Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского
| Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского | The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky |
| Часть 3 | Part 3 |
| КНИГА ДЕВЯТАЯ. | Book IX. |
| < < < | > > > |
| Глава III | Chapter III |
| – Это уж совсем беспорядок будет, Михаил Макарович, – вскричал он, – вы положительно мешаете следствию… дело портите… – почти задыхался он. | “This is absolutely irregular, Mihail Makarovitch!” he cried. “You are positively hindering the inquiry…. You’re ruining the case….” he almost gasped. |
| – Меры принять, меры принять, меры принять! – страшно закипятился и Николай Парфенович, – иначе положительно невозможно!.. | “Follow the regular course! Follow the regular course!” cried Nikolay Parfenovitch, fearfully excited too, “otherwise it’s absolutely impossible!…” |
| – Вместе судите нас! – продолжала исступленно восклицать Грушенька, все еще на коленях. – Вместе казните нас, пойду с ним теперь хоть на смертную казнь! | “Judge us together!” Grushenka cried frantically, still kneeling. “Punish us together. I will go with him now, if it’s to death!” |
| – Груша, жизнь моя, кровь моя, святыня моя! – бросился подле нее на колени и Митя и крепко сжал ее в объятиях. – Не верьте ей, – кричал он, – не виновата она ни в чем, ни в какой крови и ни в чем! | “Grusha, my life, my blood, my holy one!” Mitya fell on his knees beside her and held her tight in his arms. “Don’t believe her,” he cried, “she’s not guilty of anything, of any blood, of anything!” |
| Он помнил потом, что его оттащили от нее силой несколько человек, а что ее вдруг увели, и что опамятовался он уже сидя за столом. Подле и сзади него стояли люди с бляхами. Напротив него через стол на диване сидел Николай Парфенович, судебный следователь, и все уговаривал его отпить из стоявшего на столе стакана немного воды: “Это освежит вас, это вас успокоит, не бойтесь, не беспокойтесь”, прибавлял он чрезвычайно вежливо. Мите же вдруг, он помнил это, ужасно любопытны стали его большие перстни, один аметистовый, а другой какой-то яркожелтый, прозрачный и такого прекрасного блеска. И долго еще он потом с удивлением вспоминал, что эти перстни привлекали его взгляд неотразимо даже во все время этих страшных часов допроса, так что он почему-то все не мог от них оторваться и их забыть как совершенно неподходящую к его положению вещь. Налево, сбоку от Мити, на месте, где сидел в начале вечера Максимов, уселся теперь прокурор, а по правую руку Мити, на месте где была тогда Грушенька, расположился один румяный молодой человек, в каком-то охотничьем как бы пиджаке и весьма поношенном, пред которым очутилась чернильница и бумага. Оказалось, что это был письмоводитель следователя, которого привез тот с собою. Исправник же стоял теперь у окна, в другом конце комнаты, подле Калганова, который тоже уселся на стуле у того же окна. Akirill.com | He remembered afterwards that he was forcibly dragged away from her by several men, and that she was led out, and that when he recovered himself he was sitting at the table. Beside him and behind him stood the men with metal plates. Facing him on the other side of the table sat Nikolay Parfenovitch, the investigating lawyer. He kept persuading him to drink a little water out of a glass that stood on the table. “That will refresh you, that will calm you. Be calm, don’t be frightened,” he added, extremely politely. Mitya (he remembered it afterwards) became suddenly intensely interested in his big rings, one with an amethyst, and another with a transparent bright yellow stone, of great brilliance. And long afterwards he remembered with wonder how those rings had riveted his attention through all those terrible hours of interrogation, so that he was utterly unable to tear himself away from them and dismiss them, as things that had nothing to do with his position. On Mitya’s left side, in the place where Maximov had been sitting at the beginning of the evening, the prosecutor was now seated, and on Mitya’s right hand, where Grushenka had been, was a rosy‐cheeked young man in a sort of shabby hunting‐jacket, with ink and paper before him. This was the secretary of the investigating lawyer, who had brought him with him. The police captain was now standing by the window at the other end of the room, beside Kalganov, who was sitting there. |
| – Выпейте воды! – мягко повторил в десятый раз следователь. | “Drink some water,” said the investigating lawyer softly, for the tenth time. |
| – Выпил, господа, выпил… но… что ж, господа, давите, казните, решайте судьбу! – воскликнул Митя со страшно неподвижным выпучившимся взглядом на следователя. | “I have drunk it, gentlemen, I have … but … come, gentlemen, crush me, punish me, decide my fate!” cried Mitya, staring with terribly fixed wide‐ open eyes at the investigating lawyer. |
| – Итак, вы положительно утверждаете, что в смерти отца вашего, Федора Павловича, вы невиновны? – мягко, но настойчиво спросил следователь. | “So you positively declare that you are not guilty of the death of your father, Fyodor Pavlovitch?” asked the investigating lawyer, softly but insistently. |
| – Невиновен! Виновен в другой крови, в крови другого старика, но не отца моего. И оплакиваю! Убил, убил старика, убил и поверг… Но тяжело отвечать за эту кровь другою кровью, страшною кровью, в которой неповинен… Страшное обвинение, господа, точно по лбу огорошили! Но кто же убил отца, кто же убил? Кто же мог убить, если не я? Чудо, нелепость, невозможность!.. | “I am not guilty. I am guilty of the blood of another old man but not of my father’s. And I weep for it! I killed, I killed the old man and knocked him down…. But it’s hard to have to answer for that murder with another, a terrible murder of which I am not guilty…. It’s a terrible accusation, gentlemen, a knock‐down blow. But who has killed my father, who has killed him? Who can have killed him if I didn’t? It’s marvelous, extraordinary, impossible.” |
| – Да, вот кто мог убить… – начал было следователь, но прокурор Ипполит Кириллович (товарищ прокурора, но и мы будем его называть для краткости прокурором), переглянувшись со следователем, произнес, обращаясь к Мите: | “Yes, who can have killed him?” the investigating lawyer was beginning, but Ippolit Kirillovitch, the prosecutor, glancing at him, addressed Mitya. |
| – Вы напрасно беспокоитесь за старика слугу Григория Васильева. Узнайте, что он жив, очнулся и, несмотря на тяжкие побои, причиненные ему вами. по его и вашему теперь показанию, кажется, останется жив несомненно, по крайней мере по отзыву доктора. | “You need not worry yourself about the old servant, Grigory Vassilyevitch. He is alive, he has recovered, and in spite of the terrible blows inflicted, according to his own and your evidence, by you, there seems no doubt that he will live, so the doctor says, at least.” |
| – Жив? Так он жив! – завопил вдруг Митя, всплеснув руками. Все лицо его просияло: – Господи, благодарю тебя за величайшее чудо, содеянное тобою мне, грешному и злодею, по молитве моей!.. Да, да, это по молитве моей, я молился всю ночь!.. – и он три раза перекрестился. Он почти задыхался. | “Alive? He’s alive?” cried Mitya, flinging up his hands. His face beamed. “Lord, I thank Thee for the miracle Thou has wrought for me, a sinner and evildoer. That’s an answer to my prayer. I’ve been praying all night.” And he crossed himself three times. He was almost breathless. |
| – Так вот от этого-то самого Григория мы и получили столь значительные показания на ваш счет. что… – стал было продолжать прокурор, но Митя вдруг вскочил со стула. | “So from this Grigory we have received such important evidence concerning you, that—” The prosecutor would have continued, but Mitya suddenly jumped up from his chair. |
| – Одну минуту, господа, ради бога одну лишь минутку; я сбегаю к ней… | “One minute, gentlemen, for God’s sake, one minute; I will run to her—” |
| – Позвольте! В эту минуту никак нельзя! – даже чуть не взвизгнул Николай Парфенович и тоже вскочил на ноги. Митю обхватили люди с бляхами на груди, впрочем он и сам сел на стул… | “Excuse me, at this moment it’s quite impossible,” Nikolay Parfenovitch almost shrieked. He, too, leapt to his feet. Mitya was seized by the men with the metal plates, but he sat down of his own accord…. |
| – Господа, как жаль! Я хотел к ней на одно лишь мгновение… хотел возвестить ей, что смыта, исчезла эта кровь, которая всю ночь сосала мне сердце, и что я уже не убийца! Господа, ведь она невеста моя! – восторженно и благоговейно проговорил он вдруг обводя всех глазами. – О, благодарю вас, господа! О, как вы возродили, как вы воскресили меня в одно мгновение!.. Этот старик – ведь он носил меня на руках, господа, мыл меня в корыте, когда меня трехлетнего ребенка все покинули, был отцом родным!.. | “Gentlemen, what a pity! I wanted to see her for one minute only; I wanted to tell her that it has been washed away, it has gone, that blood that was weighing on my heart all night, and that I am not a murderer now! Gentlemen, she is my betrothed!” he said ecstatically and reverently, looking round at them all. “Oh, thank you, gentlemen! Oh, in one minute you have given me new life, new heart!… That old man used to carry me in his arms, gentlemen. He used to wash me in the tub when I was a baby three years old, abandoned by every one, he was like a father to me!…” |
| – Итак, вы… – начал было следователь. | “And so you—” the investigating lawyer began. |
| – Позвольте, господа, позвольте еще одну минутку, – прервал Митя, поставив оба локтя на стол и закрыв лицо ладонями, – дайте же чуточку сообразиться, дайте вздохнуть, господа. Все это ужасно потрясает, ужасно, не барабанная же шкура человек, господа! | “Allow me, gentlemen, allow me one minute more,” interposed Mitya, putting his elbows on the table and covering his face with his hands. “Let me have a moment to think, let me breathe, gentlemen. All this is horribly upsetting, horribly. A man is not a drum, gentlemen!” |
