!” she cried, “not another word of Polish! You used to talk Russian. You can’t have forgotten it in five years.” She was red with passion.
– Пани Агриппина…“Pani Agrippina—”
– Я Аграфена, я Грушенька, говори по-русски или слушать не хочу! – Пан запыхтел от гонора и, ломая русскую речь, быстро и напыщенно произнес:“My name’s Agrafena, Grushenka, speak Russian or I won’t listen!” The Pole gasped with offended dignity, and quickly and pompously delivered himself in broken Russian:
– Пани Аграфена, я пшиехал забыть старое и простить его, забыть, что было допрежь сегодня…“Pani Agrafena, I came here to forget the past and forgive it, to forget all that has happened till to‐day—”
– Как простить? Это меня-то ты приехал простить? – перебила Грушенька и вскочила с места.“Forgive? Came here to forgive me?” Grushenka cut him short, jumping up from her seat.
– Так есть, пани (точно так, пани), я не малодушны, я великодушны. Но я былем здзивены (был удивлен), когда видел твоих любовников. Пан Митя в том покое давал мне тржи тысенцы, чтоб я отбыл. Я плюнул пану в физию.“Just so, pani, I’m not pusillanimous, I’m magnanimous. But I was astounded when I saw your lovers. Pan Mitya offered me three thousand, in the other room to depart. I spat in the pan’s face.”
– Как? Он тебе деньги за меня давал? – истерически вскричала Грушенька. – Правда, Митя? Да как ты смел! Разве я продажная?“What? He offered you money for me?” cried Grushenka, hysterically. “Is it true, Mitya? How dare you? Am I for sale?”
– Пане, пане, – возопил Митя, – она чиста и сияет, и никогда я не был ее любовником! Это ты соврал…“Panie, panie!” yelled Mitya, “she’s pure and shining, and I have never been her lover! That’s a lie….”
– Как смеешь ты меня пред ним защищать. – вопила Грушенька, – не из добродетели я чиста была и не потому что Кузьмы боялась, а чтобы пред ним гордой быть и чтобы право иметь ему подлеца сказать, когда встречу. Да неужто ж он с тебя денег не взял?“How dare you defend me to him?” shrieked Grushenka. “It wasn’t virtue kept me pure, and it wasn’t that I was afraid of Kuzma, but that I might hold up my head when I met him, and tell him he’s a scoundrel. And he did actually refuse the money?”
– Да брал же, брал! – воскликнул Митя, – да только все три тысячи разом захотел, а я всего семьсот задатку давал.“He took it! He took it!” cried Mitya; “only he wanted to get the whole three thousand at once, and I could only give him seven hundred straight off.”
– Ну и понятно: прослышал, что у меня деньги есть, а потому и приехал венчаться!“I see: he heard I had money, and came here to marry me!”
– Пани Агриппина, – закричал пан, – я рыцарь, я шляхтич, а не лайдак! Я пшибыл взять тебя в супругу, а вижу нову пани, не ту, что прежде, а упарту и без встыду (своенравную и бесстыдную).“Pani Agrippina!” cried the little Pole. “I’m—a knight, I’m—a nobleman, and not a lajdak. I came here to make you my wife and I find you a different woman, perverse and shameless.”
– А и убирайся откуда приехал! Велю тебя сейчас прогнать и прогонят! – крикнула в исступлении Грушенька. – Дура, дура была я, что пять лет себя мучила! Да и не за него себя мучила вовсе, я со злобы себя мучила! Да и не он это вовсе! Разве он был такой? Это отец его какой-то! Это где ты парик-то себе заказал? Тот был сокол, а это селезень. Тот смеялся и мне песни пел… А я-то, я-то пять лет слезами заливалась, проклятая я дура, низкая я, бесстыжая!“Oh, go back where you came from! I’ll tell them to turn you out and you’ll be turned out,” cried Grushenka, furious. “I’ve been a fool, a fool, to have been miserable these five years! And it wasn’t for his sake, it was my anger made me miserable. And this isn’t he at all! Was he like this? It might be his father! Where did you get your wig from? He was a falcon, but this is a gander. He used to laugh and sing to me…. And I’ve been crying for five years, damned fool, abject, shameless I was!”
