Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского
| Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского | The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky |
| Часть 3 | Part 3 |
| КНИГА ВОСЬМАЯ. | Book VIII |
| < < < | > > > |
| Глава VIII | Chapter VIII |
| Девки любят али нет? Но и цыгана нельзя любить, | Would they love him, would they not? |
| Цыган будет воровать, | But they couldn’t love the gypsy either: |
| А я буду горевать. И много проехало так людей, которые пытали девушек, даже солдат: | He would be a thief, I fear, And would cause me many a tear. And many more men come to try their luck, among them a soldier: |
| Солдат девушек пытал, | The soldier came to try the girls: |
| Девки любят али нет? Но солдата с презрением отвергли: | Would they love him, would they not? But the soldier is rejected with contempt, |
| in two indecent lines, sung with absolute frankness and producing a furore in the audience. | |
| Солдат будет ранец несть, | The song ends with a merchant: |
| А я за ним … Тут следовал самый нецензурный стишок, пропетый совершенно откровенно и произведший фурор в слушавшей публике. Кончилось наконец дело на купце: | |
| Купчик девушек пытал, | The merchant came to try the girls: |
| Девки любят али нет? И оказалось, что очень любят, потому дескать что | Would they love him, would they not? And it appears that he wins their love because: |
| Купчик будет торговать, | The merchant will make gold for me |
| А я буду царевать. Калганов даже озлился: | And his queen I’ll gladly be. Kalvanov was positively indignant. |
| – Это совсем вчерашняя песня, – заметил он вслух, – и кто это им сочиняет! Не достает, чтобы железнодорожник аль жид проехали и девушек пытали: эти всех бы победили. И, почти обидевшись, он тут же и объявил, что ему скучно, сел на диван и вдруг задремал. Хорошенькое личико его несколько побледнело и откинулось на подушку дивана. | “That’s just a song of yesterday,” he said aloud. “Who writes such things for them? They might just as well have had a railwayman or a Jew come to try his luck with the girls; they’d have carried all before them.” And, almost as though it were a personal affront, he declared, on the spot, that he was bored, sat down on the sofa and immediately fell asleep. His pretty little face looked rather pale, as it fell back on the sofa cushion. |
| – Посмотри, какой он хорошенький, – говорила Грушенька, подводя к нему Митю, – я ему давеча головку расчесывала; волоски точно лен и густые… | “Look how pretty he is,” said Grushenka, taking Mitya up to him. “I was combing his hair just now; his hair’s like flax, and so thick….” |
| И, нагнувшись над ним в умилении, она поцеловала его лоб. Калганов в один миг открыл глаза, взглянул на нее, привстал и с самым озабоченным видом спросил: где Максимов? | And, bending over him tenderly, she kissed his forehead. Kalganov instantly opened his eyes, looked at her, stood up, and with the most anxious air inquired where was Maximov? |
| – Вот ему кого надо, – засмеялась Грушенька; – да посиди со мной минутку. Митя, сбегай за его Максимовым. | “So that’s who it is you want.” Grushenka laughed. “Stay with me a minute. Mitya, run and find his Maximov.” Akirill.com |
| Оказалось, что Максимов уж и не отходил от девок, изредка только отбегал налить себе ликерчику, шоколату же выпил две чашки. Личико его раскраснелось, а нос побагровел, глаза стали влажные, сладостные. Он подбежал и объявил, что сейчас “под один мотивчик” хочет протанцовать танец саботьеру. | Maximov, it appeared, could not tear himself away from the girls, only running away from time to time to pour himself out a glass of liqueur. He had drunk two cups of chocolate. His face was red, and his nose was crimson; his eyes were moist and mawkishly sweet. He ran up and announced that he was going to dance the “sabotière.” |
| – Меня ведь маленького всем этим благовоспитанным светским танцам обучали-с… | “They taught me all those well‐bred, aristocratic dances when I was little….” |
| – Ну ступай, ступай с ним, Митя, а я отсюда посмотрю, как он там танцовать будет. | “Go, go with him, Mitya, and I’ll watch from here how he dances,” said Grushenka. |
| – Нет, и я, и я пойду смотреть, – воскликнул Калганов, самым наивным образом отвергая предложение Грушеньки посидеть с ним. И все направились смотреть. Максимов действительно свой танец протанцовал, но кроме Мити почти ни в ком не произвел особенного восхищения. Весь танец состоял в каких-то подпрыгиваниях с вывертыванием в стороны ног, подошвами кверху, и с каждым прыжком Максимов ударял ладонью по подошве. Калганову совсем не понравилось, а Митя даже облобызал танцора. | “No, no, I’m coming to look on, too,” exclaimed Kalganov, brushing aside in the most naïve way Grushenka’s offer to sit with him. They all went to look on. Maximov danced his dance. But it roused no great admiration in any one but Mitya. It consisted of nothing but skipping and hopping, kicking up the feet, and at every skip Maximov slapped the upturned sole of his foot. Kalganov did not like it at all, but Mitya kissed the dancer. |
| – Ну, спасибо, устал может, что глядишь сюда: конфетку хочешь, а? Цыгарочку может хочешь? | “Thanks. You’re tired perhaps? What are you looking for here? Would you like some sweets? A cigar, perhaps?” |
| – Папиросочку-с. | “A cigarette.” |
| – Выпить не хочешь ли? | “Don’t you want a drink?” |
| – Я тут ликерцу-с… А шоколатных конфеточек у вас нет-с? | “I’ll just have a liqueur…. Have you any chocolates?” |
| – Да вот на столе целый воз, выбирай любую, голубиная ты душа! | “Yes, there’s a heap of them on the table there. Choose one, my dear soul!” |
| – Нет с, я такую-с, чтобы с ванилью… для старичков-с… Хи-хи! | “I like one with vanilla … for old people. He he!” |
| – Нет, брат, таких особенных нет. | “No, brother, we’ve none of that special sort.” |
| – Послушайте! – нагнулся вдруг старичек к самому уху Мити, – эта вот девочка-с, Марьюшка-с, хи-хи, как бы мне, если бы можно, с нею познакомиться, по доброте вашей… | “I say,” the old man bent down to whisper in Mitya’s ear. “That girl there, little Marya, he he! How would it be if you were to help me make friends with her?” |
| – Ишь ты чего захотел! Нет, брат, врешь. | “So that’s what you’re after! No, brother, that won’t do!” |
| – Я никому ведь зла не делаю-с, – уныло прошептал Максимов. | “I’d do no harm to any one,” Maximov muttered disconsolately. |
| – Ну, хорошо, хорошо. Здесь, брат, только поют и пляшут, а впрочем, чорт! Подожди… Кушай пока, ешь, пей, веселись. Денег не надо ли? | “Oh, all right, all right. They only come here to dance and sing, you know, brother. But damn it all, wait a bit!… Eat and drink and be merry, meanwhile. Don’t you want money?” |
| – Потом бы разве-с, – улыбнулся Максимов. | “Later on, perhaps,” smiled Maximov. |
| – Хорошо, хорошо… | “All right, all right….” |
| Голова горела у Мити. Он вышел в сени на деревянную верхнюю галлерейку, обходившую изнутри, со двора часть всего строения. Свежий воздух оживил его. Он стоял один, в темноте, в углу, и вдруг схватил себя обеими руками за голову. Разбросанные мысли его вдруг соединились, ощущения слились воедино, и все дало свет. Страшный, ужасный свет! “Вот если застрелиться, так когда же как не теперь?” – пронеслось в уме его. “Сходить за пистолетом, принести его сюда и вот в этом самом, грязном и темном углу и покончить”. Почти с минуту он стоял в нерешимости. Давеча, как летел сюда, сзади него стоял позор, совершенное, содеянное уже им воровство и эта кровь, кровь!.. Но тогда было легче, о, легче! Ведь уж все тогда было покончено: ее он потерял, уступил, она погибла для него, исчезла, – о, приговор тогда был легче ему, по крайней мере казался неминуемым, необходимым, ибо для чего же было оставаться на свете? А теперь? Теперь разве то, что тогда? Теперь с одним по крайней мере привидением, страшилищем, покончено: этот ее “прежний”, ее бесспорный, фатальный человек этот исчез, не оставив следа. Страшное привидение обратилось вдруг во что-то такое маленькое, такое комическое; его снесли руками в спальню и заперли на ключ. Оно никогда не воротится. Ей стыдно, и из глаз ее он уже видит теперь ясно, кого она любит. Ну, вот теперь бы только и жить и… и нельзя жить, нельзя, о, проклятие! “Боже, оживи поверженного у забора! Пронеси эту страшную чашу мимо меня! Ведь делал же ты чудеса, господи, для таких же грешников как и я! Ну что, ну что если старик жив? О, тогда срам остального позора я уничтожу, я ворочу украденные деньги, я отдам их, достану из-под земли… Следов позора не останется, кроме как в сердце моем навеки! Но нет, нет, о, невозможные малодушные мечты! о, проклятие!” | Mitya’s head was burning. He went outside to the wooden balcony which ran round the whole building on the inner side, overlooking the courtyard. The fresh air revived him. He stood alone in a dark corner, and suddenly clutched his head in both hands. His scattered thoughts came together; his sensations blended into a whole and threw a sudden light into his mind. A fearful and terrible light! “If I’m to shoot myself, why not now?” passed through his mind. “Why not go for the pistols, bring them here, and here, in this dark dirty corner, make an end?” Almost a minute he stood, undecided. A few hours earlier, when he had been dashing here, he was pursued by disgrace, by the theft he had committed, and that blood, that blood!… But yet it was easier for him then. Then everything was over: he had lost her, given her up. She was gone, for him—oh, then his death sentence had been easier for him; at least it had seemed necessary, inevitable, for what had he to stay on earth for? But now? Was it the same as then? Now one phantom, one terror at least was at an end: that first, rightful lover, that fateful figure had vanished, leaving no trace. The terrible phantom had turned into something so small, so comic; it had been carried into the bedroom and locked in. It would never return. She was ashamed, and from her eyes he could see now whom she loved. Now he had everything to make life happy … but he could not go on living, he could not; oh, damnation! “O God! restore to life the man I knocked down at the fence! Let this fearful cup pass from me! Lord, thou hast wrought miracles for such sinners as me! But what, what if the old man’s alive? Oh, then the shame of the other disgrace I would wipe away. I would restore the stolen money. I’d give it back; I’d get it somehow…. No trace of that shame will remain except in my heart for ever! But no, no; oh, impossible cowardly dreams! Oh, damnation!” |
| Но все же как бы луч какой-то светлой надежды блеснул ему во тьме. Он сорвался с места и бросился в комнаты – к ней, к ней опять, к царице его навеки! “Да неужели один час, одна минута ее любви не стоят всей остальной жизни, хотя бы и в муках позора?” Этот дикий вопрос захватил его сердце. “К ней, к ней одной, ее видеть, слушать и ни о чем не думать, обо всем забыть, хотя бы только на эту ночь, на час, на мгновение!” Пред самым входом в сени, еще на галлерейке, он столкнулся с хозяином Трифоном Борисычем. Тот что-то показался ему мрачным и озабоченным и, кажется, шел его разыскивать. | Yet there was a ray of light and hope in his darkness. He jumped up and ran back to the room—to her, to her, his queen for ever! Was not one moment of her love worth all the rest of life, even in the agonies of disgrace? This wild question clutched at his heart. “To her, to her alone, to see her, to hear her, to think of nothing, to forget everything, if only for that night, for an hour, for a moment!” Just as he turned from the balcony into the passage, he came upon the landlord, Trifon Borissovitch. He thought he looked gloomy and worried, and fancied he had come to find him. |
| – Что ты, Борисыч, не меня ли искал? | “What is it, Trifon Borissovitch? are you looking for me?” |
| – Нет-с, не вас, – как бы опешил вдруг хозяин, – зачем мне вас разыскивать? А вы… где были-с? | “No, sir.” The landlord seemed disconcerted. “Why should I be looking for you? Where have you been?” |
| – Что ты такой скучный? не сердишься ли? погоди, скоро спать пойдешь… Который час-то? | “Why do you look so glum? You’re not angry, are you? Wait a bit, you shall soon get to bed…. What’s the time?” |
| – Да уж три часа будет. Надо быть даже четвертый. | “It’ll be three o’clock. Past three, it must be.” |
| – Кончим, кончим. | “We’ll leave off soon. We’ll leave off.” |
| – Помилуйте, ничего-с. Даже сколько угодно-с… | “Don’t mention it; it doesn’t matter. Keep it up as long as you like….” |
| “Что с ним?” мельком подумал Митя и вбежал в комнату, где плясали девки. Но ее там не было. В голубой комнате тоже не было; один лишь Калганов дремал на диване. Митя глянул за занавесы – она была там. Она сидела в углу, на сундуке, и, склонившись с руками и с головой на подле стоявшую кровать, горько плакала, изо всех сил крепясь и скрадывая голос, чтобы не услышали. Увидав Митю, она поманила его к себе и, когда тот подбежал, крепко схватила его за руку. | “What’s the matter with him?” Mitya wondered for an instant, and he ran back to the room where the girls were dancing. But she was not there. She was not in the blue room either; there was no one but Kalganov asleep on the sofa. Mitya peeped behind the curtain—she was there. She was sitting in the corner, on a trunk. Bent forward, with her head and arms on the bed close by, she was crying bitterly, doing her utmost to stifle her sobs that she might not be heard. Seeing Mitya, she beckoned him to her, and when he ran to her, she grasped his hand tightly. |