| – Вы бы опять водицы… – пролепетал Николай Парфенович. Митя отнял от лица руки и рассмеялся. Взгляд его был бодр, он весь как бы изменился в одно мгновение. Изменился и весь тон его: это сидел уже опять равный всем этим людям человек, всем этим прежним знакомым его, вот точно так, как если бы все они сошлись вчера, когда еще ничего не случилось, где-нибудь в светском обществе. Заметим однако кстати, что у исправника Митя, в начале его прибытия к нам, – был принят радушно, но потом, в последний месяц особенно, Митя почти не посещал его, а исправник, встречаясь с ним, на улице например, сильно хмурился и только лишь из вежливости отдавал поклон, что очень хорошо заприметил Митя. С прокурором был знаком еще отдаленнее, но к супруге прокурора, нервной и фантастической даме, иногда хаживал с самыми почтительными однако визитами, и даже сам не совсем понимая, зачем к ней ходит, и она всегда ласково его принимала, почему-то интересуясь им до самого последнего времени. Со следователем же познакомиться еще не успел, но однако встречал и его и даже говорил с ним раз или два, оба раза о женском поле. | “Drink a little more water,” murmured Nikolay Parfenovitch. Mitya took his hands from his face and laughed. His eyes were confident. He seemed completely transformed in a moment. His whole bearing was changed; he was once more the equal of these men, with all of whom he was acquainted, as though they had all met the day before, when nothing had happened, at some social gathering. We may note in passing that, on his first arrival, Mitya had been made very welcome at the police captain’s, but later, during the last month especially, Mitya had hardly called at all, and when the police captain met him, in the street, for instance, Mitya noticed that he frowned and only bowed out of politeness. His acquaintance with the prosecutor was less intimate, though he sometimes paid his wife, a nervous and fanciful lady, visits of politeness, without quite knowing why, and she always received him graciously and had, for some reason, taken an interest in him up to the last. He had not had time to get to know the investigating lawyer, though he had met him and talked to him twice, each time about the fair sex. |
| – Вы, Николай Парфеныч, искуснейший, как я вижу, следователь, – весело рассмеялся вдруг Митя, – но я вам теперь сам помогу. О, господа, я воскрешен… и не претендуйте на меня, что я так запросто и так прямо к вам обращаюсь. К тому же я немного пьян, я это вам скажу откровенно. Я, кажется, имел честь… честь и удовольствие встречать вас, Николай Парфеныч, у родственника моего Миусова… Господа, господа, я не претендую на равенство, я ведь понимаю же, кто я такой теперь пред вами сижу. На мне лежит… если только показания на меня дал Григорий… то лежит, – о конечно уж лежит – страшное подозрение! Ужас, ужас – я ведь понимаю же это! Но к делу, господа, я готов, и мы это в один миг теперь и покончим, потому что, послушайте, послушайте, господа. Ведь если я знаю, что я не виновен, то уж конечно в один миг покончим! Так ли? Так ли? | “You’re a most skillful lawyer, I see, Nikolay Parfenovitch,” cried Mitya, laughing gayly, “but I can help you now. Oh, gentlemen, I feel like a new man, and don’t be offended at my addressing you so simply and directly. I’m rather drunk, too, I’ll tell you that frankly. I believe I’ve had the honor and pleasure of meeting you, Nikolay Parfenovitch, at my kinsman Miüsov’s. Gentlemen, gentlemen, I don’t pretend to be on equal terms with you. I understand, of course, in what character I am sitting before you. Oh, of course, there’s a horrible suspicion … hanging over me … if Grigory has given evidence…. A horrible suspicion! It’s awful, awful, I understand that! But to business, gentlemen, I am ready, and we will make an end of it in one moment; for, listen, listen, gentlemen! Since I know I’m innocent, we can put an end to it in a minute. Can’t we? Can’t we?” |
| Митя говорил скоро и много, нервно и экспансивно и как бы решительно принимая своих слушателей за лучших друзей своих. | Mitya spoke much and quickly, nervously and effusively, as though he positively took his listeners to be his best friends. |
| – Итак, мы пока запишем, что вы отвергаете взводимое на вас обвинение радикально, – внушительно проговорил Николай Парфенович и, повернувшись к писарю, вполголоса продиктовал ему, что надо записать. | “So, for the present, we will write that you absolutely deny the charge brought against you,” said Nikolay Parfenovitch, impressively, and bending down to the secretary he dictated to him in an undertone what to write. |
| – Записывать? Вы хотите это записывать? Что ж, записывайте, я согласен, даю полное мое согласие, господа… Только видите… Стойте, стойте, запишите так: “В буйстве он виновен, в тяжких побоях, нанесенных бедному старику, виновен. Ну там еще про себя внутри, в глубине сердца своего виновен, – но это уже не надо писать (повернулся он вдруг к писарю), это уже моя частная жизнь, господа, это уже вас не касается, эти глубины-то сердца, то есть… Но в убийстве старика отца – не виновен! Это дикая мысль! Это совершенно дикая мысль!.. Я вам докажу и вы убедитесь мгновенно. Вы будете смеяться, господа, сами будете хохотать над вашим подозрением!.. | “Write it down? You want to write that down? Well, write it; I consent, I give my full consent, gentlemen, only … do you see?… Stay, stay, write this. Of disorderly conduct I am guilty, of violence on a poor old man I am guilty. And there is something else at the bottom of my heart, of which I am guilty, too—but that you need not write down” (he turned suddenly to the secretary); “that’s my personal life, gentlemen, that doesn’t concern you, the bottom of my heart, that’s to say…. But of the murder of my old father I’m not guilty. That’s a wild idea. It’s quite a wild idea!… I will prove you that and you’ll be convinced directly…. You will laugh, gentlemen. You’ll laugh yourselves at your suspicion!…” |
| – Успокойтесь, Дмитрий Федорович, – напомнил следователь, как бы видимо желая победить исступленного своим спокойствием. – Прежде чем будем продолжать допрос, я бы желал, если вы только согласитесь ответить, слышать от вас подтверждение того факта, что кажется вы не любили покойного Федора Павловича, были с ним в какой-то постоянной ссоре… Здесь по крайней мере, четверть часа назад, вы, кажется, изволили произнести, что даже хотели убить его: “Не убил, воскликнули вы, но хотел убить!” | “Be calm, Dmitri Fyodorovitch,” said the investigating lawyer evidently trying to allay Mitya’s excitement by his own composure. “Before we go on with our inquiry, I should like, if you will consent to answer, to hear you confirm the statement that you disliked your father, Fyodor Pavlovitch, that you were involved in continual disputes with him. Here at least, a quarter of an hour ago, you exclaimed that you wanted to kill him: ‘I didn’t kill him,’ you said, ‘but I wanted to kill him.’ ” |
| – Я это воскликнул? Ох, это может быть, господа! Да, к несчастию, я хотел убить его, много раз хотел… к несчастью, к несчастию! | “Did I exclaim that? Ach, that may be so, gentlemen! Yes, unhappily, I did want to kill him … many times I wanted to … unhappily, unhappily!” |
| – Хотели. Не согласитесь ли вы объяснить, какие собственно принципы руководствовали вас в такой ненависти к личности вашего родителя? | “You wanted to. Would you consent to explain what motives precisely led you to such a sentiment of hatred for your parent?” |
| – Что ж объяснять, господа! – угрюмо вскинул плечами Митя, потупясь. – Я ведь не скрывал моих чувств, весь город об этом знает, – знают все в трактире. Еще недавно в монастыре заявил в келье старца Зосимы… В тот же день, вечером, бил и чуть не убил отца и поклялся, что опять приду и убью, при свидетелях… О, тысяча свидетелей! Весь месяц кричал, все свидетели!.. Факт на лицо, факт говорит, кричит, но – чувства, господа, чувства, это уж другое. Видите, господа (нахмурился Митя), мне кажется, что про чувства вы не имеете права меня спрашивать. Вы хоть и облечены, я понимаю это, но это дело мое, мое внутреннее дело, интимное, но… так как я уж не скрывал моих чувств прежде… в трактире например, и говорил всем и каждому, то… то не сделаю и теперь из этого тайны. Видите, господа, я ведь понимаю, что в этом случае на меня улики страшные: всем говорил, что его убью, а вдруг его и убили: как же не я в таком случае? Ха-ха! Я вас извиняю, господа, вполне извиняю. Я ведь и сам поражен до эпидермы, потому что кто ж его убил наконец в таком случае, если не я? Ведь не правда ли? Если не я, так кто же, кто же? Господа, – вдруг воскликнул он, – я хочу знать, я даже требую от вас, господа: где он убит? как он убит, чем и как? скажите мне, – быстро спросил он, обводя прокурора и следователя глазами. | “What is there to explain, gentlemen?” Mitya shrugged his shoulders sullenly, looking down. “I have never concealed my feelings. All the town knows about it—every one knows in the tavern. Only lately I declared them in Father Zossima’s cell…. And the very same day, in the evening I beat my father. I nearly killed him, and I swore I’d come again and kill him, before witnesses…. Oh, a thousand witnesses! I’ve been shouting it aloud for the last month, any one can tell you that!… The fact stares you in the face, it speaks for itself, it cries aloud, but feelings, gentlemen, feelings are another matter. You see, gentlemen”—Mitya frowned—“it seems to me that about feelings you’ve no right to question me. I know that you are bound by your office, I quite understand that, but that’s my affair, my private, intimate affair, yet … since I haven’t concealed my feelings in the past … in the tavern, for instance, I’ve talked to every one, so … so I won’t make a secret of it now. You see, I understand, gentlemen, that there are terrible facts against me in this business. I told every one that I’d kill him, and now, all of a sudden, he’s been killed. So it must have been me! Ha ha! I can make allowances for you, gentlemen, I can quite make allowances. I’m struck all of a heap myself, for who can have murdered him, if not I? That’s what it comes to, isn’t it? If not I, who can it be, who? Gentlemen, I want to know, I insist on knowing!” he exclaimed suddenly. “Where was he murdered? How was he murdered? How, and with what? Tell me,” he asked quickly, looking at the two lawyers. |
| – Мы нашли его лежащим на полу, навзничь, в своем кабинете, с проломленною головой, – проговорил прокурор. | “We found him in his study, lying on his back on the floor, with his head battered in,” said the prosecutor. |
| – Страшно это, господа! – вздрогнул вдруг Митя и, облокотившись на стол, закрыл лицо правою рукой. | “That’s horrible!” Mitya shuddered and, putting his elbows on the table, hid his face in his right hand. |