Она упала на свое кресло и закрыла лицо ладонями. В эту минуту вдруг раздался в соседней комнате слева хор собравшихся наконец Мокринских девок, – залихватская плясовая песня.She sank back in her low chair and hid her face in her hands. At that instant the chorus of Mokroe began singing in the room on the left—a rollicking dance song.
– То есть содом! – взревел вдруг пан Врублевский. – Хозяин, прогони бесстыжих!“A regular Sodom!” Vrublevsky roared suddenly. “Landlord, send the shameless hussies away!”
Хозяин, который давно уже с любопытством заглядывал в дверь, слыша крик и чуя, что гости перессорились, тотчас явился в комнату.The landlord, who had been for some time past inquisitively peeping in at the door, hearing shouts and guessing that his guests were quarreling, at once entered the room.
– Ты чего кричишь, глотку рвешь? – обратился он к Врублевскому с какою-то непонятною даже невежливостью.“What are you shouting for? D’you want to split your throat?” he said, addressing Vrublevsky, with surprising rudeness.
– Скотина! – заорал было пан Врублевский.“Animal!” bellowed Pan Vrublevsky.
– Скотина? А ты в какие карты сейчас играл? Я подал тебе колоду, а ты мои спрятал! Ты в поддельные карты играл! Я тебя за поддельные карты в Сибирь могу упрятать, знаешь ты это, потому оно все одно что бумажки поддельные… – И, подойдя к дивану, он засунул пальцы между спинкой и подушкой дивана и вытащил оттуда нераспечатанную колоду карт.“Animal? And what sort of cards were you playing with just now? I gave you a pack and you hid it. You played with marked cards! I could send you to Siberia for playing with false cards, d’you know that, for it’s just the same as false banknotes….” And going up to the sofa he thrust his fingers between the sofa back and the cushion, and pulled out an unopened pack of cards.
– Вот она моя колода, не распечатана! – Он поднял ее и показал всем кругом: – я ведь видел оттелева, как он мою колоду сунул в щель, а своей подменил, – шильник ты этакой, а не пан!“Here’s my pack unopened!”
He held it up and showed it to all in the room. “From where I stood I saw him slip my pack away, and put his in place of it—you’re a cheat and not a gentleman!”
– А я видел, как тот пан два раза передернул, – крикнул Калганов.“And I twice saw the pan change a card!” cried Kalganov.
– Ах как стыдно, ах как стыдно! – воскликнула Грушенька, сплеснув руками, и воистину покраснела от стыда. – Господи, экой, экой стал человек!“How shameful! How shameful!” exclaimed Grushenka, clasping her hands, and blushing for genuine shame. “Good Lord, he’s come to that!”
– И я это думал. – крикнул Митя. Но не успел он это выговорить, как пан Врублевский, сконфуженный и взбешенный, обратясь ко Грушеньке и грозя ей кулаком, закричал:“I thought so, too!” said Mitya. But before he had uttered the words, Vrublevsky, with a confused and infuriated face, shook his fist at Grushenka, shouting:
– Публична шельма! – Но не успел он и воскликнуть, как Митя бросился на него, обхватил его обеими руками, поднял на воздух и в один миг вынес его из залы в комнату направо, в которую сейчас только водил их обоих.“You low harlot!”
Mitya flew at him at once, clutched him in both hands, lifted him in the air, and in one instant had carried him into the room on the right, from which they had just come.
– Я его там на пол положил! – возвестил он, тотчас же возвратившись и задыхаясь от волнения, – дерется каналья, небось не придет оттуда!.. – Он запер одну половинку двери и, держа настежь другую, воскликнул к маленькому пану:“I’ve laid him on the floor, there,” he announced, returning at once, gasping with excitement. “He’s struggling, the scoundrel! But he won’t come back, no fear of that!…” He closed one half of the folding doors, and holding the other ajar called out to the little Pole:
– Ясневельможный, не угодно ли туда же? Пшепрашам!“Most illustrious, will you be pleased to retire as well?”