| – Митя, Митя, я ведь любила его! – начала она ему шепотом, – так любила его, все пять лет, все, все это время! Его ли любила, али только злобу мою? Нет, его! ох, его! Я ведь лгу, что любила только злобу мою, а не его! Митя, ведь я была всего семнадцати лет тогда, он тогда был такой со мной ласковый, такой развеселый, мне песни пел… Или уж показался тогда таким дуре мне, девчонке… А теперь, господи, да это не тот, совсем и не он. Да и лицом не он, не он вовсе. Я и с лица его не узнала. Ехала я сюда с Тимофеем и все-то думала, всю дорогу думала: “как встречу его, что-то скажу, как глядеть-то мы друг на друга будем?..” Вся душа замирала, и вот он меня тут точно из шайки помоями окатил. Точно учитель говорит: все такое ученое, важное, встретил так важно, так я и стала втупик. Слова некуда ввернуть. Я сначала думала, что он этого своего длинного поляка-то стыдится. Сижу, смотрю на них и думаю: почему это я так ничего с ним говорить теперь не умею? Знаешь, это его жена испортила, вот на которой он бросил меня тогда да женился… Это она его там переделала. Митя, стыд-то какой! Ох, стыдно мне, Митя, стыдно, ох, за всю жизнь мою стыдно! Прокляты, прокляты пусть будут эти пять лет, прокляты! – И она опять залилась слезами, но Митину руку не выпускала, крепко держалась за нее. | “Mitya, Mitya, I loved him, you know. How I have loved him these five years, all that time! Did I love him or only my own anger? No, him, him! It’s a lie that it was my anger I loved and not him. Mitya, I was only seventeen then; he was so kind to me, so merry; he used to sing to me…. Or so it seemed to a silly girl like me…. And now, O Lord, it’s not the same man. Even his face is not the same; he’s different altogether. I shouldn’t have known him. I drove here with Timofey, and all the way I was thinking how I should meet him, what I should say to him, how we should look at one another. My soul was faint, and all of a sudden it was just as though he had emptied a pail of dirty water over me. He talked to me like a schoolmaster, all so grave and learned; he met me so solemnly that I was struck dumb. I couldn’t get a word in. At first I thought he was ashamed to talk before his great big Pole. I sat staring at him and wondering why I couldn’t say a word to him now. It must have been his wife that ruined him; you know he threw me up to get married. She must have changed him like that. Mitya, how shameful it is! Oh, Mitya, I’m ashamed, I’m ashamed for all my life. Curse it, curse it, curse those five years!” And again she burst into tears, but clung tight to Mitya’s hand and did not let it go. |
| – Митя, голубчик, постой, не уходи, я тебе одно словечко хочу сказать, – прошептала она и вдруг подняла к нему лицо. – Слушай, скажи ты мне, кого я люблю? Я здесь одного человека люблю. Который это человек? вот что скажи ты мне. – На распухшем от слез лице ее засветилась улыбка, глаза сияли в полутьме. – Вошел давеча один сокол, так сердце и упало во мне. “Дура ты, вот ведь кого ты любишь”, – так сразу и шепнуло сердце. Вошел ты и все осветил. Да чего он боится? – думаю. А ведь ты забоялся, совсем забоялся, говорить не умел. Не их же, думаю, он боится, – разве ты кого испугаться можешь? Это меня он боится, думаю, только меня. Так ведь рассказала же тебе, дурачку, Феня, как я Алеше в окно прокричала, что любила часочек Митеньку, а теперь еду любить… другого. Митя, Митя, как это я могла, дура, подумать, что люблю другого после тебя! Прощаешь, Митя? Прощаешь меня или нет? Любишь? Любишь? | “Mitya, darling, stay, don’t go away. I want to say one word to you,” she whispered, and suddenly raised her face to him. A smile lighted up her face that was swollen with weeping, and her eyes shone in the half darkness. “A falcon flew in, and my heart sank. ‘Fool! that’s the man you love!’ That was what my heart whispered to me at once. You came in and all grew bright. What’s he afraid of? I wondered. For you were frightened; you couldn’t speak. It’s not them he’s afraid of—could you be frightened of any one? It’s me he’s afraid of, I thought, only me. So Fenya told you, you little stupid, how I called to Alyosha out of the window that I’d loved Mityenka for one hour, and that I was going now to love … another. Mitya, Mitya, how could I be such a fool as to think I could love any one after you? Do you forgive me, Mitya? Do you forgive me or not? Do you love me? Do you love me?” |
| Она вскочила и схватила его обеими руками за плечи. Митя немой от восторга глядел ей в глаза, в лицо, на улыбку ее, и вдруг, крепко обняв ее, бросился ее целовать. | She jumped up and held him with both hands on his shoulders. Mitya, dumb with rapture, gazed into her eyes, at her face, at her smile, and suddenly clasped her tightly in his arms and kissed her passionately. |
| – А простишь, что мучила? Я ведь со злобы всех вас измучила. Я ведь старикашку того нарочно со злобы с ума свела… Помнишь, как ты раз у меня пил и бокал разбил? Запомнила я это и сегодня тоже разбила бокал, за “подлое сердце мое” пила. Митя, сокол, что ж ты меня не целуешь? Раз поцеловал и оторвался, глядит, слушает… Что меня слушать! Целуй меня, целуй крепче, вот так. Любить, так уж любить! Раба твоя теперь буду, раба на всю жизнь! Сладко рабой быть!.. Целуй! Прибей меня, мучай меня, сделай что надо мной… Ох, да и впрямь меня надо мучить… Стой! Подожди, потом, не хочу так… – оттолкнула она его вдруг: – Ступай прочь, Митька, пойду теперь вина напьюсь, пьяна хочу быть, сейчас пьяная плясать пойду, хочу, хочу! | “You will forgive me for having tormented you? It was through spite I tormented you all. It was for spite I drove the old man out of his mind…. Do you remember how you drank at my house one day and broke the wine‐glass? I remembered that and I broke a glass to‐day and drank ‘to my vile heart.’ Mitya, my falcon, why don’t you kiss me? He kissed me once, and now he draws back and looks and listens. Why listen to me? Kiss me, kiss me hard, that’s right. If you love, well, then, love! I’ll be your slave now, your slave for the rest of my life. It’s sweet to be a slave. Kiss me! Beat me, ill‐treat me, do what you will with me…. And I do deserve to suffer. Stay, wait, afterwards, I won’t have that….” she suddenly thrust him away. “Go along, Mitya, I’ll come and have some wine, I want to be drunk, I’m going to get drunk and dance; I must, I must!” She tore herself away from him and disappeared behind the curtain. Mitya followed like a drunken man. |
| Она вырвалась от него из-за занавесок. Митя вышел за ней как пьяный. – “Да пусть же, пусть, что бы теперь ни случилось – за минуту одну весь мир отдам”, промелькнуло в его голове. Грушенька в самом деле выпила залпом еще стакан шампанского и очень вдруг охмелела. Она уселась в кресле, на прежнем месте, с блаженною улыбкой. Щеки ее запылали, губы разгорелись, сверкавшие глаза посоловели, страстный взгляд манил. Даже Калганова как будто укусило что-то за сердце, и он подошел к ней. | “Yes, come what may—whatever may happen now, for one minute I’d give the whole world,” he thought. Grushenka did, in fact, toss off a whole glass of champagne at one gulp, and became at once very tipsy. She sat down in the same chair as before, with a blissful smile on her face. Her cheeks were glowing, her lips were burning, her flashing eyes were moist; there was passionate appeal in her eyes. Even Kalganov felt a stir at the heart and went up to her. |
| – А ты слышал, как я тебя давеча поцеловала, когда ты спал? – пролепетала она ему. – Опьянела я теперь, вот что… А ты не опьянел? А Митя чего не пьет? Что ж ты не пьешь, Митя, я выпила, а ты не пьешь… | “Did you feel how I kissed you when you were asleep just now?” she said thickly. “I’m drunk now, that’s what it is…. And aren’t you drunk? And why isn’t Mitya drinking? Why don’t you drink, Mitya? I’m drunk, and you don’t drink….” |
| – Пьян! И так пьян… от тебя пьян, а теперь и от вина хочу. – Он выпил еще стакан и – странно это ему показалось самому – только от этого последнего стакана и охмелел, вдруг охмелел, а до тех пор все был трезв, сам помнил это. С этой минуты все завертелось кругом него как в бреду. Он ходил, смеялся, заговаривал со всеми и все это как бы уж не помня себя. Одно лишь неподвижное и жгучее чувство сказывалось в нем поминутно, “точно горячий уголь в душе”, вспоминал он потом. Он подходил к ней, садился подле нее, глядел на нее, слушал ее… Она же стала ужасно как словоохотлива, всех к себе подзывала, манила вдруг к себе какую-нибудь девку из хора, та подходила, а она или целовала ее и отпускала, или иногда крестила ее рукой. Еще минутку и она могла заплакать. Развеселял ее очень и “старикашка”, как называла она Максимова. Он поминутно подбегал целовать у нее ручки “и всякий пальчик”, а под конец проплясал еще один танец под одну старую песенку, которую сам же и пропел. В особенности с жаром подплясывал за припевом: | “I am drunk! I’m drunk as it is … drunk with you … and now I’ll be drunk with wine, too.” He drank off another glass, and—he thought it strange himself—that glass made him completely drunk. He was suddenly drunk, although till that moment he had been quite sober, he remembered that. From that moment everything whirled about him, as though he were delirious. He walked, laughed, talked to everybody, without knowing what he was doing. Only one persistent burning sensation made itself felt continually, “like a red‐hot coal in his heart,” he said afterwards. He went up to her, sat beside her, gazed at her, listened to her…. She became very talkative, kept calling every one to her, and beckoned to different girls out of the chorus. When the girl came up, she either kissed her, or made the sign of the cross over her. In another minute she might have cried. She was greatly amused by the “little old man,” as she called Maximov. He ran up every minute to kiss her hands, “each little finger,” and finally he danced another dance to an old song, which he sang himself. He danced with special vigor to the refrain: |
| Свинушка хрю-хрю, хрю-хрю, | The little pig says—umph! umph! umph! |
| Телочка му-му, му-му, | The little calf says—moo, moo, moo, |
| Уточка ква-ква, ква-ква, | The little duck says—quack, quack, quack, |
| Гусынька га-га, га-га. | The little goose says—ga, ga, ga. |
| Курочка по сенюшкам похаживала, | The hen goes strutting through the porch; |
| Тюрю-рю, рю-рю, выговаривала, | Troo‐roo‐roo‐roo‐roo, she’ll say, |
| Troo‐roo‐roo‐roo‐roo, she’ll say! | |
| Ай, ай выговаривала! – Дай ему что-нибудь, Митя, – говорила Грушенька, – подари ему, ведь он бедный. Ах, бедные, обиженные!.. Знаешь, Митя, я в монастырь пойду. Нет, вправду, когда-нибудь пойду. Мне Алеша сегодня на всю жизнь слова сказал… Да… А сегодня уж пусть попляшем. Завтра в монастырь, а сегодня попляшем. Я шалить хочу, добрые люди, ну и что ж такое, бог простит. Кабы богом была, всех бы людей простила: “милые мои грешнички, с этого дня прощаю всех”. А я пойду прощения просить: “Простите, добрые люди, бабу глупую, вот что”. Зверь я, вот что. А молиться хочу. Я луковку подала. Злодейке такой как я молиться хочется! Митя, пусть пляшут, не мешай. Все люди на свете хороши, все до единого. Хорошо на свете. Хоть и скверные мы, а хорошо на свете. Скверные мы и хорошие, и скверные и хорошие… Нет, скажите, и вас спрошу, все подойдите, и я спрошу: скажите вы мне все вот что: почему я такая хорошая? Я ведь хорошая, я очень хорошая… Ну так вот: почему я такая хорошая? – Так лепетала Грушенька, хмелея все больше и больше, и наконец прямо объявила, что сейчас сама хочет плясать. Встала с кресел и пошатнулась: – Митя, не давай мне больше вина, просить буду – не давай. Вино спокойствия не дает. И все кружится, и печка, и все кружится. Плясать хочу. Пусть все смотрят, как я пляшу… как я хорошо и прекрасно пляшу… | “Give him something, Mitya,” said Grushenka. “Give him a present, he’s poor, you know. Ah, the poor, the insulted!… Do you know, Mitya, I shall go into a nunnery. No, I really shall one day, Alyosha said something to me to‐day that I shall remember all my life…. Yes…. But to‐day let us dance. To‐morrow to the nunnery, but to‐day we’ll dance. I want to play to‐day, good people, and what of it? God will forgive us. If I were God, I’d forgive every one: ‘My dear sinners, from this day forth I forgive you.’ I’m going to beg forgiveness: ‘Forgive me, good people, a silly wench.’ I’m a beast, that’s what I am. But I want to pray. I gave a little onion. Wicked as I’ve been, I want to pray. Mitya, let them dance, don’t stop them. Every one in the world is good. Every one—even the worst of them. The world’s a nice place. Though we’re bad the world’s all right. We’re good and bad, good and bad…. Come, tell me, I’ve something to ask you: come here every one, and I’ll ask you: Why am I so good? You know I am good. I’m very good…. Come, why am I so good?” So Grushenka babbled on, getting more and more drunk. At last she announced that she was going to dance, too. She got up from her chair, staggering. “Mitya, don’t give me any more wine—if I ask you, don’t give it to me. Wine doesn’t give peace. Everything’s going round, the stove, and everything. I want to dance. Let every one see how I dance … let them see how beautifully I dance….” |