| – Мы будем продолжать, – прервал Николай Парфенович. – Итак, что же тогда руководило вас в ваших чувствах ненависти? Вы кажется заявляли публично, что чувство ревности? | “We will continue,” interposed Nikolay Parfenovitch. “So what was it that impelled you to this sentiment of hatred? You have asserted in public, I believe, that it was based upon jealousy?” |
| – Ну да, ревность, и не одна только ревность. | “Well, yes, jealousy. And not only jealousy.” |
| – Споры из-за денег? | “Disputes about money?” |
| – Ну да, и из-за денег. | “Yes, about money, too.” |
| – Кажется, спор был в трех тысячах, будто бы не доданных вам по наследству. | “There was a dispute about three thousand roubles, I think, which you claimed as part of your inheritance?” |
| – Какое трех! Больше, больше, – вскинулся Митя, – больше шести, больше десяти может быть. Я всем говорил, всем кричал! Но я решился, уж так и быть, помириться на трех тысячах. Мне до зарезу нужны были эти три тысячи… так что тот пакет с тремя тысячами, который, я знал, у него под подушкой, приготовленный для Грушеньки, я считал решительно как бы у меня украденным, вот что, господа, считал своим, все равно как моею собственностью… | “Three thousand! More, more,” cried Mitya hotly; “more than six thousand, more than ten, perhaps. I told every one so, shouted it at them. But I made up my mind to let it go at three thousand. I was desperately in need of that three thousand … so the bundle of notes for three thousand that I knew he kept under his pillow, ready for Grushenka, I considered as simply stolen from me. Yes, gentlemen, I looked upon it as mine, as my own property….” |
| Прокурор значительно переглянулся со следователем и успел незаметно мигнуть ему. | The prosecutor looked significantly at the investigating lawyer, and had time to wink at him on the sly. |
| – Мы к этому предмету еще возвратимся, – проговорил тотчас следователь, – вы же позволите нам теперь отметить и записать именно этот пунктик: что вы считали эти деньги, в том конверте, как бы за свою собственность. | “We will return to that subject later,” said the lawyer promptly. “You will allow us to note that point and write it down; that you looked upon that money as your own property?” |
| – Пишите, господа, я ведь понимаю же, что это опять-таки на меня улика, но я не боюсь улик и сам говорю на себя. Слышите, сам! Видите, господа, вы, кажется, принимаете меня совсем за иного человека, чем я есть, – прибавил он вдруг мрачно и грустно. – С вами говорит благородный человек, благороднейшее лицо, главное – этого не упускайте из виду – человек, наделавший бездну подлостей, но всегда бывший и остававшийся благороднейшим существом, как существо, внутри, в глубине, ну, одним словом, я не умею выразиться… Именно тем-то и мучился всю жизнь, что жаждал благородства, был так-сказать страдальцем благородства и искателем его с фонарем, с Диогеновым фонарем, а между тем всю жизнь делал одни только пакости, как и все мы, господа… то есть, как я один, господа, не все, а я один, я ошибся, один, один!.. Господа, у меня голова болит, – страдальчески поморщился он, – видите, господа, мне не нравилась его наружность, что-то бесчестное, похвальба и попирание всякой святыни, насмешка и безверие, гадко, гадко? Но теперь, когда уж он умер, я думаю иначе. | “Write it down, by all means. I know that’s another fact that tells against me, but I’m not afraid of facts and I tell them against myself. Do you hear? Do you know, gentlemen, you take me for a different sort of man from what I am,” he added, suddenly gloomy and dejected. “You have to deal with a man of honor, a man of the highest honor; above all—don’t lose sight of it—a man who’s done a lot of nasty things, but has always been, and still is, honorable at bottom, in his inner being. I don’t know how to express it. That’s just what’s made me wretched all my life, that I yearned to be honorable, that I was, so to say, a martyr to a sense of honor, seeking for it with a lantern, with the lantern of Diogenes, and yet all my life I’ve been doing filthy things like all of us, gentlemen … that is like me alone. That was a mistake, like me alone, me alone!… Gentlemen, my head aches …” His brows contracted with pain. “You see, gentlemen, I couldn’t bear the look of him, there was something in him ignoble, impudent, trampling on everything sacred, something sneering and irreverent, loathsome, loathsome. But now that he’s dead, I feel differently.” |
| – Как это иначе? | “How do you mean?” |
| – Не иначе, но я жалею, что так его ненавидел. | “I don’t feel differently, but I wish I hadn’t hated him so.” |
| – Чувствуете раскаяние? | “You feel penitent?” |
| – Нет, не то чтобы раскаяние, этого не записывайте. Сам-то я нехорош, господа, вот что, сам-то я не очень красив, а потому права не имел и его считать отвратительным, вот что! Это, пожалуй, запишите. | “No, not penitent, don’t write that. I’m not much good myself, I’m not very beautiful, so I had no right to consider him repulsive. That’s what I mean. Write that down, if you like.” |
| Проговорив это, Митя стал вдруг чрезвычайно грустен. Уже давно постепенно с ответами на вопросы следователя он становился все мрачнее и мрачнее. И вдруг как раз в это мгновение разразилась опять неожиданная сцена. Дело в том, что Грушеньку хоть давеча и удалили, но увели не очень далеко, всего только в третью комнату от той голубой комнаты, в которой происходил теперь допрос. Это была маленькая комнатка в одно окно, сейчас за тою большою комнатой, в которой ночью танцовали и шел пир горой. Там сидела она, а с ней пока один только Максимов, ужасно пораженный, ужасно струсивший и к ней прилепившийся, как бы ища около нее спасения. У ихней двери стоял какой-то мужик с бляхой на груди. Грушенька плакала, и вот вдруг, когда горе уж слишком подступило к душе ее, она вскочила, всплеснула руками и, прокричав громким воплем: “горе мое, горе!” бросилась вон из комнаты к нему, к своему Мите, и так неожиданно, что ее никто не успел остановить. Митя же, заслышав вопль ее, так и задрожал, вскочил, завопил и стремглав бросился к ней навстречу, как бы не помня себя. Но им опять сойтись не дали, хотя они уже увидели друг друга. Его крепко схватили за руки: он бился, рвался, понадобилось троих или четверых, чтоб удержать его. Схватили и ее, и он видел, как она с криком простирала к нему руки, когда ее увлекали. Когда кончилась сцена, он опомнился опять на прежнем месте, за столом, против следователя, и выкрикивал, обращаясь к ним: | Saying this Mitya became very mournful. He had grown more and more gloomy as the inquiry continued. At that moment another unexpected scene followed. Though Grushenka had been removed, she had not been taken far away, only into the room next but one from the blue room, in which the examination was proceeding. It was a little room with one window, next beyond the large room in which they had danced and feasted so lavishly. She was sitting there with no one by her but Maximov, who was terribly depressed, terribly scared, and clung to her side, as though for security. At their door stood one of the peasants with a metal plate on his breast. Grushenka was crying, and suddenly her grief was too much for her, she jumped up, flung up her arms and, with a loud wail of sorrow, rushed out of the room to him, to her Mitya, and so unexpectedly that they had not time to stop her. Mitya, hearing her cry, trembled, jumped up, and with a yell rushed impetuously to meet her, not knowing what he was doing. But they were not allowed to come together, though they saw one another. He was seized by the arms. He struggled, and tried to tear himself away. It took three or four men to hold him. She was seized too, and he saw her stretching out her arms to him, crying aloud as they carried her away. When the scene was over, he came to himself again, sitting in the same place as before, opposite the investigating lawyer, and crying out to them: |
| – Что вам в ней? Зачем вы ее мучаете? Она невинна, невинна!.. | “What do you want with her? Why do you torment her? She’s done nothing, nothing!…” |
| Его уговаривали прокурор и следователь. Так прошло некоторое время, минут десять; наконец в комнату поспешно вошел отлучившийся было Михаил Макарович и громко, в возбуждении, проговорил прокурору: | The lawyers tried to soothe him. About ten minutes passed like this. At last Mihail Makarovitch, who had been absent, came hurriedly into the room, and said in a loud and excited voice to the prosecutor: |
| – Она удалена, она внизу, не позволите ли мне сказать, господа, всего одно слово этому несчастному человеку? При вас, господа, при вас! | “She’s been removed, she’s downstairs. Will you allow me to say one word to this unhappy man, gentlemen? In your presence, gentlemen, in your presence.” |
| – Сделайте милость, Михаил Макарович, – ответил следователь, – в настоящем случае мы не имеем ничего сказать против. | “By all means, Mihail Makarovitch,” answered the investigating lawyer. “In the present case we have nothing against it.” |
| – Дмитрий Федорович, слушай, батюшка, – начал, обращаясь к Мите, Михаил Макарович, и все взволнованное лицо его выражало горячее отеческое почти сострадание к несчастному, – я твою Аграфену Александровну отвел вниз сам и передал хозяйским дочерям и с ней там теперь безотлучно этот старичок Максимов, и я ее уговорил, слышь ты? – уговорил и успокоил, внушил, что тебе надо же оправдаться, так чтоб она не мешала, чтоб не нагоняла на тебя тоски, не то ты можешь смутиться и на себя неправильно показать, понимаешь? Ну, одним словом, говорил, и она поняла. Она, брат, умница, она добрая, она руки у меня, старого, полезла было целовать, за тебя просила. Сама послала меня сюда сказать тебе, чтоб ты за нее был спокоен, да и надо, голубчик, надо, чтоб я пошел и сказал ей, что ты спокоен и за нее утешен. Итак, успокойся, пойми ты это. Я пред ней виноват, она христианская душа, да, господа, это кроткая душа и ни в чем неповинная. Так как же ей сказать, Дмитрий Федорович, будешь сидеть спокоен аль нет? | “Listen, Dmitri Fyodorovitch, my dear fellow,” began the police captain, and there was a look of warm, almost fatherly, feeling for the luckless prisoner on his excited face. “I took your Agrafena Alexandrovna downstairs myself, and confided her to the care of the landlord’s daughters, and that old fellow Maximov is with her all the time. And I soothed her, do you hear? I soothed and calmed her. I impressed on her that you have to clear yourself, so she mustn’t hinder you, must not depress you, or you may lose your head and say the wrong thing in your evidence. In fact, I talked to her and she understood. She’s a sensible girl, my boy, a good‐hearted girl, she would have kissed my old hands, begging help for you. She sent me herself, to tell you not to worry about her. And I must go, my dear fellow, I must go and tell her that you are calm and comforted about her. And so you must be calm, do you understand? I was unfair to her; she is a Christian soul, gentlemen, yes, I tell you, she’s a gentle soul, and not to blame for anything. So what am I to tell her, Dmitri Fyodorovitch? Will you sit quiet or not?” |