– Батюшка, Митрий Федорович, – возгласил Трифон Борисыч, – да отбери ты у них деньги-то, то, что им проиграл! Ведь все равно что воровством с тебя взяли.“My dear Dmitri Fyodorovitch,” said Trifon Borissovitch, “make them give you back the money you lost. It’s as good as stolen from you.”
– Я свои пятьдесят рублей не хочу отбирать, – отозвался вдруг Калганов.“I don’t want my fifty roubles back,” Kalganov declared suddenly.
– И я свои двести, и я не хочу! – воскликнул Митя, – ни за что не отберу, пусть ему в утешенье останутся.“I don’t want my two hundred, either,” cried Mitya, “I wouldn’t take it for anything! Let him keep it as a consolation.”
– Славно, Митя! Молодец, Митя! – крикнула Грушенька, и страшно злобная нотка прозвенела в ее восклицании. Маленький пан, багровый от ярости, но нисколько не потерявший своей сановитости, направился было к двери, но остановился и вдруг проговорил, обращаясь ко Грушеньке:“Bravo, Mitya! You’re a trump, Mitya!” cried Grushenka, and there was a note of fierce anger in the exclamation. The little pan, crimson with fury but still mindful of his dignity, was making for the door, but he stopped short and said suddenly, addressing Grushenka:
– Пани, ежели хцешь исьць за мною, идзьмы, если не – бывай здрова! (Пани, если хочешь идти за мной – пойдем, а если нет – то прощай!)“Pani, if you want to come with me, come. If not, good‐by.”
Akirill.com
И важно, пыхтя от негодования и амбиции, прошел в дверь. Человек был с характером: он еще после всего происшедшего не терял надежды, что пани пойдет за ним, – до того ценил себя. Митя прихлопнул за ним дверь.And swelling with indignation and importance he went to the door. This was a man of character: he had so good an opinion of himself that after all that had passed, he still expected that she would marry him. Mitya slammed the door after him.
– Заприте их на ключ, – сказал Калганов. Но замок щелкнул с их стороны, они заперлись сами.“Lock it,” said Kalganov. But the key clicked on the other side, they had locked it from within.
– Славно! – злобно и беспощадно крикнула опять Грушенька, – Славно! Туда и дорога!“That’s capital!” exclaimed Grushenka relentlessly. “Serve them right!”
VIII. БРЕД.Chapter VIII. Delirium
Началась почти оргия, пир на весь мир. Грушенька закричала первая, чтоб ей дали вина: “Пить хочу, совсем пьяная хочу напиться, чтобы как прежде, помнишь, Митя, помнишь, как мы здесь тогда спознавались!” Сам же Митя был как в бреду и предчувствовал “свое счастье”. Грушенька его впрочем от себя беспрерывно отгоняла: “Ступай, веселись, скажи им, чтобы плясали, чтобы все веселились, “ходи изба, ходи печь”, как тогда, как тогда!” – продолжала она восклицать. Была она ужасно возбуждена. И Митя бросался распоряжаться. Хор собрался в соседней комнате. Та же комната, в которой до сих пор сидели, была к тому же и тесна, разгорожена надвое ситцевою занавеской, за которою опять-таки помещалась огромная кровать с пухлою периной и с такими же ситцевыми подушками горкой. Да и во всех четырех “чистых” комнатах этого дома везде были кровати. Грушенька расположилась в самых дверях, Митя ей принес сюда кресло: так же точно сидела она и “тогда”, в день их первого здесь кутежа, и смотрела отсюда на хор и на пляску. Девки собрались все тогдашние же; жидки со скрипками и цитрами тоже прибыли, а наконец-то прибыл и столь ожидаемый воз на тройке с винами и припасами. Митя суетился. В комнату входили глядеть и посторонние, мужики и бабы, уже спавшие, но пробудившиеся и почуявшие небывалое угощение, как и месяц назад. Митя здоровался и обнимался со знакомыми, припоминал лица, откупоривал бутылки и наливал всем кому попало. На шампанское зарились очень только девки, мужикам же нравился больше ром и коньяк и особенно горячий пунш. Митя распорядился, чтобы был сварен шоколад на всех девок и чтобы