| Намерение было серьезное: она вынула из кармана беленький батистовый платочек и взяла его за кончик, в правую ручку, чтобы махать им в пляске. Митя захлопотал, девки затихли, приготовясь грянуть хором плясовую по первому мгновению. Максимов, узнав, что Грушенька хочет сама плясать. Завизжал от восторга и пошел было пред ней подпрыгивать припевая: | She really meant it. She pulled a white cambric handkerchief out of her pocket, and took it by one corner in her right hand, to wave it in the dance. Mitya ran to and fro, the girls were quiet, and got ready to break into a dancing song at the first signal. Maximov, hearing that Grushenka wanted to dance, squealed with delight, and ran skipping about in front of her, humming: |
| Ножки тонки, бока звонки, | With legs so slim and sides so trim |
| Хвостик закорючкой. Но Грушенька махнула на него платочком и отогнала его: | And its little tail curled tight. But Grushenka waved her handkerchief at him and drove him away. |
| – Ш-шь! Митя, что ж нейдут? Пусть все придут… смотреть. Позови и тех, запертых… За что ты их запер? Скажи им, что я пляшу, пусть и они смотрят, как я пляшу… | “Sh‐h! Mitya, why don’t they come? Let every one come … to look on. Call them in, too, that were locked in…. Why did you lock them in? Tell them I’m going to dance. Let them look on, too….” |
| Митя с пьяным размахом подошел к запертой двери и начал стучать к панам кулаком. | Mitya walked with a drunken swagger to the locked door, and began knocking to the Poles with his fist. |
| – Эй вы… Подвысоцкие! Выходите, она плясать хочет, вас зовет. | “Hi, you … Podvysotskys! Come, she’s going to dance. She calls you.” |
| – Лайдак! – прокричал в ответ который-то из панов. | “Lajdak!” one of the Poles shouted in reply. |
| – А ты подлайдак! Мелкий ты подлеченочек; вот ты кто. | “You’re a lajdak yourself! You’re a little scoundrel, that’s what you are.” |
| – Перестали бы вы над Польшей-то насмехаться, – сентенциозно заметил Калганов, тоже не под силу себе охмелевший. | “Leave off laughing at Poland,” said Kalganov sententiously. He too was drunk. |
| – Молчи, мальчик! Если я ему сказал подлеца, не значит, что я всей Польше сказал подлеца. Не составляет один лайдак Польши. Молчи, хорошенький мальчик, конфетку кушай. | “Be quiet, boy! If I call him a scoundrel, it doesn’t mean that I called all Poland so. One lajdak doesn’t make a Poland. Be quiet, my pretty boy, eat a sweetmeat.” |
| – Ах какие! Точно они не люди. Чего они не хотят мириться? – сказала Грушенька и вышла плясать. Хор грянул: “Ах вы сени мои сени”. Грушенька закинула было головку, полуоткрыла губки, улыбнулась, махнула было платочком и вдруг, сильно покачнувшись на месте, стала посреди комнаты в недоумении. | “Ach, what fellows! As though they were not men. Why won’t they make friends?” said Grushenka, and went forward to dance. The chorus broke into “Ah, my porch, my new porch!” Grushenka flung back her head, half opened her lips, smiled, waved her handkerchief, and suddenly, with a violent lurch, stood still in the middle of the room, looking bewildered. |
| – Слаба… – проговорила она измученным каким-то голосом, – простите, слаба, не могу… Виновата… | “I’m weak….” she said in an exhausted voice. “Forgive me…. I’m weak, I can’t…. I’m sorry.” |
| Она поклонилась хору, затем принялась кланяться на все четыре стороны поочередно: | She bowed to the chorus, and then began bowing in all directions. |
| – Виновата… Простите… | “I’m sorry…. Forgive me….” |
| – Подпила, барынька, подпила хорошенькая барынька, – раздавались голоса. | “The lady’s been drinking. The pretty lady has been drinking,” voices were heard saying. |
| – Оне напились-с, – разъяснял хихикая девушкам Максимов. | “The lady’s drunk too much,” Maximov explained to the girls, giggling. |
| – Митя, отведи меня… возьми меня, Митя, – в бессилии проговорила Грушенька. Митя кинулся к ней, схватил ее на руки и побежал со своею драгоценною добычей за занавески. “Ну, уж я теперь уйду”, подумал Калганов, и, выйдя из голубой комнаты, притворил за собою обе половинки дверей. Но пир в зале гремел и продолжался, загремел еще пуще. Митя положил Грушеньку на кровать и впился в ее губы поцелуем. | “Mitya, lead me away … take me,” said Grushenka helplessly. Mitya pounced on her, snatched her up in his arms, and carried the precious burden through the curtains. “Well, now I’ll go,” thought Kalganov, and walking out of the blue room, he closed the two halves of the door after him. But the orgy in the larger room went on and grew louder and louder. Mitya laid Grushenka on the bed and kissed her on the lips. |
| – Не трогай меня… – молящим голосом пролепетала она ему, – не трогай пока не твоя… Сказала, что твоя, а ты не трогай… пощади… При тех, подле тех нельзя. Он тут. Гнусно здесь… | “Don’t touch me….” she faltered, in an imploring voice. “Don’t touch me, till I’m yours…. I’ve told you I’m yours, but don’t touch me … spare me…. With them here, with them close, you mustn’t. He’s here. It’s nasty here….” |
| – Послушен! Не мыслю… благоговею!.. – бормотал Митя. – Да, гнусно здесь, о, презренно. – И, не выпуская ее из объятий, он опустился подле кровати на пол, на колена. | “I’ll obey you! I won’t think of it … I worship you!” muttered Mitya. “Yes, it’s nasty here, it’s abominable.” And still holding her in his arms, he sank on his knees by the bedside. |
| – Я знаю, ты хоть и зверь, а ты благородный, – тяжело выговаривала Грушенька: – надо, чтоб это честно… впредь будет честно… и чтоб и мы были честные, чтоб и мы были добрые, не звери, а добрые… Увези меня, увези далеко, слышишь… Я здесь не хочу, а чтобы далеко, далеко… | “I know, though you’re a brute, you’re generous,” Grushenka articulated with difficulty. “It must be honorable … it shall be honorable for the future … and let us be honest, let us be good, not brutes, but good … take me away, take me far away, do you hear? I don’t want it to be here, but far, far away….” |
| – О да, да, непременно! – сжимал ее в объятиях Митя, – увезу тебя, улетим… О, всю жизнь за один год отдам сейчас, чтобы только не знать про эту кровь! | “Oh, yes, yes, it must be!” said Mitya, pressing her in his arms. “I’ll take you and we’ll fly away…. Oh, I’d give my whole life for one year only to know about that blood!” |
| – Какая кровь? – в недоумении переговорила Грушенька. | “What blood?” asked Grushenka, bewildered. |
| – Ничего! – проскрежетал Митя. – Груша, ты хочешь, чтобы честно, а я вор. Я у Катьки деньги украл… Позор, позор! | “Nothing,” muttered Mitya, through his teeth. “Grusha, you wanted to be honest, but I’m a thief. But I’ve stolen money from Katya…. Disgrace, a disgrace!” |
| – У Катьки? Это у барышни? Нет, ты не украл. Отдай ей, у меня возьми… Что кричишь? Теперь все мое – твое. Что нам деньги? Мы их и без того прокутим… Таковские чтобы не прокутили. А мы пойдем с тобою лучше землю пахать. Я землю вот этими руками скрести хочу. Трудиться надо, слышишь? Алеша приказал. Я не любовница тебе буду. я тебе верная буду, раба твоя буду, работать на тебя буду. Мы к барышне сходим и поклонимся оба, чтобы простила, и уедем. А не простит, мы и так уедем. А ты деньги ей снеси, а меня люби… А ее не люби. Больше ее не люби. А полюбишь, я ее задушу… Я ей оба глаза иголкой выколю… | “From Katya, from that young lady? No, you didn’t steal it. Give it her back, take it from me…. Why make a fuss? Now everything of mine is yours. What does money matter? We shall waste it anyway…. Folks like us are bound to waste money. But we’d better go and work the land. I want to dig the earth with my own hands. We must work, do you hear? Alyosha said so. I won’t be your mistress, I’ll be faithful to you, I’ll be your slave, I’ll work for you. We’ll go to the young lady and bow down to her together, so that she may forgive us, and then we’ll go away. And if she won’t forgive us, we’ll go, anyway. Take her her money and love me…. Don’t love her…. Don’t love her any more. If you love her, I shall strangle her…. I’ll put out both her eyes with a needle….” |
| – Тебя люблю, тебя одну, в Сибири буду любить… | “I love you. I love only you. I’ll love you in Siberia….” |
| – Зачем в Сибирь? А что ж, и в Сибирь, коли хочешь, все равно… работать будем… в Сибири снег… Я по снегу люблю ехать… и чтобы колокольчик был… Слышишь, звенит колокольчик… Где это звенит колокольчик? Едут какие-то… вот и перестал звенеть. | “Why Siberia? Never mind, Siberia, if you like. I don’t care … we’ll work … there’s snow in Siberia…. I love driving in the snow … and must have bells…. Do you hear, there’s a bell ringing? Where is that bell ringing? There are people coming…. Now it’s stopped.” |
| Она в бессилии закрыла глаза и вдруг как бы заснула на одну минуту. Колокольчик в самом деле звенел где-то в отдалении и вдруг перестал звенеть. Митя склонился головою к ней на грудь. Он не заметил, как перестал звенеть колокольчик, но не заметил и того, как вдруг перестали и песни, и на место песен и пьяного гама во всем доме воцарилась как бы внезапно мертвая тишина, Грушенька открыла глаза. | She closed her eyes, exhausted, and suddenly fell asleep for an instant. There had certainly been the sound of a bell in the distance, but the ringing had ceased. Mitya let his head sink on her breast. He did not notice that the bell had ceased ringing, nor did he notice that the songs had ceased, and that instead of singing and drunken clamor there was absolute stillness in the house. Grushenka opened her eyes. |
| – Что это, я спала? Да… колокольчик… Я спала и сон видела: будто я еду, по снегу… колокольчик звенит, а я дремлю. С милым человеком, с тобою еду будто. И далеко-далеко… Обнимала-целовала тебя, прижималась к тебе, холодно будто мне, а снег-то блестит… Знаешь, коли ночью снег блестит, а месяц глядит, и точно я где не на земле… Проснулась, а милый-то подле, как хорошо… | “What’s the matter? Was I asleep? Yes … a bell … I’ve been asleep and dreamt I was driving over the snow with bells, and I dozed. I was with some one I loved, with you. And far, far away. I was holding you and kissing you, nestling close to you. I was cold, and the snow glistened…. You know how the snow glistens at night when the moon shines. It was as though I was not on earth. I woke up, and my dear one is close to me. How sweet that is!…” |
| – Подле, – бормотал Митя, целуя ее платье, грудь, руки. И вдруг ему показалось что-то странное: показалось ему. что она глядит прямо пред собой, но не на него, не в лицо ему, а поверх его головы, пристально и до странности неподвижно. Удивление вдруг выразилось в ее лице, почти испуг. | “Close to you,” murmured Mitya, kissing her dress, her bosom, her hands. And suddenly he had a strange fancy: it seemed to him that she was looking straight before her, not at him, not into his face, but over his head, with an intent, almost uncanny fixity. An expression of wonder, almost of alarm, came suddenly into her face. |
| – Митя, кто это оттуда глядит сюда к нам? – прошептала она вдруг. Митя обернулся и увидел, что в самом деле кто-то раздвинул занавеску и их как бы высматривает. Да и не один как будто. Он вскочил и быстро ступил к смотревшему. | “Mitya, who is that looking at us?” she whispered. Mitya turned, and saw that some one had, in fact, parted the curtains and seemed to be watching them. And not one person alone, it seemed. He jumped up and walked quickly to the intruder. |
| – Сюда, пожалуйте к нам сюда, – не громко, но твердо и настойчиво проговорил ему чей-то голос. | “Here, come to us, come here,” said a voice, speaking not loudly, but firmly and peremptorily. |
| Митя выступил из-за занавески и стал неподвижно. Вся комната была полна людьми, но не давешними, а совсем новыми. Мгновенный озноб пробежал по спине его, и он вздрогнул. Всех этих людей он узнал в один миг. Вот этот высокий и дебелый старик, в пальто и с фуражкой с кокардой – это исправник, Михаил Макарыч. А этот “чахоточный” опрятный щеголь, “всегда в таких вычищенных сапогах” – это товарищ прокурора. “У него хронометр в четыреста рублей есть, он показывал”. А этот молоденький, маленький, в очках… Митя вот только фамилию его позабыл, но он знает и его, видел: это следователь, судебный следователь, “из Правоведения”, недавно приехал. А этот вот – становой, Маврикий Маврикич, этого-то уж он знает, знакомый человек. Ну, а эти с бляхами, эти зачем же? И еще двое каких-то, мужики… А вот там в дверях Калганов и Трифон Борисыч… | Mitya passed to the other side of the curtain and stood stock still. The room was filled with people, but not those who had been there before. An instantaneous shiver ran down his back, and he shuddered. He recognized all those people instantly. That tall, stout old man in the overcoat and forage‐cap with a cockade—was the police captain, Mihail Makarovitch. And that “consumptive‐looking” trim dandy, “who always has such polished boots”—that was the deputy prosecutor. “He has a chronometer worth four hundred roubles; he showed it to me.” And that small young man in spectacles…. Mitya forgot his surname though he knew him, had seen him: he was the “investigating lawyer,” from the “school of jurisprudence,” who had only lately come to the town. And this man—the inspector of police, Mavriky Mavrikyevitch, a man he knew well. And those fellows with the brass plates on, why are they here? And those other two … peasants…. And there at the door Kalganov with Trifon Borissovitch…. |