| Добряк наговорил много лишнего, но горе Грушеньки, горе человеческое, проникло в его добрую душу, и даже слезы стояли в глазах его. Митя вскочил и бросился к нему. | The good‐natured police captain said a great deal that was irregular, but Grushenka’s suffering, a fellow creature’s suffering, touched his good‐ natured heart, and tears stood in his eyes. Mitya jumped up and rushed towards him. |
| – Простите, господа, позвольте, о, позвольте! – вскричал он, – ангельская, ангельская вы душа, Михаил Макарович, благодарю за нее! Буду, буду спокоен, весел буду, передайте ей по безмерной доброте души вашей, что я весел, весел, смеяться даже начну сейчас, зная, что с ней такой ангел-хранитель, как вы. Сейчас все покончу и только что освобожусь, сейчас и к ней, она увидит, пусть ждет! Господа, – оборотился он вдруг к прокурору и следователю, – теперь всю вам душу мою открою, всю изолью, мы это мигом покончим, весело покончим – под конец ведь будем же смеяться, будем? Но, господа, эта женщина – царица души моей! О, позвольте мне это сказать, это-то я уж вам открою… Я ведь вижу же, что я с благороднейшими людьми: это свет, это святыня моя, и если б вы только знали! Слышали ее крики: “с тобой хоть на казнь!” А что я ей дал, я, нищий, голяк, за что такая любовь ко мне, стою ли я, неуклюжая, позорная тварь и с позорным лицом, такой любви, чтоб со мной ей в каторгу идти? За меня в ногах у вас давеча валялась, она, гордая и ни в чем неповинная! Как же мне не обожать ее, не вопить, не стремиться к ней как сейчас? О, господа, простите! Но теперь, теперь я утешен! | “Forgive me, gentlemen, oh, allow me, allow me!” he cried. “You’ve the heart of an angel, an angel, Mihail Makarovitch, I thank you for her. I will, I will be calm, cheerful, in fact. Tell her, in the kindness of your heart, that I am cheerful, quite cheerful, that I shall be laughing in a minute, knowing that she has a guardian angel like you. I shall have done with all this directly, and as soon as I’m free, I’ll be with her, she’ll see, let her wait. Gentlemen,” he said, turning to the two lawyers, “now I’ll open my whole soul to you; I’ll pour out everything. We’ll finish this off directly, finish it off gayly. We shall laugh at it in the end, shan’t we? But, gentlemen, that woman is the queen of my heart. Oh, let me tell you that. That one thing I’ll tell you now…. I see I’m with honorable men. She is my light, she is my holy one, and if only you knew! Did you hear her cry, ‘I’ll go to death with you’? And what have I, a penniless beggar, done for her? Why such love for me? How can a clumsy, ugly brute like me, with my ugly face, deserve such love, that she is ready to go to exile with me? And how she fell down at your feet for my sake, just now!… and yet she’s proud and has done nothing! How can I help adoring her, how can I help crying out and rushing to her as I did just now? Gentlemen, forgive me! But now, now I am comforted.” |
| И он упал на стул и, закрыв обеими ладонями лицо, навзрыд заплакал. Но это были уже счастливые слезы. Он мигом опомнился. Старик исправник был очень доволен, да кажется и юристы тоже: они почувствовали, что допрос вступит сейчас в новый фазис. Проводив исправника, Митя просто повеселел. | And he sank back in his chair and, covering his face with his hands, burst into tears. But they were happy tears. He recovered himself instantly. The old police captain seemed much pleased, and the lawyers also. They felt that the examination was passing into a new phase. When the police captain went out, Mitya was positively gay. |
| – Ну, господа, теперь ваш, ваш вполне. И… если б только не все эти мелочи, то мы бы сейчас же и сговорились. Я опять про мелочи. Я ваш, господа, но, клянусь, нужно взаимное доверие, – ваше ко мне и мое к вам, – иначе мы никогда не покончим. Для вас же говорю. К делу, господа, к делу, и главное не ройтесь вы так в душе моей, не терзайте ее пустяками. а спрашивайте одно. только дело и факты, и я вас сейчас же удовлетворю. А мелочи к чорту! | “Now, gentlemen, I am at your disposal, entirely at your disposal. And if it were not for all these trivial details, we should understand one another in a minute. I’m at those details again. I’m at your disposal, gentlemen, but I declare that we must have mutual confidence, you in me and I in you, or there’ll be no end to it. I speak in your interests. To business, gentlemen, to business, and don’t rummage in my soul; don’t tease me with trifles, but only ask me about facts and what matters, and I will satisfy you at once. And damn the details!” |
| Так восклицал Митя. Допрос начался вновь. | So spoke Mitya. The interrogation began again. |
| IV. МЫТАРСТВО ВТОРОЕ. | Chapter IV. The Second Ordeal |
| – Вы не поверите, как вы нас самих ободряете, Дмитрий Федорович, вашею этою готовностью… – заговорил Николай Парфенович с оживленным видом и с видимым удовольствием, засиявшим в больших светло-серых на выкате, очень близоруких впрочем глазах его, с которых он за минуту пред тем снял очки. – И вы справедливо сейчас заметили насчет этой взаимной нашей доверенности, без которой иногда даже и невозможно в подобной важности делах, в том случае и смысле, если подозреваемое лицо действительно желает, надеется и может оправдать себя. С нашей стороны мы употребим все, что от нас зависит, и вы сами могли видеть даже и теперь, как мы ведем это дело… Вы одобряете, Ипполит Кириллович? – обратился он вдруг к прокурору. | “You don’t know how you encourage us, Dmitri Fyodorovitch, by your readiness to answer,” said Nikolay Parfenovitch, with an animated air, and obvious satisfaction beaming in his very prominent, short‐sighted, light gray eyes, from which he had removed his spectacles a moment before. “And you have made a very just remark about the mutual confidence, without which it is sometimes positively impossible to get on in cases of such importance, if the suspected party really hopes and desires to defend himself and is in a position to do so. We, on our side, will do everything in our power, and you can see for yourself how we are conducting the case. You approve, Ippolit Kirillovitch?” He turned to the prosecutor. |
| – О, без сомнения, – одобрил прокурор, хотя и несколько суховато сравнительно с порывом Николая Парфеновича. | “Oh, undoubtedly,” replied the prosecutor. His tone was somewhat cold, compared with Nikolay Parfenovitch’s impulsiveness. |
| Замечу раз навсегда: новоприбывший к нам Николай Парфенович, с самого начала своего у нас поприща, почувствовал к нашему Ипполиту Кирилловичу, прокурору, необыкновенное уважение, и почти сердцем сошелся с ним. Это был почти единственный человек, который безусловно поверил в необычайный психологический и ораторский талант нашего “обиженного по службе” Ипполита Кирилловича и вполне верил и в то, что тот обижен. О нем слышал он еще в Петербурге. Зато в свою очередь молоденький Николай Парфенович оказался единственным тоже человеком в целом мире, которого искренно полюбил наш “обиженный” прокурор. Дорогой сюда они успели кое в чем сговориться и условиться насчет предстоящего дела и теперь, за столом, востренький ум Николая Парфеновича схватывал на лету и понимал всякое указание, всякое движение в лице своего старшего сотоварища, с полуслова, со взгляда, с подмига глазком. | I will note once for all that Nikolay Parfenovitch, who had but lately arrived among us, had from the first felt marked respect for Ippolit Kirillovitch, our prosecutor, and had become almost his bosom friend. He was almost the only person who put implicit faith in Ippolit Kirillovitch’s extraordinary talents as a psychologist and orator and in the justice of his grievance. He had heard of him in Petersburg. On the other hand, young Nikolay Parfenovitch was the only person in the whole world whom our “unappreciated” prosecutor genuinely liked. On their way to Mokroe they had time to come to an understanding about the present case. And now as they sat at the table, the sharp‐witted junior caught and interpreted every indication on his senior colleague’s face—half a word, a glance, or a wink. |
| – Господа, предоставьте мне только самому рассказать и не перебивайте пустяками, и я вам мигом все изложу, – кипятился Митя. | “Gentlemen, only let me tell my own story and don’t interrupt me with trivial questions and I’ll tell you everything in a moment,” said Mitya excitedly. |
| – Прекрасно-с. Благодарю вас. Но прежде чем перейдем к выслушанию вашего сообщения, вы бы позволили мне только констатировать еще один фактик, для нас очень любопытный, именно о тех десяти рублях, которые вы вчера, около пяти часов, взяли взаймы под заклад пистолетов ваших у приятеля вашего Петра Ильича Перхотина. | “Excellent! Thank you. But before we proceed to listen to your communication, will you allow me to inquire as to another little fact of great interest to us? I mean the ten roubles you borrowed yesterday at about five o’clock on the security of your pistols, from your friend, Pyotr Ilyitch Perhotin.” Akirill.com |
| – Заложил, господа, заложил, за десять рублей, и что ж дальше? Вот и все, как только воротился в город с дороги, так и заложил. | “I pledged them, gentlemen. I pledged them for ten roubles. What more? That’s all about it. As soon as I got back to town I pledged them.” |
| – А вы воротились с дороги? Вы ездили за город? | “You got back to town? Then you had been out of town?” |
| – Ездил, господа, за сорок верст ездил, а вы и не знали? Прокурор и Николай Парфенович переглянулись. | “Yes, I went a journey of forty versts into the country. Didn’t you know?” The prosecutor and Nikolay Parfenovitch exchanged glances. |