не переводились всю ночь и кипели три самовара для чаю и пунша на всякого приходящего: кто хочет, пусть и угощается. Одним словом, началось нечто беспорядочное и нелепое, но Митя был как бы в своем родном элементе, и чем нелепее все становилось, тем больше он оживлялся духом. Попроси у него какой-нибудь мужик в те минуты денег, он тотчас же вытащил бы всю свою пачку и стал бы раздавать направо и налево без счету. Вот почему, вероятно, чтоб уберечь Митю, сновал кругом его почти безотлучно хозяин, Трифон Борисыч, совсем уж кажется раздумавший ложиться спать в эту ночь, пивший однако мало (всего только выкушал один стаканчик пунша) и зорко наблюдавший по-своему за интересами Мити. В нужные минуты он ласково и подобострастно останавливал его и уговаривал, не давал ему оделять как “тогда” мужиков “цыгарками и ренским вином” и, боже сохрани, деньгами, и очень негодовал на то, что девки пьют ликер и едят конфеты: “Вшивость лишь одна, Митрий Федорович, – говорил он; – я их коленком всякую напинаю, да еще за честь почитать прикажу, – вот они какие!” Митя еще раз вспомянул про Андрея и велел послать ему пуншу: – “Я его давеча обидел”, – повторял он ослабевшим и умиленным голосом. Калганов не хотел было пить, и хор девок ему сначала не понравился очень, но, выпив еще бокала два шампанского, страшно развеселился, шагал по комнатам, смеялся и все и всех хвалил, и песни, и музыку. Максимов, блаженный и пьяненький, не покидал его. Грушенька, тоже начинавшая хмелеть, указывала на Калганова Мите: “Какой он миленький, какой чудесный мальчик!” И Митя с восторгом бежал целоваться с Калгановым и Максимовым. О, он многое предчувствовал: ничего еще она ему не сказала такого и даже видимо нарочно задерживала сказать, изредка только поглядывая на него ласковым, но горячим глазком. Наконец она вдруг схватила его крепко за руку и с силой притянула к себе. Сама она сидела тогда в креслах у дверей.What followed was almost an orgy, a feast to which all were welcome. Grushenka was the first to call for wine. “I want to drink. I want to be quite drunk, as we were before. Do you remember, Mitya, do you remember how we made friends here last time!” Mitya himself was almost delirious, feeling that his happiness was at hand. But Grushenka was continually sending him away from her.
“Go and enjoy yourself. Tell them to dance, to make merry, ‘let the stove and cottage dance’; as we had it last time,” she kept exclaiming. She was tremendously excited. And Mitya hastened to obey her. The chorus were in the next room. The room in which they had been sitting till that moment was too small, and was divided in two by cotton curtains, behind which was a huge bed with a puffy feather mattress and a pyramid of cotton pillows. In the four rooms for visitors there were beds. Grushenka settled herself just at the door. Mitya set an easy chair for her. She had sat in the same place to watch the dancing and singing “the time before,” when they had made merry there. All the girls who had come had been there then; the Jewish band with fiddles and zithers had come, too, and at last the long expected cart had arrived with the wines and provisions.
Mitya bustled about. All sorts of people began coming into the room to look on, peasants and their women, who had been roused from sleep and attracted by the hopes of another marvelous entertainment such as they had enjoyed a month before. Mitya remembered their faces, greeting and embracing every one he knew. He uncorked bottles and poured out wine for every one who presented himself. Only the girls were very eager for the champagne. The men preferred rum, brandy, and, above all, hot punch. Mitya had chocolate made for all the girls, and ordered that three samovars should be kept boiling all night to provide tea and punch for everyone to help himself.