| – Господа… Что это вы, господа? – проговорил было Митя, но вдруг, как бы вне себя, как бы не сам собой, воскликнул громко, во весь голос: | “Gentlemen! What’s this for, gentlemen?” began Mitya, but suddenly, as though beside himself, not knowing what he was doing, he cried aloud, at the top of his voice: |
| – По-ни-маю! | “I un—der—stand!” |
| Молодой человек в очках вдруг выдвинулся вперед и, подступив к Мите, начал, хоть и осанисто, но немного как бы торопясь: | The young man in spectacles moved forward suddenly, and stepping up to Mitya, began with dignity, though hurriedly: |
| – Мы имеем к вам… одним словом, я вас попрошу сюда, вот сюда, к дивану… Существует настоятельная необходимость с вами объясниться. | “We have to make … in brief, I beg you to come this way, this way to the sofa…. It is absolutely imperative that you should give an explanation.” |
| – Старик! – вскричал Митя в исступлении, – старик и его кровь!.. По-ни-маю! | “The old man!” cried Mitya frantically. “The old man and his blood!… I understand.” |
| И как подкошенный сел, словно упал, на подле стоявший стул. | And he sank, almost fell, on a chair close by, as though he had been mown down by a scythe. |
| – Понимаешь? Понял! Отцеубийца и изверг, кровь старика-отца твоего вопиет за тобою! – заревел внезапно, подступая к Мите, старик-исправник. Он был вне себя, побагровел и весь так и трясся. | “You understand? He understands it! Monster and parricide! Your father’s blood cries out against you!” the old captain of police roared suddenly, stepping up to Mitya. He was beside himself, crimson in the face and quivering all over. |
| – Но это невозможно! – вскричал маленький молодой человечек. – Михаил Макарыч, Михаил Макарыч! Это не так, не так-с!.. Прошу позволить мне одному говорить… Я никак не мог предположить от вас подобного эпизода… | “This is impossible!” cried the small young man. “Mihail Makarovitch, Mihail Makarovitch, this won’t do!… I beg you’ll allow me to speak. I should never have expected such behavior from you….” |
| – Но ведь это же бред, господа, бред! – восклицал исправник, – посмотрите на него: ночью, пьяный, с беспутною девкой и в крови отца своего… Бред! бред! | “This is delirium, gentlemen, raving delirium,” cried the captain of police; “look at him: drunk, at this time of night, in the company of a disreputable woman, with the blood of his father on his hands…. It’s delirium!…” |
| – Я вас изо всех сил попрошу, голубчик, Михаил Макарыч, на сей раз удержать ваши чувства, – зашептал было скороговоркой старику товарищ прокурора, – иначе я принужден буду принять… | “I beg you most earnestly, dear Mihail Makarovitch, to restrain your feelings,” the prosecutor said in a rapid whisper to the old police captain, “or I shall be forced to resort to—” |
| Но маленький следователь не дал докончить; он обратился к Мите, и твердо, громко и важно произнес: | But the little lawyer did not allow him to finish. He turned to Mitya, and delivered himself in a loud, firm, dignified voice: |
| – Господин отставной поручик Карамазов, я должен вам объявить, что вы обвиняетесь в убийстве отца вашего, Федора Павловича Карамазова, происшедшем в эту ночь… | “Ex‐Lieutenant Karamazov, it is my duty to inform you that you are charged with the murder of your father, Fyodor Pavlovitch Karamazov, perpetrated this night….” |
| Он что-то и еще сказал, тоже и прокурор как будто что-то ввернул, но Митя хоть и слушал, но уже не понимал их. Он диким взглядом озирал их всех… | He said something more, and the prosecutor, too, put in something, but though Mitya heard them he did not understand them. He stared at them all with wild eyes. |
| КНИГА ДЕВЯТАЯ. | Book IX. |
| ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ СЛЕДСТВИЕ | The Preliminary Investigation |
| I. НАЧАЛО КАРЬЕРЫ ЧИНОВНИКА ПЕРХОТИНА. | Chapter I. The Beginning Of Perhotin’s Official Career |
| Петр Ильич Перхотин, которого мы оставили стучащимся изо всей силы в крепкие запертые ворота дома купчихи Морозовой, кончил разумеется тем, что наконец достучался. Заслышав такой неистовый стук в ворота, Феня, столь напуганная часа два назад и все еще от волнения и “думы” не решавшаяся лечь спать, была испугана теперь вновь почти до истерики: ей вообразилось, что стучится опять Дмитрий Федорович (несмотря на то, что сама же видела, как он уехал), потому что стучаться так “дерзко” никто не мог кроме его. Она бросилась к проснувшемуся дворнику, уже шедшему на стук к воротам, и стала было молить его, чтобы не впускал. Но дворник опросил стучавшегося и, узнав, кто он и что хочет он видеть Феодосью Марковну по весьма важному делу, отпереть ему наконец решился. Войдя к Федосье Марковне все в ту же кухню, при чем “для сумления” она упросила Петра Ильича, чтобы позволил войти и дворнику, Петр Ильич начал ее расспрашивать и вмиг попал на самое главное: то есть что Дмитрий Федорович, убегая искать Грушеньку, захватил из ступки пестик, а воротился уже без пестика, но с руками окровавленными: “И кровь еще капала, так и каплет с них, так и каплет!” восклицала Феня, очевидно, сама создавшая этот ужасный факт в своем расстроенном воображении. Но окровавленные руки видел и сам Петр Ильич, хотя с них и не капало, и сам их помогал отмывать, да и не в том был вопрос, скоро ль они высохли, а в том, куда именно бегал с пестиком Дмитрий Федорович, то есть наверно ли к Федору Павловичу, и из чего это можно столь решительно заключить? На этом пункте Петр Ильич настаивал обстоятельно и хотя в результате твердо ничего не узнал, но все же вынес почти убеждение, что никуда Дмитрий Федорович и бегать не мог, как в дом родителя, и что стало быть там непременно должно было нечто произойти. “А когда он воротился, – с волнением прибавила Феня, – и я призналась ему во всем, то стала я его расспрашивать: отчего у вас, голубчик, Дмитрий Федорович, в крови обе руки, то он будто бы ей так и ответил: что это кровь человеческая и что он только что сейчас человека убил, – так и признался, так мне во всем тут и покаялся, да вдруг и выбежал как сумасшедший. Я села да и стала думать: куда это он теперь как сумасшедший побежал? Поедет в Мокрое, думаю, и убьет там барыню. Выбежала я этта его молить, чтобы барыню не убивал, к нему на квартиру, да у Плотниковых лавки смотрю и вижу, что он уж отъезжает и что руки уж у него не в крови” (Феня это заметила и запомнила.) Старуха, бабушка Фени, сколько могла, подтвердила все показания своей внучки. Расспросив еще кой-о-чем, Петр Ильич вышел из дома еще в большем волнении и беспокойстве, чем как вошел в него. | Pyotr Ilyitch Perhotin, whom we left knocking at the strong locked gates of the widow Morozov’s house, ended, of course, by making himself heard. Fenya, who was still excited by the fright she had had two hours before, and too much “upset” to go to bed, was almost frightened into hysterics on hearing the furious knocking at the gate. Though she had herself seen him drive away, she fancied that it must be Dmitri Fyodorovitch knocking again, no one else could knock so savagely. She ran to the house‐porter, who had already waked up and gone out to the gate, and began imploring him not to open it. But having questioned Pyotr Ilyitch, and learned that he wanted to see Fenya on very “important business,” the man made up his mind at last to open. Pyotr Ilyitch was admitted into Fenya’s kitchen, but the girl begged him to allow the house‐porter to be present, “because of her misgivings.” He began questioning her and at once learnt the most vital fact, that is, that when Dmitri Fyodorovitch had run out to look for Grushenka, he had snatched up a pestle from the mortar, and that when he returned, the pestle was not with him and his hands were smeared with blood. “And the blood was simply flowing, dripping from him, dripping!” Fenya kept exclaiming. This horrible detail was simply the product of her disordered imagination. But although not “dripping,” Pyotr Ilyitch had himself seen those hands stained with blood, and had helped to wash them. Moreover, the question he had to decide was not how soon the blood had dried, but where Dmitri Fyodorovitch had run with the pestle, or rather, whether it really was to Fyodor Pavlovitch’s, and how he could satisfactorily ascertain. Pyotr Ilyitch persisted in returning to this point, and though he found out nothing conclusive, yet he carried away a conviction that Dmitri Fyodorovitch could have gone nowhere but to his father’s house, and that therefore something must have happened there. “And when he came back,” Fenya added with excitement, “I told him the whole story, and then I began asking him, ‘Why have you got blood on your hands, Dmitri Fyodorovitch?’ and he answered that that was human blood, and that he had just killed some one. He confessed it all to me, and suddenly ran off like a madman. I sat down and began thinking, where’s he run off to now like a madman? He’ll go to Mokroe, I thought, and kill my mistress there. I ran out to beg him not to kill her. I was running to his lodgings, but I looked at Plotnikov’s shop, and saw him just setting off, and there was no blood on his hands then.” (Fenya had noticed this and remembered it.) Fenya’s old grandmother confirmed her evidence as far as she was capable. After asking some further questions, Pyotr Ilyitch left the house, even more upset and uneasy than he had been when he entered it. |
| Казалось бы, что всего прямее и ближе было бы ему теперь отправиться в дом Федора Павловича, узнать, не случилось ли там чего, а если случилось, то что именно, и, уже убедившись неоспоримо, тогда только идти к исправнику, как твердо уже положил Петр Ильич. Но ночь была темная, ворота у Федора Павловича крепкие, надо опять стучать, с Федором же Павловичем знаком он был отдаленно – и вот он достучится, ему отворят, и вдруг там ничего не случилось, а насмешливый Федор Павлович пойдет завтра рассказывать по городу анекдот, как в полночь ломился к нему незнакомый чиновник Перхотин, чтоб узнать, не убил ли его кто-нибудь. Скандал! Скандала же Петр Ильич боялся пуще всего на свете. Тем не менее чувство, увлекавшее его, было столь сильно, что он, злобно топнув ногой в землю и опять себя выбранив, немедленно бросился в новый путь, но уже не к Федору Павловичу, а к госпоже Хохлаковой. Если та, думал он, ответит на вопрос: она ли дала три тысячи давеча, в таком-то часу, Дмитрию Федоровичу, то в случае отрицательного ответа он тут же и пойдет к исправнику, не заходя к Федору Павловичу; в противном же случае отложит все до завтра и воротится к себе домой. Тут конечно прямо представляется, что в решении молодого человека идти ночью, почти в одиннадцать часов в дом к совершенно незнакомой ему светской барыне, поднять ее может быть с постели с тем, чтобы задать ей удивительный по своей обстановке вопрос заключалось, может быть, гораздо еще больше шансов произвести скандал, чем идти к Федору Павловичу. Но так случается иногда, особенно в подобных настоящему случаях, с решениями самых точнейших и флегматических людей. Петр же Ильич, в ту минуту, был уже совсем не флегматиком! Он всю жизнь потом вспоминал, как непреоборимое беспокойство, овладевшее им постепенно, дошло наконец в нем до муки и увлекало его даже против воли. Разумеется, он все-таки ругал себя всю дорогу за то, что идет к этой даме, но “доведу, доведу до конца!” повторял он в десятый раз, скрежеща зубами, и исполнил свое намерение – довел. Akirill.com | The most direct and the easiest thing for him to do would have been to go straight to Fyodor Pavlovitch’s, to find out whether anything had happened there, and if so, what; and only to go to the police captain, as Pyotr Ilyitch firmly intended doing, when he had satisfied himself of the fact. But the night was dark, Fyodor Pavlovitch’s gates were strong, and he would have to knock again. His acquaintance with Fyodor Pavlovitch was of the slightest, and what if, after he had been knocking, they opened to him, and nothing had happened? Then Fyodor Pavlovitch in his jeering way would go telling the story all over the town, how a stranger, called Perhotin, had broken in upon him at midnight to ask if any one had killed him. It would make a scandal. And scandal was what Pyotr Ilyitch dreaded more than anything in the world. Yet the feeling that possessed him was so strong, that though he stamped his foot angrily and swore at himself, he set off again, not to Fyodor Pavlovitch’s but to Madame Hohlakov’s. He decided that if she denied having just given Dmitri Fyodorovitch three thousand roubles, he would go straight to the police captain, but if she admitted having given him the money, he would go home and let the matter rest till next morning. It is, of course, perfectly evident that there was even more likelihood of causing scandal by going at eleven o’clock at night to a fashionable lady, a complete stranger, and perhaps rousing her from her bed to ask her an amazing question, than by going to Fyodor Pavlovitch. But that is just how it is, sometimes, especially in cases like the present one, with the decisions of the most precise and phlegmatic people. Pyotr Ilyitch was by no means phlegmatic at that moment. He remembered all his life how a haunting uneasiness gradually gained possession of him, growing more and more painful and driving him on, against his will. Yet he kept cursing himself, of course, all the way for going to this lady, but “I will get to the bottom of it, I will!” he repeated for the tenth time, grinding his teeth, and he carried out his intention. |