| – И вообще, если бы вы начали вашу повесть со систематического описания всего вашего вчерашнего дня с самого утра? Позвольте, например, узнать: зачем вы отлучались из города и когда именно поехали и приехали… и все эти факты… | “Well, how would it be if you began your story with a systematic description of all you did yesterday, from the morning onwards? Allow us, for instance, to inquire why you were absent from the town, and just when you left and when you came back—all those facts.” |
| – Так вы бы так и спросили с самого начала, – громко рассмеялся Митя, – и если хотите, то дело надо начать не со вчерашнего, а с третьеваднешнего дня, с самого утра, тогда и поймете куда, как и почему я пошел и поехал. Пошел я, господа, третьего дня утром к здешнему купчине Самсонову занимать у него три тысячи денег под вернейшее обеспечение, – это вдруг приспичило, господа, вдруг приспичило… | “You should have asked me like that from the beginning,” cried Mitya, laughing aloud, “and, if you like, we won’t begin from yesterday, but from the morning of the day before; then you’ll understand how, why, and where I went. I went the day before yesterday, gentlemen, to a merchant of the town, called Samsonov, to borrow three thousand roubles from him on safe security. It was a pressing matter, gentlemen, it was a sudden necessity.” |
| – Позвольте прервать вас, – вежливо перебил прокурор. – почему вам так вдруг понадобилась, и именно такая сумма, то есть в три тысячи рублей? | “Allow me to interrupt you,” the prosecutor put in politely. “Why were you in such pressing need for just that sum, three thousand?” |
| – Э, господа, не надо бы мелочи: как, когда и почему, и почему именно денег столько, а не столько, и вся эта гамазня… ведь эдак в трех томах не упишешь, да еще эпилог потребуется! | “Oh, gentlemen, you needn’t go into details, how, when and why, and why just so much money, and not so much, and all that rigmarole. Why, it’ll run to three volumes, and then you’ll want an epilogue!” Akirill.com |
| Все это проговорил Митя с добродушною, но нетерпеливою фамильярностью человека, желающего сказать всю истину и исполненного самыми добрыми намерениями. | Mitya said all this with the good‐natured but impatient familiarity of a man who is anxious to tell the whole truth and is full of the best intentions. |
| – Господа, – как бы спохватился он вдруг, – вы на меня не ропщите за мою брыкливость, опять прошу: поверьте еще раз, что я чувствую полную почтительность и понимаю настоящее положение дела. Не думайте, что и пьян. Я уж теперь отрезвился. Да и что пьян не мешало бы вовсе. У меня ведь как: | “Gentlemen!”—he corrected himself hurriedly—“don’t be vexed with me for my restiveness, I beg you again. Believe me once more, I feel the greatest respect for you and understand the true position of affairs. Don’t think I’m drunk. I’m quite sober now. And, besides, being drunk would be no hindrance. It’s with me, you know, like the saying: |
| Отрезвел, поумнел – стал глуп, | ‘When he is sober, he is a fool; |
| Напился, оглупел – стал умен. | when he is drunk, he is a wise man.’ |
| Ха-ха! А впрочем я вижу, господа, что мне пока еще неприлично острить пред вами, пока то есть не объяснимся. Позвольте наблюсти и собственное достоинство. Понимаю же я теперешнюю разницу: ведь я все-таки пред вами преступник сижу, вам стало быть в высшей степени не ровня, а вам поручено меня наблюдать: не погладите же вы меня по головке за Григория, нельзя же в самом деле безнаказанно головы ломать старикам, ведь упрячете же вы меня за него по суду, ну на полгода, ну на год в смирительный, не знаю, как там у вас присудят, хотя и без лишения прав, ведь без лишения прав, прокурор? Ну так вот, господа, понимаю же я это различие… Но согласитесь и в том, что ведь вы можете самого бога сбить с толку такими вопросами: где ступил, как ступил, когда ступил и во что ступил? Ведь я собьюсь если так, а вы сейчас лыко в строку и запишете, и что ж выйдет? Ничего не выйдет! Да наконец если уж я начал теперь врать, то и докончу, а вы, господа, как высшего образования и благороднейшие люди, меня простите. Именно закончу просьбой: разучитесь вы, господа, этой казенщине допроса, то есть сперва-де, видите ли, начинай с чего-нибудь мизерного, с ничтожного: как дескать встал, что съел, как плюнул, куда плюнул, и, “усыпив внимание преступника”, вдруг накрывай его ошеломляющим вопросом: “Кого убил, кого обокрал?” Ха-ха! Ведь вот ваша казенщина, это ведь у вас правило, вот на чем вся ваша хитрость-то зиждется! Да ведь это вы мужиков усыпляйте подобными хитростями, а не меня. Я ведь понимаю дело, сам служил, ха-ха-ха! Не сердитесь, господа, прощаете дерзость? – крикнул он, смотря на них с удивительным почти добродушием. – Ведь Митька Карамазов сказал, стало быть можно и извинить, потому умному человеку не извинительно, а Митьке извинительно! Ха-ха! | Ha ha! But I see, gentlemen, it’s not the proper thing to make jokes to you, till we’ve had our explanation, I mean. And I’ve my own dignity to keep up, too. I quite understand the difference for the moment. I am, after all, in the position of a criminal, and so, far from being on equal terms with you. And it’s your business to watch me. I can’t expect you to pat me on the head for what I did to Grigory, for one can’t break old men’s heads with impunity. I suppose you’ll put me away for him for six months, or a year perhaps, in a house of correction. I don’t know what the punishment is—but it will be without loss of the rights of my rank, without loss of my rank, won’t it? So you see, gentlemen, I understand the distinction between us…. But you must see that you could puzzle God Himself with such questions. ‘How did you step? Where did you step? When did you step? And on what did you step?’ I shall get mixed up, if you go on like this, and you will put it all down against me. And what will that lead to? To nothing! And even if it’s nonsense I’m talking now, let me finish, and you, gentlemen, being men of honor and refinement, will forgive me! I’ll finish by asking you, gentlemen, to drop that conventional method of questioning. I mean, beginning from some miserable trifle, how I got up, what I had for breakfast, how I spat, and where I spat, and so distracting the attention of the criminal, suddenly stun him with an overwhelming question, ‘Whom did you murder? Whom did you rob?’ Ha ha! That’s your regulation method, that’s where all your cunning comes in. You can put peasants off their guard like that, but not me. I know the tricks. I’ve been in the service, too. Ha ha ha! You’re not angry, gentlemen? You forgive my impertinence?” he cried, looking at them with a good‐nature that was almost surprising. “It’s only Mitya Karamazov, you know, so you can overlook it. It would be inexcusable in a sensible man; but you can forgive it in Mitya. Ha ha!” |
| Николай Парфенович слушал и тоже смеялся. Прокурор хоть и не смеялся, но зорко, не спуская глаз, разглядывал Митю, как бы не желая упустить ни малейшего словечка, ни малейшего движения его, ни малейшего сотрясения малейшей черточки в лице его. | Nikolay Parfenovitch listened, and laughed too. Though the prosecutor did not laugh, he kept his eyes fixed keenly on Mitya, as though anxious not to miss the least syllable, the slightest movement, the smallest twitch of any feature of his face. |
| – Мы однако так и начали с вами первоначально, – отозвался, все продолжая смеяться, Николай Парфенович, – что не стали сбирать вас вопросами: как вы встали поутру и что скушали, а начали даже со слишком существенного. | “That’s how we have treated you from the beginning,” said Nikolay Parfenovitch, still laughing. “We haven’t tried to put you out by asking how you got up in the morning and what you had for breakfast. We began, indeed, with questions of the greatest importance.” |
| – Понимаю, понял и оценил, и еще более ценю настоящую вашу доброту со мной, беспримерную, достойную благороднейших душ. Мы тут трое сошлись люди благородные, и пусть все у нас так и будет на взаимном доверии образованных и светских людей, связанных дворянством и честью. Во всяком случае позвольте мне считать вас за лучших друзей моих в эту минуту жизни моей. в эту минуту унижения чести моей! Ведь не обидно это вам, господа, не обидно? | “I understand. I saw it and appreciated it, and I appreciate still more your present kindness to me, an unprecedented kindness, worthy of your noble hearts. We three here are gentlemen, and let everything be on the footing of mutual confidence between educated, well‐bred people, who have the common bond of noble birth and honor. In any case, allow me to look upon you as my best friends at this moment of my life, at this moment when my honor is assailed. That’s no offense to you, gentlemen, is it?” |
| – Напротив, вы все это так прекрасно выразили, Дмитрий Федорович, – важно и одобрительно согласился Николай Парфенович. | “On the contrary. You’ve expressed all that so well, Dmitri Fyodorovitch,” Nikolay Parfenovitch answered with dignified approbation. |
| – А мелочи, господа, все эти крючкотворные мелочи прочь,- восторженно воскликнул Митя, – а то это просто выйдет чорт знает что, ведь не правда ли? | “And enough of those trivial questions, gentlemen, all those tricky questions!” cried Mitya enthusiastically. “Or there’s simply no knowing where we shall get to! Is there?” |
| – Вполне последую вашим благоразумным советам. – ввязался вдруг прокурор, обращаясь к Мите, – но от вопроса моего однако не откажусь. Нам слишком существенно необходимо узнать, для чего именно вам понадобилась такая сумма, то есть именно в три тысячи? | “I will follow your sensible advice entirely,” the prosecutor interposed, addressing Mitya. “I don’t withdraw my question, however. It is now vitally important for us to know exactly why you needed that sum, I mean precisely three thousand.” |
| – Для чего понадобилась? Ну, для того, для сего… ну, долг отдать. | “Why I needed it?… Oh, for one thing and another…. Well, it was to pay a debt.” |
| – Кому именно? | “A debt to whom?” |
| – Это положительно отказываюсь сказать, господа! Видите, не потому чтоб не мог сказать, али не смел, али опасался, потому что все это плевое дело и совершенные пустяки, а – потому не скажу, что тут принцип: это моя частная жизнь, и я не позволю вторгаться в мою частную жизнь. Вот мой принцип. Ваш вопрос до дела не относится, а все, что до дела не относится, есть моя частная жизнь! Долг хотел отдать, долг чести хотел отдать, а кому – не скажу. | “That I absolutely refuse to answer, gentlemen. Not because I couldn’t, or because I shouldn’t dare, or because it would be damaging, for it’s all a paltry matter and absolutely trifling, but—I won’t, because it’s a matter of principle: that’s my private life, and I won’t allow any intrusion into my private life. That’s my principle. Your question has no bearing on the case, and whatever has nothing to do with the case is my private affair. I wanted to pay a debt. I wanted to pay a debt of honor but to whom I won’t say.” |
| – Позвольте нам записать это, – сказал прокурор. | “Allow me to make a note of that,” said the prosecutor. |
| – Сделайте одолжение. Так и записывайте: что не скажу и не скажу. Пишите, господа, что считаю даже бесчестным это сказать. Эк у вас времени-то много записывать! | “By all means. Write down that I won’t say, that I won’t. Write that I should think it dishonorable to say. Ech! you can write it; you’ve nothing else to do with your time.” |
| – Позвольте вас, милостивый государь, предупредить и еще раз вам напомнить, если вы только не знали того,- с особенным и весьма строгим внушением проговорил прокурор, – что вы имеете полное право не отвечать на предлагаемые вам теперь вопросы, а мы, обратно, никакого не имеем права вымогать у вас ответы, если вы сами уклоняетесь отвечать по той или другой причине. Это дело личного соображения вашего. Но наше дело состоит опять-таки в том, чтобы вам в подобном теперешнему случае представить на вид и разъяснить всю ту степень вреда, который вы сами же себе производите, отказываясь дать то или другое показание. Затем прошу продолжать. | “Allow me to caution you, sir, and to remind you once more, if you are unaware of it,” the prosecutor began, with a peculiar and stern impressiveness, “that you have a perfect right not to answer the questions put to you now, and we on our side have no right to extort an answer from you, if you decline to give it for one reason or another. That is entirely a matter for your personal decision. But it is our duty, on the other hand, in such cases as the present, to explain and set before you the degree of injury you will be doing yourself by refusing to give this or that piece of evidence. After which I will beg you to continue.” |
| – Господа, я ведь не сержусь… я…-забормотал было Митя, несколько сконфуженный внушением, – вот-с видите, господа, этот самый Самсонов, к которому я тогда пошел… | “Gentlemen, I’m not angry … I …” Mitya muttered in a rather disconcerted tone. “Well, gentlemen, you see, that Samsonov to whom I went then …” |
| Мы конечно не станем приводить рассказ его в подробности о том. что уже известно читателю. Рассказчик нетерпеливо хотел рассказать все до малейшей черточки и в то же время чтобы вышло поскорей. Но по мере показаний их записывали, а стало быть необходимо его останавливали. Дмитрий Федорович осуждал это, но подчинялся, сердился, но пока еще добродушно. Правда, вскрикивал иногда: “господа, это самого господа бога взбесит” или: “господа, знаете ли вы, что вы только напрасно меня раздражаете но все еще, восклицая это, своего дружески экспансивного настроения пока не изменял. Таким образом он рассказал, как “надул” его третьего дня Самсонов. (Он уже догадывался теперь вполне, что его тогда надули.) Продажа часов за шесть рублей, чтобы добыть на дорогу денег, совсем еще неизвестная следователю и прокурору, возбудила тотчас же все чрезвычайное их внимание и уже к безмерному негодованию Мити: нашли нужным факт этот в подробности записать, в виду вторичного подтверждения того обстоятельства, что у него и накануне не было уже ни гроша почти денег. Мало-по-малу Митя начал становиться угрюмым. Затем, описав путешествие к Лягавому и проведенную в угарной избе ночь и проч., довел свой рассказ и до возвращения в город и тут начал сам, без особенной уже просьбы, подробно описывать ревнивые муки свои с Грушенькой. Его слушали молча и внимательно, особенно вникли в то обстоятельство, что у него давно уже завелся наблюдательный пункт за Грушенькой у Федора Павловича “на задах” в доме Марьи Кондратьевны, и о том, что ему сведения переносил Смердяков: это очень отметили и записали. О ревности своей говорил он горячо и обширно и хоть и внутренно стыдясь того, что выставляет свои интимнейшие чувства так-сказать на “всеобщий позор”, но видимо пересиливал стыд, чтобы быть правдивым. Безучастная строгость устремленных пристально на него, во время рассказа, взглядов следователя и особенно прокурора, смутили его наконец довольно сильно: “Этот мальчик Николай Парфенович, с которым я еще всего только несколько дней тому говорил глупости про женщин, и этот больной прокурор не стоят того, чтоб я им это рассказывал”, грустно мелькнуло у него в уме, “позор!” “Терпи, смиряйся и молчи”, заключил он свою думу стихом, но опять-таки скрепился вновь, чтобы продолжать далее. Перейдя к рассказу о Хохлаковой, даже вновь развеселился и даже хотел было рассказать об этой барыньке особый недавний анекдотик, не подходящий к делу, но следователь остановил его и вежливо предложил перейти “к более существенному”. Наконец, описав свое отчаяние и рассказав о той минуте, когда, выйдя от Хохлаковой, он даже подумал “скорей зарезать кого-нибудь, а достать три тысячи”, его вновь остановили и о том, что “зарезать хотел” записали. Митя безмолвно дал записать. Наконец дело дошло до той точки в рассказе, когда он вдруг узнал, что Грушенька его обманула и ушла от Самсонова тотчас же, как он привел ее, тогда как сама сказала, что просидит у старика до полуночи: “Если я тогда не убил, господа, эту Феню, то потому только, что мне было некогда”, вырвалось вдруг у него в этом месте рассказа. И это тщательно записали. Митя мрачно подождал и стал было повествовать о том, как он побежал к отцу в сад, как вдруг его остановил следователь и, раскрыв свой большой портфель, лежавший подле него на диване, вынул из него медный пестик. | We will, of course, not reproduce his account of what is known to the reader already. Mitya was impatiently anxious not to omit the slightest detail. At the same time he was in a hurry to get it over. But as he gave his evidence it was written down, and therefore they had continually to pull him up. Mitya disliked this, but submitted; got angry, though still good‐humoredly. He did, it is true, exclaim, from time to time, “Gentlemen, that’s enough to make an angel out of patience!” Or, “Gentlemen, it’s no good your irritating me.” But even though he exclaimed he still preserved for a time his genially expansive mood. So he told them how Samsonov had made a fool of him two days before. (He had completely realized by now that he had been fooled.) The sale of his watch for six roubles to obtain money for the journey was something new to the lawyers. They were at once greatly interested, and even, to Mitya’s intense indignation, thought it necessary to write the fact down as a secondary confirmation of the circumstance that he had hardly a farthing in his pocket at the time. Little by little Mitya began to grow surly. Then, after describing his journey to see Lyagavy, the night spent in the stifling hut, and so on, he came to his return to the town. Here he began, without being particularly urged, to give a minute account of the agonies of jealousy he endured on Grushenka’s account. He was heard with silent attention. They inquired particularly into the circumstance of his having a place of ambush in Marya Kondratyevna’s house at the back of Fyodor Pavlovitch’s garden to keep watch on Grushenka, and of Smerdyakov’s bringing him information. They laid particular stress on this, and noted it down. Of his jealousy he spoke warmly and at length, and though inwardly ashamed at exposing his most intimate feelings to “public ignominy,” so to speak, he evidently overcame his shame in order to tell the truth. The frigid severity, with which the investigating lawyer, and still more the prosecutor, stared intently at him as he told his story, disconcerted him at last considerably. “That boy, Nikolay Parfenovitch, to whom I was talking nonsense about women only a few days ago, and that sickly prosecutor are not worth my telling this to,” he reflected mournfully. “It’s ignominious. ‘Be patient, humble, hold thy peace.’ ” He wound up his reflections with that line. But he pulled himself together to go on again. When he came to telling of his visit to Madame Hohlakov, he regained his spirits and even wished to tell a little anecdote of that lady which had nothing to do with the case. But the investigating lawyer stopped him, and civilly suggested that he should pass on to “more essential matters.” At last, when he described his despair and told them how, when he left Madame Hohlakov’s, he thought that he’d “get three thousand if he had to murder some one to do it,” they stopped him again and noted down that he had “meant to murder some one.” Mitya let them write it without protest. At last he reached the point in his story when he learned that Grushenka had deceived him and had returned from Samsonov’s as soon as he left her there, though she had said that she would stay there till midnight. “If I didn’t kill Fenya then, gentlemen, it was only because I hadn’t time,” broke from him suddenly at that point in his story. That, too, was carefully written down. Mitya waited gloomily, and was beginning to tell how he ran into his father’s garden when the investigating lawyer suddenly stopped him, and opening the big portfolio that lay on the sofa beside him he brought out the brass pestle. |
| – Знаком вам этот предмет?-показал он его Мите. | “Do you recognize this object?” he asked, showing it to Mitya. |
| – Ах да! – мрачно усмехнулся он,- как не знаком! Дайте-ка посмотреть… А чорт, не надо! | “Oh, yes,” he laughed gloomily. “Of course I recognize it. Let me have a look at it…. Damn it, never mind!” |
| – Вы о нем упомянуть забыли, – заметил следователь. | “You have forgotten to mention it,” observed the investigating lawyer. |
| – А чорт! Не скрыл бы от вас, небось без него бы не обошлось, как вы думаете? Из памяти только вылетело. | “Hang it all, I shouldn’t have concealed it from you. Do you suppose I could have managed without it? It simply escaped my memory.” |
| – Благоволите же рассказать обстоятельно, как вы им вооружились. | “Be so good as to tell us precisely how you came to arm yourself with it.” |
| – Извольте, благоволю, господа. | “Certainly I will be so good, gentlemen.” |
| И Митя рассказал, как он взял пестик и побежал. | And Mitya described how he took the pestle and ran. |
| – Но какую же цель имели вы в предмете, вооружаясь таким орудием? | “But what object had you in view in arming yourself with such a weapon?” |
| – Какую цель? Никакой цели! захватил и побежал. | “What object? No object. I just picked it up and ran off.” |
| – Зачем же, если без цели? | “What for, if you had no object?” |
| В Мите кипела досада. Он пристально посмотрел на “мальчика” и мрачно и злобно усмехнулся. Дело в том, что ему все стыднее и стыднее становилось за то, что он сейчас так искренно и с такими излияниями рассказал “таким людям” историю своей ревности. | Mitya’s wrath flared up. He looked intently at “the boy” and smiled gloomily and malignantly. He was feeling more and more ashamed at having told “such people” the story of his jealousy so sincerely and spontaneously. |
| – Наплевать на пестик!-вырвалось вдруг у него. | “Bother the pestle!” broke from him suddenly. |
| – Однако же-с. | “But still—” |
| – Ну, от собак схватил. Ну, темнота… Ну, на всякий случай. | “Oh, to keep off dogs…. Oh, because it was dark…. In case anything turned up.” |
| – А прежде вы тоже брали, выходя ночью со двора, какое-нибудь оружие, если боялись так темноты? | “But have you ever on previous occasions taken a weapon with you when you went out, since you’re afraid of the dark?” |
| – Э, чорт, тьфу! Господа, с вами буквально нельзя говорить! – вскрикнул Митя в последней степени раздражения и, обернувшись к писарю, весь покраснев от злобы, с какою-то исступленною ноткой в голосе быстро проговорил ему: | “Ugh! damn it all, gentlemen! There’s positively no talking to you!” cried Mitya, exasperated beyond endurance, and turning to the secretary, crimson with anger, he said quickly, with a note of fury in his voice: |
| – Запиши сейчас… сейчас… “что схватил с собой пестик, чтобы бежать убить отца моего… Федора Павловича… ударом по голове!” Ну, довольны ли вы теперь, господа? Отвели душу? -проговорил он, уставясь с вызовом на следователя и прокурора. | “Write down at once … at once … ‘that I snatched up the pestle to go and kill my father … Fyodor Pavlovitch … by hitting him on the head with it!’ Well, now are you satisfied, gentlemen? Are your minds relieved?” he said, glaring defiantly at the lawyers. |
| – Мы слишком понимаем, что подобное показание вы дали сейчас в раздражении на нас и в досаде на вопросы, которые мы вам представляем, которые вы считаете мелочными и которые в сущности весьма существенны, – сухо проговорил ему в ответ прокурор. | “We quite understand that you made that statement just now through exasperation with us and the questions we put to you, which you consider trivial, though they are, in fact, essential,” the prosecutor remarked dryly in reply. |
| – Да помилуйте же, господа! Ну. взял пестик… Ну, для чего берут в таких случаях что-нибудь в руку? Я не знаю для чего. Схватил и побежал. Вот и все. Стыдно, господа, passons, а то, клянусь, я перестану рассказывать! | “Well, upon my word, gentlemen! Yes, I took the pestle…. What does one pick things up for at such moments? I don’t know what for. I snatched it up and ran—that’s all. For to me, gentlemen, passons, or I declare I won’t tell you any more.” |
| Он облокотился на стол и подпер рукой голову. Он сидел к ним боком и смотрел в стену, пересиливая в себе дурное чувство. В самом деле ему ужасно как хотелось встать и объявить, что более не скажет ни слова, “хоть ведите на смертную казнь”. | He sat with his elbows on the table and his head in his hand. He sat sideways to them and gazed at the wall, struggling against a feeling of nausea. He had, in fact, an awful inclination to get up and declare that he wouldn’t say another word, “not if you hang me for it.” |
| – Видите, господа, – проговорил он вдруг, с трудом пересиливая себя, – видите. Слушаю я вас и мне мерещится… я, видите, вижу иногда во сне один сон… один такой сон, и он мне часто снится, повторяется, что кто-то за мной гонится, кто-то такой, которого я ужасно боюсь, гонится в темноте, ночью, ищет меня, а я прячусь куда-нибудь от него за дверь, или за шкап, прячусь унизительно, а главное что ему отлично известно, куда я от него спрятался, но что он будто бы нарочно притворяется, что не знает, где я сижу, чтобы дольше промучить меня, чтобы страхом моим насладиться… Вот это и вы теперь делаете! На то похоже! | “You see, gentlemen,” he said at last, with difficulty controlling himself, “you see. I listen to you and am haunted by a dream…. It’s a dream I have sometimes, you know…. I often dream it—it’s always the same … that some one is hunting me, some one I’m awfully afraid of … that he’s hunting me in the dark, in the night … tracking me, and I hide somewhere from him, behind a door or cupboard, hide in a degrading way, and the worst of it is, he always knows where I am, but he pretends not to know where I am on purpose, to prolong my agony, to enjoy my terror…. That’s just what you’re doing now. It’s just like that!” |
| – Это вы такие видите сны? – осведомился прокурор. | “Is that the sort of thing you dream about?” inquired the prosecutor. |
| – Да, такие вижу сны… А вы уж не хотите ли записать? – криво усмехнулся Митя. | “Yes, it is. Don’t you want to write it down?” said Mitya, with a distorted smile. |
| – Нет-с, не записать, но все же любопытные у вас сны. | “No; no need to write it down. But still you do have curious dreams.” |
| – Теперь уж не сон! Реализм, господа, реализм действительной жизни! Я волк, а вы охотники, ну и травите волка. | “It’s not a question of dreams now, gentlemen—this is realism, this is real life! I’m a wolf and you’re the hunters. Well, hunt him down!” |
| – Вы напрасно взяли такое сравнение… – начал было чрезвычайно мягко Николай Парфенович. | “You are wrong to make such comparisons …” began Nikolay Parfenovitch, with extraordinary softness. |
| – Не напрасно, господа, не напрасно! – вскипел опять Митя, хотя и видимо облегчив душу выходкой внезапного гнева, начал уже опять добреть с каждым словом: – Вы можете не верить преступнику или подсудимому, истязуемому вашими вопросами, но благороднейшему человеку, господа, благороднейшим порывам души (смело это кричу!) – нет! этому вам нельзя не верить… права даже не имеете… – но – | “No, I’m not wrong, not at all!” Mitya flared up again, though his outburst of wrath had obviously relieved his heart. He grew more good‐ humored at every word. “You may not trust a criminal or a man on trial tortured by your questions, but an honorable man, the honorable impulses of the heart (I say that boldly!)—no! That you must believe you have no right indeed … but— |
| молчи сердце, | Be silent, heart, |
| Терпи, смиряйся и молчи! Ну, что же, продолжать? – мрачно оборвал он. | Be patient, humble, hold thy peace. Well, shall I go on?” he broke off gloomily. |
| – Как же, сделайте одолжение, – ответил Николай Парфенович. | “If you’ll be so kind,” answered Nikolay Parfenovitch. |
| V. ТРЕТЬЕ МЫТАРСТВО. | Chapter V. The Third Ordeal |
| Митя хоть и заговорил сурово, но видимо еще более стал стараться не забыть и не упустить ни одной черточки из передаваемого. Он рассказал, как он перескочил через забор в сад отца, как шел до окна и обо всем наконец, что было под окном. Ясно, точно, как бы отчеканивая, передал он о чувствах, волновавших его в те мгновения в саду, когда ему так ужасно хотелось узнать: у отца ли Грушенька или нет? Но странно это: и прокурор и следователь слушали на этот раз как-то ужасно сдержанно, смотрели сухо, вопросов делали гораздо меньше. Митя ничего не мог заключить по их лицам. “Рассердились и обиделись, – подумал он, – ну и черт!” Когда же рассказал, как он решился наконец дать отцу знак, что пришла Грушенька и чтобы тот отворил окно, то прокурор и следователь совсем не обратили внимания на слово “знак”, как бы не поняв вовсе, какое значение имеет тут это слово, так что Митя это даже заметил. Дойдя наконец до того мгновения, когда, увидев высунувшегося из окна отца, он вскипел ненавистью и выхватил из кармана пестик, он вдруг как бы нарочно остановился. Он сидел и глядел в стену и знал, что те так и впились в него глазами. | Though Mitya spoke sullenly, it was evident that he was trying more than ever not to forget or miss a single detail of his story. He told them how he had leapt over the fence into his father’s garden; how he had gone up to the window; told them all that had passed under the window. Clearly, precisely, distinctly, he described the feelings that troubled him during those moments in the garden when he longed so terribly to know whether Grushenka was with his father or not. But, strange to say, both the lawyers listened now with a sort of awful reserve, looked coldly at him, asked few questions. Mitya could gather nothing from their faces. “They’re angry and offended,” he thought. “Well, bother them!” When he described how he made up his mind at last to make the “signal” to his father that Grushenka had come, so that he should open the window, the lawyers paid no attention to the word “signal,” as though they entirely failed to grasp the meaning of the word in this connection: so much so, that Mitya noticed it. Coming at last to the moment when, seeing his father peering out of the window, his hatred flared up and he pulled the pestle out of his pocket, he suddenly, as though of design, stopped short. He sat gazing at the wall and was aware that their eyes were fixed upon him. |
| – Ну-с, – сказал следователь, – вы выхватили оружие и… и что же произошло затем? | “Well?” said the investigating lawyer. “You pulled out the weapon and … and what happened then?” |
| – Затем? А затем убил… хватил его в темя и раскроил ему череп… Ведь так по-вашему, так! – засверкал он вдруг глазами. Весь потухший было гнев его вдруг поднялся в его душе с необычайною силой. | “Then? Why, then I murdered him … hit him on the head and cracked his skull…. I suppose that’s your story. That’s it!” His eyes suddenly flashed. All his smothered wrath suddenly flamed up with extraordinary violence in his soul. |
| – По-нашему, – переговорил Николай Парфенович, – ну, а по-вашему? | “Our story?” repeated Nikolay Parfenovitch. “Well—and yours?” |
| Митя опустил глаза и долго молчал. | Mitya dropped his eyes and was a long time silent. |
| – По-моему, господа, по-моему, вот как было, – тихо заговорил он: – слезы ли чьи, мать ли моя умолила бога, дух ли светлый облобызал меня в то мгновение – не знаю, но чорт был побежден. Я бросился от окна и побежал к забору… Отец испугался, и в первый раз тут меня рассмотрел, вскрикнул и отскочил от окна, – я это очень помню. А я через сад к забору… вот тут-то и настиг меня Григорий, когда уже я сидел на заборе… | “My story, gentlemen? Well, it was like this,” he began softly. “Whether it was some one’s tears, or my mother prayed to God, or a good angel kissed me at that instant, I don’t know. But the devil was conquered. I rushed from the window and ran to the fence. My father was alarmed and, for the first time, he saw me then, cried out, and sprang back from the window. I remember that very well. I ran across the garden to the fence … and there Grigory caught me, when I was sitting on the fence.” |
| Тут он поднял наконец глаза на слушателей. Те, казалось, с совершенно безмятежным вниманием глядели на него. Какая-то судорога негодования прошла в душе Мити. | At that point he raised his eyes at last and looked at his listeners. They seemed to be staring at him with perfectly unruffled attention. A sort of paroxysm of indignation seized on Mitya’s soul. |
| – А ведь вы, господа, в эту минуту надо мной насмехаетесь! – прервал он вдруг. | “Why, you’re laughing at me at this moment, gentlemen!” he broke off suddenly. |
| – Почему вы так заключаете? – заметил Николай Парфенович. | “What makes you think that?” observed Nikolay Parfenovitch. |
| – Ни одному слову не верите, вот почему! Ведь понимаю же я, что до главной точки дошел: старик теперь там лежит с проломленною головой, а я – трагически описав, как хотел убить и как уже пестик выхватил, я вдруг от окна убегаю… Поэма! В стихах! Можно поверить на слово молодцу! Ха-ха! Насмешники вы, господа! | “You don’t believe one word—that’s why! I understand, of course, that I have come to the vital point. The old man’s lying there now with his skull broken, while I—after dramatically describing how I wanted to kill him, and how I snatched up the pestle—I suddenly run away from the window. A romance! Poetry! As though one could believe a fellow on his word. Ha ha! You are scoffers, gentlemen!” |
| И он всем корпусом повернулся на стуле, так что стул затрещал. | And he swung round on his chair so that it creaked. |
| – А не заметили ли вы, – начал вдруг прокурор, как будто и внимания не обратив на волнение Мити, – не заметили ли вы, когда отбегали от окна: была ли дверь в сад, находящаяся в другом конце флигеля, отперта или нет? | “And did you notice,” asked the prosecutor suddenly, as though not observing Mitya’s excitement, “did you notice when you ran away from the window, whether the door into the garden was open?” |
| – Нет, не была отперта. | “No, it was not open.” |
| – Не была? | “It was not?” |
| – Была заперта напротив, и кто ж мог ее отворить? Ба, дверь, постойте! – как бы опомнился он вдруг и чуть не вздрогнул, – а разве вы нашли дверь отпертою? | “It was shut. And who could open it? Bah! the door. Wait a bit!” he seemed suddenly to bethink himself, and almost with a start: “Why, did you find the door open?” |
| – Отпертою. | “Yes, it was open.” |
| – Так кто ж ее мог отворить, если не сами вы ее отворили? – страшно удивился вдруг Митя. | “Why, who could have opened it if you did not open it yourselves?” cried Mitya, greatly astonished. |
| – Дверь стояла отпертою, и убийца вашего родителя несомненно вошел в эту дверь и, совершив убийство, этою же дверью и вышел, – как бы отчеканивая, медленно и раздельно произнес прокурор. – Это нам совершенно ясно. Убийство произошло, очевидно, в комнате, а не через окно, что положительно ясно из произведенного акта осмотра, из положения тела и по всему. Сомнений в этом обстоятельстве не может быть никаких. | “The door stood open, and your father’s murderer undoubtedly went in at that door, and, having accomplished the crime, went out again by the same door,” the prosecutor pronounced deliberately, as though chiseling out each word separately. “That is perfectly clear. The murder was committed in the room and not through the window; that is absolutely certain from the examination that has been made, from the position of the body and everything. There can be no doubt of that circumstance.” |
| Митя был страшно поражен. | Mitya was absolutely dumbfounded. |
| – Да это же невозможно, господа! – вскричал он совершенно потерявшись, – я… я не входил… я положительно, я с точностью вам говорю, что дверь была заперта все время, пока я был в саду и когда я убегал из сада. Я только под окном стоял и в окно его видел, и только, только… До последней минуты помню. Да хоть бы и не помнил, то все равно знаю, потому что знаки только и известны были что мне да Смердякову, да ему, покойнику, а он, без знаков, никому бы в мире не отворил! | “But that’s utterly impossible!” he cried, completely at a loss. “I … I didn’t go in…. I tell you positively, definitely, the door was shut the whole time I was in the garden, and when I ran out of the garden. I only stood at the window and saw him through the window. That’s all, that’s all…. I remember to the last minute. And if I didn’t remember, it would be just the same. I know it, for no one knew the signals except Smerdyakov, and me, and the dead man. And he wouldn’t have opened the door to any one in the world without the signals.” |
| – Знаки? Какие же это знаки? – с жадным, почти истерическим любопытством проговорил прокурор, и вмиг потерял всю сдержанную свою осанку. Он спросил как бы робко подползая. Он почуял важный факт, ему еще неизвестный, и тотчас же почувствовал величайший страх, что Митя может быть не захочет открыть его в полноте. | “Signals? What signals?” asked the prosecutor, with greedy, almost hysterical, curiosity. He instantly lost all trace of his reserve and dignity. He asked the question with a sort of cringing timidity. He scented an important fact of which he had known nothing, and was already filled with dread that Mitya might be unwilling to disclose it. |
| – А вы и не знали! – подмигнул ему Митя, насмешливо и злобно улыбнувшись. – А что коль не скажу? От кого тогда узнать? Знали ведь о знаках-то покойник, я да Смердяков, вот и все, да еще небо знало, да оно ведь вам не скажет. А фактик-то любопытный, чорт знает, что на нем можно соорудить, xa-xa! Утешьтесь, господа, открою, глупости у вас на уме. Не знаете вы, с кем имеете дело! Вы имеете дело с таким подсудимым, который сам на себя показывает, во вред себе показывает! Да-с, ибо я рыцарь чести, а вы – нет! | “So you didn’t know!” Mitya winked at him with a malicious and mocking smile. “What if I won’t tell you? From whom could you find out? No one knew about the signals except my father, Smerdyakov, and me: that was all. Heaven knew, too, but it won’t tell you. But it’s an interesting fact. There’s no knowing what you might build on it. Ha ha! Take comfort, gentlemen, I’ll reveal it. You’ve some foolish idea in your hearts. You don’t know the man you have to deal with! You have to do with a prisoner who gives evidence against himself, to his own damage! Yes, for I’m a man of honor and you—are not.” |
| Прокурор скушал все пилюли, он лишь дрожал от нетерпения узнать про новый факт. Митя точно и пространно изложил им все, что касалось знаков, изобретенных Федором Павловичем для Смердякова, рассказал, что именно означал каждый стук в окно, простучал даже эти знаки по столу и на вопрос Николая Парфеновича: что стало быть и он, Митя, когда стучал старику в окно, то простучал именно тот знак, который означал: “Грушенька пришла” – ответил с точностью, что именно точно так и простучал, что дескать “Грушенька пришла”. | The prosecutor swallowed this without a murmur. He was trembling with impatience to hear the new fact. Minutely and diffusely Mitya told them everything about the signals invented by Fyodor Pavlovitch for Smerdyakov. He told them exactly what every tap on the window meant, tapped the signals on the table, and when Nikolay Parfenovitch said that he supposed he, Mitya, had tapped the signal “Grushenka has come,” when he tapped to his father, he answered precisely that he had tapped that signal, that “Grushenka had come.” |
| – Вот вам, теперь сооружайте башню! – оборвал Митя и с презрением опять от них отвернулся. | “So now you can build up your tower,” Mitya broke off, and again turned away from them contemptuously. |
| – И знали про эти знаки только покойный родитель ваш, вы и слуга Смердяков? И никто более? – еще раз осведомился Николай Парфенович. | “So no one knew of the signals but your dead father, you, and the valet Smerdyakov? And no one else?” Nikolay Parfenovitch inquired once more. |
| – Да, слуга Смердяков и еще небо. Запишите и про небо; | “Yes. The valet Smerdyakov, and Heaven. Write down about Heaven. |
| это будет не лишним записать. Да и вам самим бог понадобится. | That may be of use. Besides, you will need God yourselves.” |
| И уж конечно стали записывать, но когда записывали, то прокурор вдруг, как бы совсем внезапно наткнувшись на новую мысль, проговорил: | And they had already, of course, begun writing it down. But while they wrote, the prosecutor said suddenly, as though pitching on a new idea: |
| – А ведь если знал про эти знаки и Смердяков, а вы радикально отвергаете всякое на себя обвинение в смерти вашего родителя, то вот не он ли, простучав условленные знаки, заставил вашего отца отпереть себе, а затем и… совершил преступление? | “But if Smerdyakov also knew of these signals and you absolutely deny all responsibility for the death of your father, was it not he, perhaps, who knocked the signal agreed upon, induced your father to open to him, and then … committed the crime?” |
| Митя глубоко-насмешливым, но в то же время и страшно ненавистным взглядом посмотрел на него. Он смотрел долго и молча, так что у прокурора глаза замигали. | Mitya turned upon him a look of profound irony and intense hatred. His silent stare lasted so long that it made the prosecutor blink. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 