An absurd chaotic confusion followed, but Mitya was in his natural element, and the more foolish it became, the more his spirits rose. If the peasants had asked him for money at that moment, he would have pulled out his notes and given them away right and left. This was probably why the landlord, Trifon Borissovitch, kept hovering about Mitya to protect him. He seemed to have given up all idea of going to bed that night; but he drank little, only one glass of punch, and kept a sharp look‐out on Mitya’s interests after his own fashion. He intervened in the nick of time, civilly and obsequiously persuading Mitya not to give away “cigars and Rhine wine,” and, above all, money to the peasants as he had done before. He was very indignant, too, at the peasant girls drinking liqueur, and eating sweets.
“They’re a lousy lot, Dmitri Fyodorovitch,” he said. “I’d give them a kick, every one of them, and they’d take it as an honor—that’s all they’re worth!”
Mitya remembered Andrey again, and ordered punch to be sent out to him. “I was rude to him just now,” he repeated with a sinking, softened voice. Kalganov did not want to drink, and at first did not care for the girls’ singing; but after he had drunk a couple of glasses of champagne he became extraordinarily lively, strolling about the room, laughing and praising the music and the songs, admiring every one and everything. Maximov, blissfully drunk, never left his side. Grushenka, too, was beginning to get drunk. Pointing to Kalganov, she said to Mitya:
“What a dear, charming boy he is!”
And Mitya, delighted, ran to kiss Kalganov and Maximov. Oh, great were his hopes! She had said nothing yet, and seemed, indeed, purposely to refrain from speaking. But she looked at him from time to time with caressing and passionate eyes. At last she suddenly gripped his hand and drew him vigorously to her. She was sitting at the moment in the low chair by the door.
– Как это ты давеча вошел-то, а? Как ты вошел-то!.. я так испугалась. Как же ты меня ему уступить-то хотел, а? Неужто хотел?“How was it you came just now, eh? Have you walked in!… I was frightened. So you wanted to give me up to him, did you? Did you really want to?”
– Счастья твоего губить не хотел! – в блаженстве лепетал ей Митя. Но ей и не надо было его ответа:“I didn’t want to spoil your happiness!” Mitya faltered blissfully. But she did not need his answer.
– Ну, ступай… веселись, – отгоняла она его опять, – да не плачь, опять позову.“Well, go and enjoy yourself …” she sent him away once more.
И он убегал, а она принималась опять слушать песни и глядеть на пляску, следя за ним взглядом, где бы он ни был, но через четверть часа опять подзывала его, и он опять прибегал.“Don’t cry, I’ll call you back again.” He would run away, and she listened to the singing and looked at the dancing, though her eyes followed him wherever he went. But in another quarter of an hour she would call him once more and again he would run back to her.
– Ну, садись теперь подле, рассказывай, как ты вчера обо мне услышал, что я сюда поехала; от кого от первого узнал?“Come, sit beside me, tell me, how did you hear about me, and my coming here yesterday? From whom did you first hear it?”
И Митя начинал все рассказывать, бессвязно, беспорядочно, горячо, но странно однако же рассказывал, часто вдруг хмурил брови и обрывался.And Mitya began telling her all about it, disconnectedly, incoherently, feverishly. He spoke strangely, often frowning, and stopping abruptly.
– Чего ты хмуришься-то? – спрашивала она.“What are you frowning at?” she asked.
– Ничего… одного больного там оставил. Кабы выздоровел, кабы знал, что выздоровеет, десять бы лет сейчас моих отдал!“Nothing…. I left a man ill there. I’d give ten years of my life for him to get well, to know he was all right!”
– Ну, бог с ним, коли больной. Так неужто ты хотел завтра застрелить себя, экой глупый, да из за чего? Я вот этаких как ты безрассудных люблю, – лепетала она ему немного отяжелевшим языком. – Так ты для меня на все пойдешь? А? И неужто ж ты, дурачек, вправду хотел завтра застрелиться! Нет, погоди пока, завтра я тебе может одно словечко скажу… не сегодня скажу, а завтра. А ты бы хотел сегодня? Нет, я сегодня не хочу… Ну ступай, ступай теперь, веселись.“Well, never mind him, if he’s ill. So you meant to shoot yourself to‐ morrow! What a silly boy! What for? I like such reckless fellows as you,” she lisped, with a rather halting tongue. “So you would go any length for me, eh? Did you really mean to shoot yourself to‐morrow, you stupid? No, wait a little. To‐morrow I may have something to say to you…. I won’t say it to‐day, but to‐morrow. You’d like it to be to‐day? No, I don’t want to to‐day. Come, go along now, go and amuse yourself.”