| Было ровно одиннадцать часов, когда он вступил в дом госпожи Хохлаковой. Впустили его во двор довольно скоро, но на вопрос: почивает ли уже барыня, или еще не ложилась – дворник не мог ответить в точности, кроме того, что в эту пору обыкновенно ложатся. – “Там, наверху, доложитесь; захотят вас принять, то примут, а не захотят – не примут”. Петр Ильич поднялся на верх, но тут пошло потруднее. Лакей докладывать не захотел, вызвал наконец девушку. Петр Ильич вежливо, но настоятельно попросил ее доложить барыне, что вот дескать пришел здешний один чиновник Перхотин, по особому делу, и если б не важное такое дело, то и не посмел бы придти – “именно, именно в этих словах доложите”, попросил он девушку. Та ушла. Он остался ждать в передней. Сама госпожа Хохлакова, хотя еще не започивала, но была уже в своей спальне. Была она расстроена с самого давешнего посещения Мити и уже предчувствовала, что в ночь ей не миновать обыкновенного в таких случаях с нею мигреня. Выслушав доклад девушки и удивившись, она однако раздражительно велела отказать, несмотря на то, что неожиданное посещение в такой час незнакомого ей “здешнего чиновника” чрезвычайно заинтересовало ее дамское любопытство. Но Петр Ильич на этот раз уперся как мул: выслушав отказ, он чрезвычайно настойчиво попросил еще раз доложить и передать именно “в этих самых словах”, что он “по чрезвычайно важному делу, и они может быть сами будут потом сожалеть, если теперь не примут его”. “Я точно с горы тогда летел”, рассказывал он потом сам. Горничная, удивленно оглядев его, пошла другой раз докладывать. Госпожа Хохлакова была поражена, подумала, расспросила каков он с виду и узнала, что “очень прилично одеты-с, молодые и такие вежливые”. Заметим в скобках и мельком, что Петр Ильич был довольно-таки красивый молодой человек и сам это знал о себе. Госпожа Хохлакова решилась выйти. Была она уже в своем домашнем шлафроке и в туфлях, но на плечи она накинула черную шаль. “Чиновника” попросили войти в гостиную, в ту самую, в которой давеча принимали Митю. Хозяйка вышла к гостю со строго вопросительным видом и, не пригласив сесть, прямо начала с вопроса: “что угодно?” | It was exactly eleven o’clock when he entered Madame Hohlakov’s house. He was admitted into the yard pretty quickly, but, in response to his inquiry whether the lady was still up, the porter could give no answer, except that she was usually in bed by that time. “Ask at the top of the stairs. If the lady wants to receive you, she’ll receive you. If she won’t, she won’t.” Pyotr Ilyitch went up, but did not find things so easy here. The footman was unwilling to take in his name, but finally called a maid. Pyotr Ilyitch politely but insistently begged her to inform her lady that an official, living in the town, called Perhotin, had called on particular business, and that if it were not of the greatest importance he would not have ventured to come. “Tell her in those words, in those words exactly,” he asked the girl. She went away. He remained waiting in the entry. Madame Hohlakov herself was already in her bedroom, though not yet asleep. She had felt upset ever since Mitya’s visit, and had a presentiment that she would not get through the night without the sick headache which always, with her, followed such excitement. She was surprised on hearing the announcement from the maid. She irritably declined to see him, however, though the unexpected visit at such an hour, of an “official living in the town,” who was a total stranger, roused her feminine curiosity intensely. But this time Pyotr Ilyitch was as obstinate as a mule. He begged the maid most earnestly to take another message in these very words: “That he had come on business of the greatest importance, and that Madame Hohlakov might have cause to regret it later, if she refused to see him now.” “I plunged headlong,” he described it afterwards. The maid, gazing at him in amazement, went to take his message again. Madame Hohlakov was impressed. She thought a little, asked what he looked like, and learned that he was “very well dressed, young and so polite.” We may note, parenthetically, that Pyotr Ilyitch was a rather good‐looking young man, and well aware of the fact. Madame Hohlakov made up her mind to see him. She was in her dressing‐gown and slippers, but she flung a black shawl over her shoulders. “The official” was asked to walk into the drawing‐room, the very room in which Mitya had been received shortly before. The lady came to meet her visitor, with a sternly inquiring countenance, and, without asking him to sit down, began at once with the question: “What do you want?” |
| – Я решился обеспокоить вас, сударыня, по поводу общего знакомого нашего Дмитрия Федоровича Карамазова, – начал было Перхотин, но только что произнес это имя, как вдруг в лице хозяйки изобразилось сильнейшее раздражение. Она чуть не взвизгнула и с яростью прервала его. | “I have ventured to disturb you, madam, on a matter concerning our common acquaintance, Dmitri Fyodorovitch Karamazov,” Perhotin began. But he had hardly uttered the name, when the lady’s face showed signs of acute irritation. She almost shrieked, and interrupted him in a fury: |
| – Долго ли, долго ли будут меня мучить этим ужасным человеком? – вскричала она исступленно. – Как вы смели, милостивый государь, как вы решились обеспокоить незнакомую вам даму в ее доме и в такой час… и явиться к ней говорить о человеке, который здесь же, в этой самой гостиной, всего три часа тому, приходил убить меня, стучал ногами и вышел как никто не выходит из порядочного дома. Знайте, милостивый государь, что я на вас буду жаловаться, что я не спущу вам, извольте сей же час оставить меня… Я мать, я сейчас же… я… я… | “How much longer am I to be worried by that awful man?” she cried hysterically. “How dare you, sir, how could you venture to disturb a lady who is a stranger to you, in her own house at such an hour!… And to force yourself upon her to talk of a man who came here, to this very drawing‐room, only three hours ago, to murder me, and went stamping out of the room, as no one would go out of a decent house. Let me tell you, sir, that I shall lodge a complaint against you, that I will not let it pass. Kindly leave me at once…. I am a mother…. I … I—” |
| – Убить! Так он и вас хотел убить? | “Murder! then he tried to murder you, too?” |
| – А разве он кого-нибудь уже убил? – стремительно спросила госпожа Хохлакова. | “Why, has he killed somebody else?” Madame Hohlakov asked impulsively. |
| – Соблаговолите выслушать, сударыня, только полминуты, и я в двух словах разъясню вам все, – с твердостью ответил Перхотин. – Сегодня, в пять часов пополудни, господин Карамазов занял у меня, по-товарищески, десять рублей, и я положительно знаю, что у него денег не было, а сегодня же в девять часов он вошел ко мне, неся в руках на виду пачку сторублевых бумажек, примерно в две или даже в три тысячи рублей. Руки же у него и лицо были все окровавлены, сам же казался как бы помешанным. На вопрос мой, откуда взял столько денег, он с точностью ответил, что взял их сейчас пред тем от вас и что вы ссудили его суммою в три тысячи, чтоб ехать будто бы на золотые прииски… | “If you would kindly listen, madam, for half a moment, I’ll explain it all in a couple of words,” answered Perhotin, firmly. “At five o’clock this afternoon Dmitri Fyodorovitch borrowed ten roubles from me, and I know for a fact he had no money. Yet at nine o’clock, he came to see me with a bundle of hundred‐rouble notes in his hand, about two or three thousand roubles. His hands and face were all covered with blood, and he looked like a madman. When I asked him where he had got so much money, he answered that he had just received it from you, that you had given him a sum of three thousand to go to the gold‐mines….” |
| В лице госпожи Хохлаковой вдруг выразилось необычайное и болезненное волнение. | Madame Hohlakov’s face assumed an expression of intense and painful excitement. |
| – Боже! Это он старика-отца своего убил! – вскричала она, всплеснув руками. – Никаких я ему денег не давала, никаких! О, бегите, бегите!.. Не говорите больше ни слова! Спасайте старика, бегите к отцу его, бегите! | “Good God! He must have killed his old father!” she cried, clasping her hands. “I have never given him money, never! Oh, run, run!… Don’t say another word! Save the old man … run to his father … run!” |
| – Позвольте, сударыня, итак вы не давали ему денег? Вы твердо помните, что не давали ему никакой суммы? | “Excuse me, madam, then you did not give him money? You remember for a fact that you did not give him any money?” |
| – Не давала, не давала! Я ему отказала, потому что он не умел оценить. Он вышел в бешенстве и затопал ногами. Он на меня бросился, а я отскочила… И я вам скажу еще, как человеку, от которого теперь уж ничего скрывать не намерена, что он даже в меня плюнул, можете это себе представить? Но что же мы стоим? Ах сядьте… Извините, я… Или лучше бегите, бегите, вам надо бежать и спасти несчастного старика от ужасной смерти! | “No, I didn’t, I didn’t! I refused to give it him, for he could not appreciate it. He ran out in a fury, stamping. He rushed at me, but I slipped away…. And let me tell you, as I wish to hide nothing from you now, that he positively spat at me. Can you fancy that! But why are we standing? Ah, sit down.” “Excuse me, I….” “Or better run, run, you must run and save the poor old man from an awful death!” |
| – Но если уж он убил его? | “But if he has killed him already?” |
| – Ах, боже мой, в самом деле! Так что же мы теперь будем делать? Как вы думаете, что теперь надо делать? | “Ah, good heavens, yes! Then what are we to do now? What do you think we must do now?” |
| Между тем она усадила Петра Ильича и села сама против него. Петр Ильич вкратце, но довольно ясно изложил ей историю дела, по крайней мере, ту часть истории, которой сам сегодня был свидетелем, рассказал и о сейчашнем своем посещении Фени, и сообщил известие о пестике. Все эти подробности до-нельзя потрясли возбужденную даму, которая вскрикивала и закрывала глаза руками… | Meantime she had made Pyotr Ilyitch sit down and sat down herself, facing him. Briefly, but fairly clearly, Pyotr Ilyitch told her the history of the affair, that part of it at least which he had himself witnessed. He described, too, his visit to Fenya, and told her about the pestle. All these details produced an overwhelming effect on the distracted lady, who kept uttering shrieks, and covering her face with her hands…. Akirill.com |
| – Представьте, я все это предчувствовала! Я одарена этим свойством, все, что я себе ни представлю, то и случится. И сколько, сколько раз я смотрела на этого ужасного человека и всегда думала: вот человек, который кончит тем, что убьет меня. И вот так и случилось… То-есть, если он убил теперь не меня, а только отца своего, то наверное потому что тут видимый перст божий, меня охранявший, да и сверх того сам он постыдился убить, потому что я ему сама, здесь, на этом месте, надела на шею образок с мощей Варвары великомученицы… И как же я была близка в ту минуту от смерти, я ведь совсем подошла к нему, вплоть, и он всю свою шею мне вытянул! Знаете, Петр Ильич… (извините, вас, кажется, вы сказали, зовут Петром Ильичем), знаете, я не верю в чудеса, но этот образок и это явное чудо со мною теперь – это меня потрясает, и я начинаю опять верить во все, что угодно. Слыхали вы о старце Зосиме?.. “А впрочем я не знаю, что говорю… И представьте, ведь он и с образком на шее в меня плюнул… Конечно только плюнул, а не убил, и… и вон куда поскакал! Но куда ж мы-то, нам-то теперь куда, как вы думаете? | “Would you believe it, I foresaw all this! I have that special faculty, whatever I imagine comes to pass. And how often I’ve looked at that awful man and always thought, that man will end by murdering me. And now it’s happened … that is, if he hasn’t murdered me, but only his own father, it’s only because the finger of God preserved me, and what’s more, he was ashamed to murder me because, in this very place, I put the holy ikon from the relics of the holy martyr, Saint Varvara, on his neck…. And to think how near I was to death at that minute, I went close up to him and he stretched out his neck to me!… Do you know, Pyotr Ilyitch (I think you said your name was Pyotr Ilyitch), I don’t believe in miracles, but that ikon and this unmistakable miracle with me now—that shakes me, and I’m ready to believe in anything you like. Have you heard about Father Zossima?… But I don’t know what I’m saying … and only fancy, with the ikon on his neck he spat at me…. He only spat, it’s true, he didn’t murder me and … he dashed away! But what shall we do, what must we do now? What do you think?” |
| Петр Ильич встал и объявил, что пойдет теперь прямо к исправнику и все ему расскажет, а там уж как тот сам знает. | Pyotr Ilyitch got up, and announced that he was going straight to the police captain, to tell him all about it, and leave him to do what he thought fit. |
| – Ах, это прекрасный, прекрасный человек, я знакома с Михаилом Макаровичем. Непременно, именно к нему. Как вы находчивы, Петр Ильич, и как хорошо это вы все придумали; знаете, я бы никак на вашем месте этого не придумала! | “Oh, he’s an excellent man, excellent! Mihail Makarovitch, I know him. Of course, he’s the person to go to. How practical you are, Pyotr Ilyitch! How well you’ve thought of everything! I should never have thought of it in your place!” |
| – Тем более, что я и сам хороший знакомый исправнику, – заметил Петр Ильич, все еще стоя и видимо желая как-нибудь поскорее вырваться от стремительной дамы, которая никак не давала ему проститься с ней и отправиться. | “Especially as I know the police captain very well, too,” observed Pyotr Ilyitch, who still continued to stand, and was obviously anxious to escape as quickly as possible from the impulsive lady, who would not let him say good‐by and go away. |
| – И знаете, знаете, – лепетала она, – придите сказать мне, что там увидите и узнаете… и что обнаружится… и как его решат и куда осудят. Скажите, ведь у нас нет смертной казни? Но непременно придите, хоть в три часа ночи, хоть в четыре, даже в половине пятого… Велите меня разбудить, растолкать, если вставать не буду… О боже, да я и не засну даже. Знаете, не поехать ли мне самой с вами?.. | “And be sure, be sure,” she prattled on, “to come back and tell me what you see there, and what you find out … what comes to light … how they’ll try him … and what he’s condemned to…. Tell me, we have no capital punishment, have we? But be sure to come, even if it’s at three o’clock at night, at four, at half‐past four…. Tell them to wake me, to wake me, to shake me, if I don’t get up…. But, good heavens, I shan’t sleep! But wait, hadn’t I better come with you?” |
| – Н-нет-с, а вот если бы вы написали вашею рукой сейчас три строки, на всякий случай, о том, что денег Дмитрию Федоровичу никаких не давали, то было бы может быть не лишне… на всякий случай… | “N—no. But if you would write three lines with your own hand, stating that you did not give Dmitri Fyodorovitch money, it might, perhaps, be of use … in case it’s needed….” |
| – Непременно! – восторженно прыгнула к своему бюро госпожа Хохлакова. – И знаете, вы меня поражаете, вы меня просто потрясаете вашею находчивостью и вашим умением в этих делах… Вы здесь служите? Как это приятно услышать, что вы здесь служите… | “To be sure!” Madame Hohlakov skipped, delighted, to her bureau. “And you know I’m simply struck, amazed at your resourcefulness, your good sense in such affairs. Are you in the service here? I’m delighted to think that you’re in the service here!” |
| И еще говоря это, она быстро начертала на полулисте почтовой бумаги три крупные следующие строчки: | And still speaking, she scribbled on half a sheet of notepaper the following lines: |
| “Никогда в жизни моей я не давала взаймы несчастному Дмитрию Федоровичу Карамазову (так как он все же теперь несчастен) трех тысяч рублей сегодня, да и никаких других денег никогда, никогда! В том клянусь всем, что есть святого в нашем мире. | I’ve never in my life lent to that unhappy man, Dmitri Fyodorovitch Karamazov (for, in spite of all, he is unhappy), three thousand roubles to‐day. I’ve never given him money, never: That I swear by all that’s holy! |
| Хохлакова”. | K. HOHLAKOV. |
| – Вот эта записка! – быстро обернулась она к Петру Ильичу. – Идите же, спасайте. Это великий подвиг с вашей стороны. | “Here’s the note!” she turned quickly to Pyotr Ilyitch. “Go, save him. It’s a noble deed on your part!” |
| И она три раза его перекрестила. Она выбежала провожать его даже до передней. | And she made the sign of the cross three times over him. She ran out to accompany him to the passage. |
| – Как я вам благодарна! Вы не поверите, как я вам теперь благодарна за то, что вы зашли ко мне к первой. Как это мы с вами не встречались? Мне очень лестно бы было вас принимать и впредь в моем доме. И как это приятно слышать, что вы здесь служите… и с такою точностью, с такой находчивостью… Но вас они должны ценить, вас должны наконец понять, и все, что я бы могла для вас сделать, то поверьте… О, я так люблю молодежь! Я влюблена в молодежь. Молодые люди это – основание всей теперешней страждущей нашей России, вся надежда ее… О, идите, идите!.. | “How grateful I am to you! You can’t think how grateful I am to you for having come to me, first. How is it I haven’t met you before? I shall feel flattered at seeing you at my house in the future. How delightful it is that you are living here!… Such precision! Such practical ability!… They must appreciate you, they must understand you. If there’s anything I can do, believe me … oh, I love young people! I’m in love with young people! The younger generation are the one prop of our suffering country. Her one hope…. Oh, go, go!…” |
| Но Петр Ильич уже выбежал, а то бы она его так скоро не выпустила. Впрочем госпожа Хохлакова произвела на него довольно приятное впечатление, даже несколько смягчившее тревогу его о том, что он втянулся в такое скверное дело. Вкусы бывают чрезвычайно многоразличны, это известно. “И вовсе она не такая пожилая”, подумал он с приятностью, – “напротив, я бы принял ее за ее дочь”. | But Pyotr Ilyitch had already run away or she would not have let him go so soon. Yet Madame Hohlakov had made a rather agreeable impression on him, which had somewhat softened his anxiety at being drawn into such an unpleasant affair. Tastes differ, as we all know. “She’s by no means so elderly,” he thought, feeling pleased, “on the contrary I should have taken her for her daughter.” |
| Что же до самой госпожи Хохлаковой, то она была просто очарована молодым человеком. “Столько уменья, столько аккуратности ив таком молодом человеке в наше время, и все это при таких манерах и наружности. Вот говорят про современных молодых людей, что они ничего не умеют, вот вам пример и т. д. и т. д.” Так что об “ужасном происшествии” она просто даже позабыла и только уж ложась в постель и вдруг вновь вспомнив о том, “как близка была от смерти”, она проговорила: “Ах, это ужасно, ужасно!” Но тотчас же заснула самым крепким и сладким сном. Я бы впрочем и не стал распространяться о таких мелочных и эпизодных подробностях, если б эта сейчас лишь описанная мною эксцентрическая встреча молодого чиновника с вовсе не старою еще вдовицей не послужила впоследствии основанием всей жизненной карьеры этого точного и аккуратного молодого человека, о чем с изумлением вспоминают до сих пор в нашем городке и о чем может быть и мы скажем особое словечко, когда заключим наш длинный рассказ о братьях Карамазовых. | As for Madame Hohlakov, she was simply enchanted by the young man. “Such sense! such exactness! in so young a man! in our day! and all that with such manners and appearance! People say the young people of to‐day are no good for anything, but here’s an example!” etc. So she simply forgot this “dreadful affair,” and it was only as she was getting into bed, that, suddenly recalling “how near death she had been,” she exclaimed: “Ah, it is awful, awful!” But she fell at once into a sound, sweet sleep. I would not, however, have dwelt on such trivial and irrelevant details, if this eccentric meeting of the young official with the by no means elderly widow had not subsequently turned out to be the foundation of the whole career of that practical and precise young man. His story is remembered to this day with amazement in our town, and I shall perhaps have something to say about it, when I have finished my long history of the Brothers Karamazov. |
| II. ТРЕВОГА. | Chapter II. The Alarm |
| Исправник наш Михаил Макарович Макаров, отставной подполковник, переименованный в надворные советники, был человек вдовый и хороший. Пожаловал же к нам всего назад лишь три года, но уже заслужил общее сочувствие тем главное. что “умел соединить общество”. Гости у него не переводились, и казалось без них он бы и сам прожить не мог. Непременно кто-нибудь ежедневно у него обедал, хоть два, хоть один только гость, но без гостей и за стол не садились. Бывали и званые обеды, под всякими, иногда даже неожиданными предлогами. Кушанье подавалось хоть и не изысканное, но обильное, кулебяки готовились превосходные, а вина хоть и не блистали качеством, зато брали количеством. Во входной комнате стоял биллиард с весьма приличною обстановкой, то есть даже с изображениями скаковых английских лошадей в черных рамках по стенам, что, как известно, составляет необходимое украшение всякой биллиардной у холостого человека. Каждый вечер играли в карты, хоть бы на одном только столике. Но весьма часто собиралось и все лучшее общество нашего города, с маменьками и девицами, потанцовать. Михаил Макарович хотя и вдовствовал, но жил семейно, имея при себе свою давно уже овдовевшую дочь, в свою очередь мать двух девиц, внучек Михаилу Макаровичу. Девицы были уже взрослые и окончившие свое воспитание, наружности не неприятной, веселого нрава, и хотя все знали, что за ними ничего не дадут, все-таки привлекавшие в дом дедушки нашу Хсветскую молодежь. В делах Михаил Макарович был не совсем далек, но должность свою исполнял не хуже многих других. Если прямо сказать, то был он человек довольно-таки необразованный и даже беспечный в ясном понимании пределов своей административной власти. Иных реформ современного царствования он не то что не мог вполне осмыслить, но понимал их с некоторыми, иногда весьма заметными, ошибками и вовсе не по особенной какой-нибудь своей неспособности, а просто по беспечности своего характера, потому что все некогда было вникнуть. “Души я, господа, более военной чем гражданской”, выражался он сам о себе. Даже о точных основаниях крестьянской реформы он все еще как бы не приобрел окончательного и твердого понятия, и узнавал о них так-сказать из года в год, приумножая свои знания практически и невольно, а между тем сам был помещиком. Петр Ильич с точностию знал, что в этот вечер он непременно у Михаила Макаровича встретит кого-нибудь из гостей, но лишь не знал кого именно. А между тем как раз у него сидели в эту минуту за ералашем прокурор и наш земский врач, Варвинский, молодой человек, только что к нам прибывший из Петербурга, один из блистательно окончивших курс в петербургской медицинской академии. Прокурор же, то есть товарищ прокурора, но которого у нас все звали прокурором, Ипполит Кириллович, был у нас человек особенный, не старый, всего лишь лет тридцати пяти, но сильно наклонный к чахотке, при сем женатый на весьма толстой и бездетной даме, самолюбивый и раздражительный, при весьма солидном однако уме и даже доброй душе. Кажется, вся беда его характера заключалась в том, что думал он о себе несколько выше, чем позволяли его истинные достоинства. И вот почему он постоянно казался беспокойным. Были в нем к тому же некоторые высшие и художественные даже поползновения, например, на психологичность, на особенное знание души человеческой, на особенный дар познавания преступника и его преступления. В этом смысле он считал себя несколько обиженным и обойденным по службе и всегда уверен был, что там, в высших сферах, его не сумели оценить, и что у него есть враги. В мрачные минуты грозился даже перебежать в адвокаты по делам уголовным. Неожиданное дело Карамазовых об отцеубийстве как бы встряхнуло его всего: “Дело такое, что всей России могло стать известно”. Но это уж я говорю забегая вперед. | Our police captain, Mihail Makarovitch Makarov, a retired lieutenant‐ colonel, was a widower and an excellent man. He had only come to us three years previously, but had won general esteem, chiefly because he “knew how to keep society together.” He was never without visitors, and could not have got on without them. Some one or other was always dining with him; he never sat down to table without guests. He gave regular dinners, too, on all sorts of occasions, sometimes most surprising ones. Though the fare was not recherché, it was abundant. The fish‐pies were excellent, and the wine made up in quantity for what it lacked in quality. The first room his guests entered was a well‐fitted billiard‐room, with pictures of English race‐horses, in black frames on the walls, an essential decoration, as we all know, for a bachelor’s billiard‐room. There was card‐playing every evening at his house, if only at one table. But at frequent intervals, all the society of our town, with the mammas and young ladies, assembled at his house to dance. Though Mihail Makarovitch was a widower, he did not live alone. His widowed daughter lived with him, with her two unmarried daughters, grown‐up girls, who had finished their education. They were of agreeable appearance and lively character, and though every one knew they would have no dowry, they attracted all the young men of fashion to their grandfather’s house. Mihail Makarovitch was by no means very efficient in his work, though he performed his duties no worse than many others. To speak plainly, he was a man of rather narrow education. His understanding of the limits of his administrative power could not always be relied upon. It was not so much that he failed to grasp certain reforms enacted during the present reign, as that he made conspicuous blunders in his interpretation of them. This was not from any special lack of intelligence, but from carelessness, for he was always in too great a hurry to go into the subject. “I have the heart of a soldier rather than of a civilian,” he used to say of himself. He had not even formed a definite idea of the fundamental principles of the reforms connected with the emancipation of the serfs, and only picked it up, so to speak, from year to year, involuntarily increasing his knowledge by practice. And yet he was himself a landowner. Pyotr Ilyitch knew for certain that he would meet some of Mihail Makarovitch’s visitors there that evening, but he didn’t know which. As it happened, at that moment the prosecutor, and Varvinsky, our district doctor, a young man, who had only just come to us from Petersburg after taking a brilliant degree at the Academy of Medicine, were playing whist at the police captain’s. Ippolit Kirillovitch, the prosecutor (he was really the deputy prosecutor, but we always called him the prosecutor), was rather a peculiar man, of about five and thirty, inclined to be consumptive, and married to a fat and childless woman. He was vain and irritable, though he had a good intellect, and even a kind heart. It seemed that all that was wrong with him was that he had a better opinion of himself than his ability warranted. And that made him seem constantly uneasy. He had, moreover, certain higher, even artistic, leanings, towards psychology, for instance, a special study of the human heart, a special knowledge of the criminal and his crime. He cherished a grievance on this ground, considering that he had been passed over in the service, and being firmly persuaded that in higher spheres he had not been properly appreciated, and had enemies. In gloomy moments he even threatened to give up his post, and practice as a barrister in criminal cases. The unexpected Karamazov case agitated him profoundly: “It was a case that might well be talked about all over Russia.” But I am anticipating. |
| В соседней комнате, с барышнями, сидел и наш молодой судебный следователь Николай Парфенович Нелюдов, всего два месяца тому прибывший к нам из Петербурга. Потом у нас говорили и даже дивились тому, что все эти лица как будто нарочно соединились в вечер “преступления” вместе в доме исполнительной власти. А между тем дело было гораздо проще и произошло крайне естественно: у супруги Ипполита Кирилловича другой день как болели зубы, и ему надо же было куда-нибудь убежать от ее стонов; врач же уже по существу своему не мог быть вечером нигде иначе как за картами. Николай же Парфенович Нелюдов даже еще за три дня рассчитывал прибыть в этот вечер к Михаилу Макаровичу так-сказать нечаянно, чтобы вдруг и коварно поразить его старшую девицу Ольгу Михайловну тем, что ему известен ее секрет, что он знает, что сегодня день ее рождения и что она нарочно пожелала скрыть его от нашего общества, с тем чтобы не созывать город на танцы. Предстояло много смеху и намеков на ее лета, что она будто бы боится их обнаружить, что теперь, так как он владетель ее секрета, то завтра же всем расскажет, и проч. и проч. Милый, молоденький человечек был на этот счет большой шалун, его так и прозвали у нас дамы шалуном, и ему, кажется, это очень нравилось. Впрочем он был весьма хорошего общества, хорошей фамилии, хорошего воспитания и хороших чувств и хотя жуир, но весьма невинный и всегда приличный. С виду он был маленького роста, слабого и нежного сложения. На тоненьких и бледненьких пальчиках его всегда сверкали несколько чрезвычайно крупных перстней. Когда же исполнял свою должность, то становился необыкновенно важен, как бы до святыни понимая свое значение и свои обязанности. Особенно умел он озадачивать при допросах убийц и прочих злодеев из простонародья и действительно возбуждал в них если не уважение к себе, то все же некоторое удивление. | Nikolay Parfenovitch Nelyudov, the young investigating lawyer, who had only come from Petersburg two months before, was sitting in the next room with the young ladies. People talked about it afterwards and wondered that all the gentlemen should, as though intentionally, on the evening of “the crime” have been gathered together at the house of the executive authority. Yet it was perfectly simple and happened quite naturally. Ippolit Kirillovitch’s wife had had toothache for the last two days, and he was obliged to go out to escape from her groans. The doctor, from the very nature of his being, could not spend an evening except at cards. Nikolay Parfenovitch Nelyudov had been intending for three days past to drop in that evening at Mihail Makarovitch’s, so to speak casually, so as slyly to startle the eldest granddaughter, Olga Mihailovna, by showing that he knew her secret, that he knew it was her birthday, and that she was trying to conceal it on purpose, so as not to be obliged to give a dance. He anticipated a great deal of merriment, many playful jests about her age, and her being afraid to reveal it, about his knowing her secret and telling everybody, and so on. The charming young man was a great adept at such teasing; the ladies had christened him “the naughty man,” and he seemed to be delighted at the name. He was extremely well‐bred, however, of good family, education and feelings, and, though leading a life of pleasure, his sallies were always innocent and in good taste. He was short, and delicate‐looking. On his white, slender, little fingers he always wore a number of big, glittering rings. When he was engaged in his official duties, he always became extraordinarily grave, as though realizing his position and the sanctity of the obligations laid upon him. He had a special gift for mystifying murderers and other criminals of the peasant class during interrogation, and if he did not win their respect, he certainly succeeded in arousing their wonder. |
| Петр Ильич, войдя к исправнику, был просто ошеломлен: он вдруг увидал, что там все уже знают. Действительно карты бросили, все стояли и рассуждали и даже Николай Парфенович прибежал от барышень и имел самый боевой и стремительный вид. Петра Ильича встретило ошеломляющее известие, что старик Федор Павлович действительно и в самом деле убит в этот вечер в своем доме, убит и ограблен. Узналось же это только сейчас пред тем, следующим образом. | Pyotr Ilyitch was simply dumbfounded when he went into the police captain’s. He saw instantly that every one knew. They had positively thrown down their cards, all were standing up and talking. Even Nikolay Parfenovitch had left the young ladies and run in, looking strenuous and ready for action. Pyotr Ilyitch was met with the astounding news that old Fyodor Pavlovitch really had been murdered that evening in his own house, murdered and robbed. The news had only just reached them in the following manner. |
| Марфа Игнатьевна, супруга поверженного у забора Григория, хотя и спала крепким сном на своей постеле и могла бы так проспать еще до утра, вдруг однако же пробудилась. Способствовал тому страшный эпилептический вопль Смердякова, лежавшего в соседней комнатке без сознания, – тот вопль, которым всегда начинались его припадки падучей и которые всегда, во всю жизнь, страшно пугали Марфу Игнатьевну и действовали на нее болезненно. Не могла она к ним никогда привыкнуть. Спросонья она вскочила и почти без памяти бросилась в каморку к Смердякову. Но там было темно, слышно было только, что больной начал страшно храпеть и биться. Тут Марфа Игнатьевна закричала сама и начала было звать мужа, но вдруг сообразила, что ведь Григория-то на кровати, когда она вставала, как бы и не было. Она подбежала к кровати и ощупала ее вновь, но кровать была в самом деле пуста. Стало быть он ушел, куда же? Она выбежала на крылечко и робко позвала его с крыльца. Ответа конечно не получила, но зато услышала среди ночной тишины откуда-то как бы далеко из сада какие-то стоны. Она прислушалась; стоны повторились опять, и ясно стало, что они в самом деле из саду. “Господи, словно как тогда Лизавета Смердящая!” пронеслось в ее расстроенной голове. Робко сошла она со ступенек и разглядела, что калитка в сад отворена. “Верно он, сердечный там”, подумала она, подошла к калитке и вдруг явственно услышала, что ее зовет Григорий, кличет: “Марфа, Марфа!” слабым, стенящим, страшным голосом. “Господи, сохрани нас от беды”, прошептала Марфа Игнатьевна и бросилась на зов и вот таким-то образом и нашла Григория. Но нашла не у забора, не на том месте, где он был повержен, а шагов уже за двадцать от забора. Потом оказалось, что очнувшись он пополз и вероятно полз долго, теряя по нескольку раз сознание и вновь впадая в беспамятство. Она тотчас заметила, что он весь в крови и тут уж закричала благим матом. Григорий же лепетал тихо и бессвязно: “убил… отца убил… чего кричишь, дура… беги, зови…” Но Марфа Игнатьевна не унималась и все кричала и вдруг, завидев, что у барина отворено окно и в окне свет, побежала к нему и начала звать Федора Павловича. Но, заглянув в окно, увидала страшное зрелище: барин лежал навзничь на полу, без движения. Светлый халат и белая рубашка на груди были залиты кровью. Свечка на столе ярко освещала кровь и неподвижное мертвое лицо Федора Павловича. Тут уж в последней степени ужаса Марфа Игнатьевна бросилась от окна, выбежала из сада, отворила воротный запор и побежала, сломя голову, на зады к соседке Марье Кондратьевне. Обе соседки, мать и дочь, тогда уже започивали, но на усиленный и неистовый стук в ставни и крики Марфы Игнатьевны проснулись и подскочили к окну. Марфа Игнатьевна бессвязно, визжа и крича, передала однако главное и звала на помощь. Как раз в эту ночь заночевал у них скитающийся Фома. Мигом подняли его, и все трое побежали на место преступления. Дорогою Марья Кондратьевна успела припомнить, что давеча, в девятом часу, слышала страшный и пронзительный вопль на всю окрестность из их сада – и это именно был, конечно, тот самый крик Григория, когда он, вцепившись руками в ногу сидевшего уже на заборе Дмитрия Федоровича, прокричал: “Отцеубивец!” “Завопил кто-то один и вдруг перестал”, показывала бежа Марья Кондратьевна. Прибежав на место, где лежал Григорий, обе женщины с помощью Фомы перенесли его во флигель. Зажгли огонь и увидали, что Смердяков все еще не унимается и бьется в своей каморке, скосил глаза, а с губ его текла пена. Голову Григория обмыли водой с уксусом, и от воды он совсем уже опамятовался и тотчас спросил: “убит аль нет барин?” Обе женщины и Фома пошли тогда к барину и, войдя в сад, увидали на этот раз, что не только окно, но и дверь из дома в сад стояла настежь отпертою, тогда как барин накрепко запирался сам с вечера каждую ночь вот уже всю неделю и даже Григорию ни под каким видом не позволял стучать к себе. Увидав отворенную эту дверь, все они тотчас же, обе женщины и Фома, забоялись идти к барину, не вышло чего потом”. А Григорий, когда воротились они, велел тотчас же бежать к самому исправнику. Тут-то вот Марья Кондратьевна и побежала и всполошила всех у исправника. Прибытие же Петра Ильича упредила всего только пятью минутами, так что тот явился уже не с одними своими догадками и заключениями, а как очевидный свидетель, еще более рассказом своим подтвердивший общую догадку о том, кто преступник (чему впрочем он, в глубине души, до самой этой последней минуты, все еще отказывался верить). | Marfa Ignatyevna, the wife of old Grigory, who had been knocked senseless near the fence, was sleeping soundly in her bed and might well have slept till morning after the draught she had taken. But, all of a sudden she waked up, no doubt roused by a fearful epileptic scream from Smerdyakov, who was lying in the next room unconscious. That scream always preceded his fits, and always terrified and upset Marfa Ignatyevna. She could never get accustomed to it. She jumped up and ran half‐awake to Smerdyakov’s room. But it was dark there, and she could only hear the invalid beginning to gasp and struggle. Then Marfa Ignatyevna herself screamed out and was going to call her husband, but suddenly realized that when she had got up, he was not beside her in bed. She ran back to the bedstead and began groping with her hands, but the bed was really empty. Then he must have gone out—where? She ran to the steps and timidly called him. She got no answer, of course, but she caught the sound of groans far away in the garden in the darkness. She listened. The groans were repeated, and it was evident they came from the garden. “Good Lord! Just as it was with Lizaveta Smerdyastchaya!” she thought distractedly. She went timidly down the steps and saw that the gate into the garden was open. “He must be out there, poor dear,” she thought. She went up to the gate and all at once she distinctly heard Grigory calling her by name, “Marfa! Marfa!” in a weak, moaning, dreadful voice. “Lord, preserve us from harm!” Marfa Ignatyevna murmured, and ran towards the voice, and that was how she found Grigory. But she found him not by the fence where he had been knocked down, but about twenty paces off. It appeared later, that he had crawled away on coming to himself, and probably had been a long time getting so far, losing consciousness several times. She noticed at once that he was covered with blood, and screamed at the top of her voice. Grigory was muttering incoherently: “He has murdered … his father murdered…. Why scream, silly … run … fetch some one….” But Marfa continued screaming, and seeing that her master’s window was open and that there was a candle alight in the window, she ran there and began calling Fyodor Pavlovitch. But peeping in at the window, she saw a fearful sight. Her master was lying on his back, motionless, on the floor. His light‐colored dressing‐gown and white shirt were soaked with blood. The candle on the table brightly lighted up the blood and the motionless dead face of Fyodor Pavlovitch. Terror‐stricken, Marfa rushed away from the window, ran out of the garden, drew the bolt of the big gate and ran headlong by the back way to the neighbor, Marya Kondratyevna. Both mother and daughter were asleep, but they waked up at Marfa’s desperate and persistent screaming and knocking at the shutter. Marfa, shrieking and screaming incoherently, managed to tell them the main fact, and to beg for assistance. It happened that Foma had come back from his wanderings and was staying the night with them. They got him up immediately and all three ran to the scene of the crime. On the way, Marya Kondratyevna remembered that at about eight o’clock she heard a dreadful scream from their garden, and this was no doubt Grigory’s scream, “Parricide!” uttered when he caught hold of Mitya’s leg. “Some one person screamed out and then was silent,” Marya Kondratyevna explained as she ran. Running to the place where Grigory lay, the two women with the help of Foma carried him to the lodge. They lighted a candle and saw that Smerdyakov was no better, that he was writhing in convulsions, his eyes fixed in a squint, and that foam was flowing from his lips. They moistened Grigory’s forehead with water mixed with vinegar, and the water revived him at once. He asked immediately: “Is the master murdered?” Then Foma and both the women ran to the house and saw this time that not only the window, but also the door into the garden was wide open, though Fyodor Pavlovitch had for the last week locked himself in every night and did not allow even Grigory to come in on any pretext. Seeing that door open, they were afraid to go in to Fyodor Pavlovitch “for fear anything should happen afterwards.” And when they returned to Grigory, the old man told them to go straight to the police captain. Marya Kondratyevna ran there and gave the alarm to the whole party at the police captain’s. She arrived only five minutes before Pyotr Ilyitch, so that his story came, not as his own surmise and theory, but as the direct confirmation, by a witness, of the theory held by all, as to the identity of the criminal (a theory he had in the bottom of his heart refused to believe till that moment). |
| Решили действовать энергически. Помощнику городового пристава тотчас же поручили набрать штук до четырех понятых и по всем правилам, которых уже я здесь не описываю, проникли в дом Федора Павловича, и следствие произвели на месте. Земский врач, человек горячий и новый, сам почти напросился сопровождать исправника, прокурора и следователя. Намечу лишь вкратце: Федор Павлович оказался убитым вполне, с проломленною головой, но чем? вероятнее всего тем же самым оружием, которым поражен был потом и Григорий. И вот как раз отыскали и оружие, выслушав от Григория, которому подана была возможная медицинская помощь, довольно связный, хотя слабым и прерывавшимся голосом переданный рассказ о том, как он был повержен. Стали искать с фонарем у забора и нашли брошенный прямо на садовую дорожку, на самом виду, медный пестик. В комнате, в которой лежал Федор Павлович, никакого особенного беспорядка не заметили, но за ширмами, у кровати его, подняли с полу большой, из толстой бумаги, канцелярских размеров конверт с надписью: “Гостинчик в три тысячи рублей ангелу моему Грушеньке, если захочет придти”, а внизу было приписано вероятно уже потом, самим Федором Павловичем: “и цыпленочку”. На конверте были три большие печати красного сургуча, но конверт был уже разорван и пуст: деньги были унесены. Нашли на полу и тоненькую розовую ленточку, которою был обвязан конверт. В показаниях Петра Ильича одно обстоятельство между прочими произвело чрезвычайное впечатление на прокурора и следователя, а именно: догадка о том, что Дмитрий Федорович непременно к рассвету застрелится, что он сам порешил это, сам говорил об этом Петру Ильичу, пистолет зарядил при нем, записочку написал, в карман положил и проч. и проч. Когда же де Петр Ильич, все еще не хотевший верить ему, пригрозил, что он пойдет и кому-нибудь расскажет, чтобы пресечь самоубийство, то сам де Митя, осклябляясь, ответил ему: “не успеешь”. Стало быть надо было спешить на место, в Мокрое, чтобы накрыть преступника прежде, чем он пожалуй и в самом деле вздумал бы застрелиться. “Это ясно, это ясно!” повторял прокурор в чрезвычайном возбуждении, “это точь-в-точь у подобных сорванцев так и делается: завтра убью себя, а пред смертью кутеж”. История, как он забрал в лавке вина и товару, только разгорячила еще больше прокурора. “Помните того парня, господа, что убил купца Олсуфьева, ограбил на полторы тысячи и тотчас же пошел, завился, а потом, не припрятав даже хорошенько денег, тоже почти в руках неся, отправился к девицам”. Задерживало однако всех следствие, обыск в доме Федора Павловича, формы и проч. Все это требовало времени, а потому и отправили часа за два прежде себя в Мокрое станового Маврикия Маврикиевича Шмерцова, как раз накануне поутру прибывшего в город за жалованьем. Маврикию Маврикиевичу дали инструкцию: прибыв в Мокрое и, не поднимая никакой тревоги, следить за “преступником” неустанно до прибытия надлежащих властей, равно как изготовить понятых, сотских и проч. и проч. Так Маврикий Маврикиевич и поступил, сохранил incognito и лишь одного только Трифона Борисовича, старого своего знакомого, отчасти лишь посвятил в тайну дела. Время это именно совпадало с тем, когда Митя встретил в темноте на галлерейке разыскивавшего его хозяина, при чем тут же заметил, что у Трифона Борисовича какая-то в лице и в речах вдруг перемена. Таким образом ни Митя и никто не знали, что за ними наблюдают; ящик же его с пистолетами был давно уже похищен Трифоном Борисовичем и припрятан в укромное место. И только уже в пятом часу утра, почти на рассвете, прибыло все начальство, исправник, прокурор и следователь в двух экипажах и на двух тройках. Доктор же остался в доме Федора Павловича, имея в предмете сделать на утро вскрытие трупа убитого, но главное заинтересовался именно состоянием больного слуги Смердякова: “Такие ожесточенные и такие длинные припадки падучей, повторяющиеся беспрерывно в течение двух суток, редко встретишь, и это принадлежит науке”, проговорил он в возбуждении отъезжавшим своим партнерам, и те его поздравили, смеясь, с находкой. При сем прокурор и следователь очень хорошо запомнили, что доктор прибавил самым решительным тоном, что Смердяков до утра не доживет. | It was resolved to act with energy. The deputy police inspector of the town was commissioned to take four witnesses, to enter Fyodor Pavlovitch’s house and there to open an inquiry on the spot, according to the regular forms, which I will not go into here. The district doctor, a zealous man, new to his work, almost insisted on accompanying the police captain, the prosecutor, and the investigating lawyer. I will note briefly that Fyodor Pavlovitch was found to be quite dead, with his skull battered in. But with what? Most likely with the same weapon with which Grigory had been attacked. And immediately that weapon was found, Grigory, to whom all possible medical assistance was at once given, described in a weak and breaking voice how he had been knocked down. They began looking with a lantern by the fence and found the brass pestle dropped in a most conspicuous place on the garden path. There were no signs of disturbance in the room where Fyodor Pavlovitch was lying. But by the bed, behind the screen, they picked up from the floor a big and thick envelope with the inscription: “A present of three thousand roubles for my angel Grushenka, if she is willing to come.” And below had been added by Fyodor Pavlovitch, “For my little chicken.” There were three seals of red sealing‐wax on the envelope, but it had been torn open and was empty: the money had been removed. They found also on the floor a piece of narrow pink ribbon, with which the envelope had been tied up. One piece of Pyotr Ilyitch’s evidence made a great impression on the prosecutor and the investigating magistrate, namely, his idea that Dmitri Fyodorovitch would shoot himself before daybreak, that he had resolved to do so, had spoken of it to Ilyitch, had taken the pistols, loaded them before him, written a letter, put it in his pocket, etc. When Pyotr Ilyitch, though still unwilling to believe in it, threatened to tell some one so as to prevent the suicide, Mitya had answered grinning: “You’ll be too late.” So they must make haste to Mokroe to find the criminal, before he really did shoot himself. “That’s clear, that’s clear!” repeated the prosecutor in great excitement. “That’s just the way with mad fellows like that: ‘I shall kill myself to‐ morrow, so I’ll make merry till I die!’ ” The story of how he had bought the wine and provisions excited the prosecutor more than ever. “Do you remember the fellow that murdered a merchant called Olsufyev, gentlemen? He stole fifteen hundred, went at once to have his hair curled, and then, without even hiding the money, carrying it almost in his hand in the same way, he went off to the girls.” All were delayed, however, by the inquiry, the search, and the formalities, etc., in the house of Fyodor Pavlovitch. It all took time and so, two hours before starting, they sent on ahead to Mokroe the officer of the rural police, Mavriky Mavrikyevitch Schmertsov, who had arrived in the town the morning before to get his pay. He was instructed to avoid raising the alarm when he reached Mokroe, but to keep constant watch over the “criminal” till the arrival of the proper authorities, to procure also witnesses for the arrest, police constables, and so on. Mavriky Mavrikyevitch did as he was told, preserving his incognito, and giving no one but his old acquaintance, Trifon Borissovitch, the slightest hint of his secret business. He had spoken to him just before Mitya met the landlord in the balcony, looking for him in the dark, and noticed at once a change in Trifon Borissovitch’s face and voice. So neither Mitya nor any one else knew that he was being watched. The box with the pistols had been carried off by Trifon Borissovitch and put in a suitable place. Only after four o’clock, almost at sunrise, all the officials, the police captain, the prosecutor, the investigating lawyer, drove up in two carriages, each drawn by three horses. The doctor remained at Fyodor Pavlovitch’s to make a post‐mortem next day on the body. But he was particularly interested in the condition of the servant, Smerdyakov. “Such violent and protracted epileptic fits, recurring continually for twenty‐four hours, are rarely to be met with, and are of interest to science,” he declared enthusiastically to his companions, and as they left they laughingly congratulated him on his find. The prosecutor and the investigating lawyer distinctly remembered the doctor’s saying that Smerdyakov could not outlive the night. |
| Теперь после долгого, но кажется необходимого объяснения, мы возвратились именно к тому моменту нашего рассказа, на котором остановили его в предыдущей книге. | After these long, but I think necessary explanations, we will return to that moment of our tale at which we broke off. |
| III. ХОЖДЕНИЕ ДУШИ ПО МЫТАРСТВАМ. МЫТАРСТВО ПЕРВОЕ. | Chapter III. The Sufferings Of A Soul, The First Ordeal |
| Итак, Митя сидел и диким взглядом озирал присутствующих, не понимая, что ему говорят. Вдруг он поднялся, вскинул вверх руки и громко прокричал: | And so Mitya sat looking wildly at the people round him, not understanding what was said to him. Suddenly he got up, flung up his hands, and shouted aloud: |
| – Не повинен! В этой крови не повинен! В крови отца моего не повинен… Хотел убить, но не повинен! Не я! | “I’m not guilty! I’m not guilty of that blood! I’m not guilty of my father’s blood…. I meant to kill him. But I’m not guilty. Not I.” |
| Но только что он успел прокричать это, как из-за занавесок выскочила Грушенька и так и рухнулась исправнику прямо в ноги. | But he had hardly said this, before Grushenka rushed from behind the curtain and flung herself at the police captain’s feet. |
| – Это я, я окаянная, я виновата! – прокричала она раздирающим душу воплем, вся в слезах, простирая ко всем руки, – это из-за меня он убил!.. Это я его измучила и до того довела! Я и того старичка-покойничка бедного измучила, со злобы моей, и до того довела! Я виноватая, я первая, я главная, я виноватая! | “It was my fault! Mine! My wickedness!” she cried, in a heartrending voice, bathed in tears, stretching out her clasped hands towards them. “He did it through me. I tortured him and drove him to it. I tortured that poor old man that’s dead, too, in my wickedness, and brought him to this! It’s my fault, mine first, mine most, my fault!” |
| – Да, ты виноватая! Ты главная преступница! Ты неистовая, ты развратная, ты главная виноватая, – завопил, грозя ей рукой, исправник, но тут уж его быстро и решительно уняли. Прокурор даже обхватил его руками. | “Yes, it’s your fault! You’re the chief criminal! You fury! You harlot! You’re the most to blame!” shouted the police captain, threatening her with his hand. But he was quickly and resolutely suppressed. The prosecutor positively seized hold of him. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 