Раз однако она подозвала его как бы в недоумении и озабоченно.Once, however, she called him, as it were, puzzled and uneasy.
– Чего тебе грустно? Я вижу, тебе грустно… Нет, уж я вижу, – прибавила она, зорко вглядываясь в его глаза. – Хоть ты там и целуешься с мужиками и кричишь, а я что-то вижу. Нет, ты веселись, я весела и ты веселись… Я кого-то здесь люблю, угадай кого?.. Ай, посмотри: мальчик-то мой заснул, охмелел сердечный.“Why are you sad? I see you’re sad…. Yes, I see it,” she added, looking intently into his eyes. “Though you keep kissing the peasants and shouting, I see something. No, be merry. I’m merry; you be merry, too…. I love somebody here. Guess who it is. Ah, look, my boy has fallen asleep, poor dear, he’s drunk.”
Она говорила про Калганова: тот действительно охмелел и заснул на мгновение, сидя на диване. И не от одного хмеля заснул, ему стало вдруг отчего-то грустно или, как он говорил, “скучно”. Сильно обескуражили его под конец и песни девок, начинавшие переходить, постепенно с попойкой, в нечто слишком уже скоромное и разнузданное. Да и пляски их тоже: две девки переоделись в медведей, а Степанида, бойкая девка с палкой в руке, представляя вожака, стала их “показывать”. “Веселей, Марья, – кричала она, – не то палкой!” Медведи наконец повалились на пол как-то совсем уж неприлично, при громком хохоте набравшейся, не в прорез, всякой публики баб и мужиков. – “Ну и пусть их, ну и пусть их, – говорила сентенциозно Грушенька с блаженным видом в лице, – кой-то денек выйдет им повеселиться, так и не радоваться людям?” Калганов же смотрел так, как будто чем запачкался: – “Свинство это все, эта вся народность”, – заметил он, отходя, – “это у них весенние игры, когда они солнце берегут во всю летнюю ночь”. Но особенно не понравилась ему одна “новая” песенка с бойким плясовым напевом, пропетая о том, как ехал барин и девушек пытал:She meant Kalganov. He was, in fact, drunk, and had dropped asleep for a moment, sitting on the sofa. But he was not merely drowsy from drink; he felt suddenly dejected, or, as he said, “bored.” He was intensely depressed by the girls’ songs, which, as the drinking went on, gradually became coarse and more reckless. And the dances were as bad. Two girls dressed up as bears, and a lively girl, called Stepanida, with a stick in her hand, acted the part of keeper, and began to “show them.”
“Look alive, Marya, or you’ll get the stick!” The bears rolled on the ground at last in the most unseemly fashion, amid roars of laughter from the closely‐packed crowd of men and women.
“Well, let them! Let them!” said Grushenka sententiously, with an ecstatic expression on her face. “When they do get a day to enjoy themselves, why shouldn’t folks be happy?” Kalganov looked as though he had been besmirched with dirt.
“It’s swinish, all this peasant foolery,” he murmured, moving away; “it’s the game they play when it’s light all night in summer.”
He particularly disliked one “new” song to a jaunty dance‐tune. It described how a gentleman came and tried his luck with the girls, to see whether they would love him:
Барин девушек пытал,The master came to try the girls:
Девки любят али нет? Но девкам показалось, что нельзя любить барина:Would they love him, would they not?
But the girls could not love the master:
Барин будет больно бить,He would beat me cruelly
А я его не любить. Ехал потом цыган (произносилось цыган) и этот тоже,And such love won’t do for me.
Then a gypsy comes along and he, too, tries:
Цыган девушек пытал,The gypsy came to try the girls:
< < < > > >
Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение
https://www.Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.

Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles