Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky Bilingual Book Russian/English Page 22

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Help us, buy us a cup of coffee
Aidez-nous en nous offrant une tasse de café

Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского

Братья Карамазовы. Роман Федора ДостоевскогоThe Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
Часть 3Part 3
КНИГА ДЕВЯТАЯ.Book IX. 
< < <> > >
Глава VChapter V
– Опять поймали лисицу! – проговорил наконец Митя, – прищемили мерзавку за хвост, хе-хе! Я вижу вас насквозь, прокурор! Вы ведь так и думали, что я сейчас вскочу, уцеплюсь за то, что вы мне подсказываете и закричу во все горло: “ай, это Смердяков, вот убийца!” Признайтесь, что вы это думали, признайтесь, тогда буду продолжать.“You’ve caught the fox again,” commented Mitya at last; “you’ve got the beast by the tail. Ha ha! I see through you, Mr. Prosecutor. You thought, of course, that I should jump at that, catch at your prompting, and shout with all my might, ‘Aie! it’s Smerdyakov; he’s the murderer.’ Confess that’s what you thought. Confess, and I’ll go on.”
Но прокурор не признался. Он молчал и ждал.But the prosecutor did not confess. He held his tongue and waited.
– Ошиблись, не закричу на Смердякова! – сказал Митя.“You’re mistaken. I’m not going to shout ‘It’s Smerdyakov,’ ” said Mitya.
– И даже не подозреваете его вовсе?“And you don’t even suspect him?”
– А вы подозреваете?“Why, do you suspect him?”
– Подозревали и его.“He is suspected, too.”
Митя уткнулся глазами в пол.Mitya fixed his eyes on the floor.
– Шутки в сторону, – проговорил он мрачно, – слушайте:“Joking apart,” he brought out gloomily. “Listen.
Akirill.com
С самого начала, вот почти еще тогда, когда я выбежал к вам давеча из-за этой занавески, у меня мелькнула уж эта мысль:From the very beginning, almost from the moment when I ran out to you from behind the curtain, I’ve had the thought of
“Смердяков!” Здесь я сидел за столом и кричал, что неповинен в крови, а сам все думаю: “Смердяков!” И не отставал Смердяков от души. Наконец теперь подумал вдруг то же: “Смердяков”, но лишь на секунду: тотчас же рядом подумал: “Нет, не Смердяков!” Не его это дело, господа!Smerdyakov in my mind. I’ve been sitting here, shouting that I’m innocent and thinking all the time  ‘Smerdyakov!’ I can’t get Smerdyakov out of my head. In fact, I, too, thought of Smerdyakov just now; but only for a second. Almost at once I thought, ‘No, it’s not Smerdyakov.’ It’s not his doing, gentlemen.”
– Не подозреваете ли вы в таком случае и еще какое другое лицо? – осторожно спросил было Николай Парфенович.“In that case is there anybody else you suspect?” Nikolay Parfenovitch inquired cautiously.
– Не знаю, кто или какое лицо, рука небес или сатана, но… не Смердяков! – решительно отрезал Митя.“I don’t know any one it could be, whether it’s the hand of Heaven or Satan, but … not Smerdyakov,” Mitya jerked out with decision.
– Но почему же вы так твердо и с такою настойчивостью утверждаете, что не он?“But what makes you affirm so confidently and emphatically that it’s not he?”
– По убеждению. По впечатлению. Потому что Смердяков человек нижайшей натуры и трус. Это не трус, это совокупление всех трусостей в мире вместе взятых, ходящее на двух ногах. Он родился от курицы. Говоря со мной, он трепетал каждый раз, чтоб я не убил его, тогда как я и руки не подымал. Он падал мне в ноги и плакал, он целовал мне вот эти самые сапоги, буквально, умоляя, чтоб я его “не пугал”. Слышите: “Не пугал” – что это за слово такое? А я его даже дарил. Это болезненная курица в падучей болезни, со слабым умом и которую прибьет восьмилетний мальчишка. Разве это натура? Не Смердяков, господа, да и денег не любит, подарков от меня вовсе не брал… Да и за что ему убивать старика? Ведь он, может быть, сын его, побочный сын, знаете вы это?“From my conviction—my impression. Because Smerdyakov is a man of the most abject character and a coward. He’s not a coward, he’s the epitome of all the cowardice in the world walking on two legs. He has the heart of a chicken. When he talked to me, he was always trembling for fear I should kill him, though I never raised my hand against him. He fell at my feet and blubbered; he has kissed these very boots, literally, beseeching me ‘not to frighten him.’ Do you hear? ‘Not to frighten him.’ What a thing to say! Why, I offered him money. He’s a puling chicken—sickly, epileptic, weak‐minded—a child of eight could thrash him. He has no character worth talking about. It’s not Smerdyakov, gentlemen. He doesn’t care for money; he wouldn’t take my presents. Besides, what motive had he for murdering the old man? Why, he’s very likely his son, you know—his natural son. Do you know that?”
– Мы слышали эту легенду. Но ведь вот и вы же сын отца вашего, а ведь говорили же всем сами же вы, что хотели убить его.“We have heard that legend. But you are your father’s son, too, you know; yet you yourself told every one you meant to murder him.”
– Камень в огород! И камень низкий, скверный! Не боюсь! О господа, может быть вам слишком подло мне же в глаза говорить это! Потому подло, что я это сам говорил вам. Не только хотел, но и мог убить, да еще на себя добровольно натащил, что чуть не убил! Но ведь не убил же его, ведь спас же меня ангел-хранитель мой, – вот этого-то вы и не взяли в соображение… А потому вам и подло, подло! Потому что я не убил, не убил, не убил! Слышите, прокурор: не убил!“That’s a thrust! And a nasty, mean one, too! I’m not afraid! Oh, gentlemen, isn’t it too base of you to say that to my face? It’s base, because I told you that myself. I not only wanted to murder him, but I might have done it. And, what’s more, I went out of my way to tell you of my own accord that I nearly murdered him. But, you see, I didn’t murder him; you see, my guardian angel saved me—that’s what you’ve not taken into account. And that’s why it’s so base of you. For I didn’t kill him, I didn’t kill him! Do you hear, I did not kill him.”
Он чуть не задохся. Во все время допроса он еще ни разу не был в таком волнении.He was almost choking. He had not been so moved before during the whole interrogation.
– А что он вам сказал, господа, Смердяков-то? – заключил он вдруг, помолчав. – Могу я про это спросить у вас?“And what has he told you, gentlemen—Smerdyakov, I mean?” he added suddenly, after a pause. “May I ask that question?”
– Вы обо всем нас можете спрашивать, – с холодным и строгим видом ответил прокурор, – обо всем, что касается фактической стороны дела, а мы, повторяю это, даже обязаны удовлетворять вас на каждый вопрос. Мы нашли слугу Смердякова, о котором вы спрашиваете, лежащим без памяти на своей постеле в чрезвычайно сильном, может быть в десятый раз сряду повторявшемся припадке падучей болезни. Медик, бывший с нами, освидетельствовав больного, сказал даже нам, что он не доживет может быть и до утра.“You may ask any question,” the prosecutor replied with frigid severity, “any question relating to the facts of the case, and we are, I repeat, bound to answer every inquiry you make. We found the servant Smerdyakov, concerning whom you inquire, lying unconscious in his bed, in an epileptic fit of extreme severity, that had recurred, possibly, ten times. The doctor who was with us told us, after seeing him, that he may possibly not outlive the night.”
– Ну, в таком случае отца чорт убил! – сорвалось вдруг у Мити, как будто он даже до сей минуты спрашивал все себя: “Смердяков или не Смердяков?”“Well, if that’s so, the devil must have killed him,” broke suddenly from Mitya, as though until that moment he had been asking himself: “Was it Smerdyakov or not?”
– Мы еще к этому факту воротимся, – порешил Николай Парфенович, – теперь же не пожелаете ли вы продолжать ваше показание далее.“We will come back to this later,” Nikolay Parfenovitch decided. “Now, wouldn’t you like to continue your statement?”
Митя попросил отдохнуть. Ему вежливо позволили. Отдохнув, он стал продолжать. Но было ему видимо тяжело. Он был измучен, оскорблен и потрясен нравственно. К тому же прокурор, теперь уже точно нарочно, стал поминутно раздражать его прицепкой к “мелочам”. Едва только Митя описал, как он, сидя верхом на заборе, ударил по голове пестиком вцепившегося в его левую ногу Григория и затем тотчас же соскочил к поверженному, как прокурор остановил его и попросил описать подробнее, как он сидел на заборе. Митя удивился.Mitya asked for a rest. His request was courteously granted. After resting, he went on with his story. But he was evidently depressed. He was exhausted, mortified and morally shaken. To make things worse the prosecutor exasperated him, as though intentionally, by vexatious interruptions about “trifling points.” Scarcely had Mitya described how, sitting on the wall, he had struck Grigory on the head with the pestle, while the old man had hold of his left leg, and how he had then jumped down to look at him, when the prosecutor stopped him to ask him to describe exactly how he was sitting on the wall. Mitya was surprised.
– Ну, вот так сидел, верхом сидел, одна нога там, другая тут…“Oh, I was sitting like this, astride, one leg on one side of the wall and one on the other.”
– А пестик?“And the pestle?”
– Пестик в руках.“The pestle was in my hand.”
– Не в кармане? Вы это так подробно помните? Что ж, вы сильно размахнулись рукой?“Not in your pocket? Do you remember that precisely? Was it a violent blow you gave him?”
– Должно быть, что сильно, а вам это зачем?“It must have been a violent one. But why do you ask?”
– Если б вы сели на стул точно так, как тогда на заборе, и представили бы нам наглядно, для уяснения, как и куда размахнулись, в какую сторону?“Would you mind sitting on the chair just as you sat on the wall then and showing us just how you moved your arm, and in what direction?”
– Да уж вы не насмехаетесь ли надо мной? – спросил Митя, высокомерно глянув на допросчика, но тот не мигнул даже глазом. Митя судорожно повернулся, сел верхом на стул и размахнулся рукой:“You’re making fun of me, aren’t you?” asked Mitya, looking haughtily at the speaker; but the latter did not flinch.
Mitya turned abruptly, sat astride on his chair, and swung his arm.
– Вот как ударил! Вот как убил! Чего вам еще?“This was how I struck him! That’s how I knocked him down! What more do you want?”
– Благодарю вас. Не потрудитесь ли вы теперь объяснить: для чего собственно соскочили вниз, с какою целью, и что собственно имея в виду?“Thank you. May I trouble you now to explain why you jumped down, with what object, and what you had in view?”
– Ну, чорт… к поверженному соскочил… Не знаю для чего!“Oh, hang it!… I jumped down to look at the man I’d hurt … I don’t know what for!”
– Бывши в таком волнении? И убегая?“Though you were so excited and were running away?”
– Да, в волнении и убегая.“Yes, though I was excited and running away.”
– Помочь ему хотели?“You wanted to help him?”
– Какое помочь… Да, может и помочь, не помню.“Help!… Yes, perhaps I did want to help him…. I don’t remember.”
– Не помнили себя? То есть были даже в некотором беспамятстве?“You don’t remember? Then you didn’t quite know what you were doing?”
– О, нет, совсем не в беспамятстве, все помню. Все до нитки. Соскочил поглядеть и платком кровь ему обтирал.“Not at all. I remember everything—every detail. I jumped down to look at him, and wiped his face with my handkerchief.”
– Мы видели ваш платок. Надеялись возвратить поверженного вами к жизни?“We have seen your handkerchief. Did you hope to restore him to consciousness?”
– Не знаю, надеялся ли? Просто убедиться хотел, жив или нет.“I don’t know whether I hoped it. I simply wanted to make sure whether he was alive or not.”
– А, так хотели убедиться? Ну и что ж?“Ah! You wanted to be sure? Well, what then?”
– Я не медик, решить не мог. Убежал, думая, что убил, а вот он очнулся.“I’m not a doctor. I couldn’t decide. I ran away thinking I’d killed him. And now he’s recovered.”
– Прекрасно-с, – закончил прокурор. – Благодарю вас. Мне только и нужно было. Потрудитесь продолжать далее.“Excellent,” commented the prosecutor. “Thank you. That’s all I wanted. Kindly proceed.”
Увы, Мите и в голову не пришло рассказать, хотя он и помнил это, что соскочил он из жалости, и, став над убитым, произнес даже несколько жалких слов: “попался старик, нечего делать, ну и лежи”. Прокурор же вывел лишь одно заключение, что соскакивал человек, “в такой момент и в таком волнении”, лишь для того только, чтобы наверное убедиться: жив или нет единственный свидетель его преступления. И что стало быть какова же была сила, решимость, хладнокровие и расчетливость человека даже в такой момент… и проч., и проч. Прокурор был доволен: “раздражил де болезненного человека “мелочами”, он и проговорился”.Alas! it never entered Mitya’s head to tell them, though he remembered it, that he had jumped back from pity, and standing over the prostrate figure had even uttered some words of regret: “You’ve come to grief, old man—there’s no help for it. Well, there you must lie.” The prosecutor could only draw one conclusion: that the man had jumped back “at such a moment and in such excitement simply with the object of ascertaining whether the only witness of his crime were dead; that he must therefore have been a man of great strength, coolness, decision and foresight even at such a moment,” … and so on. The prosecutor was satisfied: “I’ve provoked the nervous fellow by ‘trifles’ and he has said more than he meant to.”
Митя с мучением продолжал далее. Но тотчас же остановил его опять уже Николай Парфенович:With painful effort Mitya went on. But this time he was pulled up immediately by Nikolay Parfenovitch.
– Каким же образом могли вы вбежать к служанке Федосье Марковой, имея столь окровавленные руки и, как оказалось потом, лицо?“How came you to run to the servant, Fedosya Markovna, with your hands so covered with blood, and, as it appears, your face, too?”
– Да я вовсе тогда и не заметил, что я в крови! – ответил Митя.“Why, I didn’t notice the blood at all at the time,” answered Mitya.
– Это они правдоподобно, это так и бывает, – переглянулся прокурор с Николаем Парфеновичем.“That’s quite likely. It does happen sometimes.” The prosecutor exchanged glances with Nikolay Parfenovitch.
– Именно не заметил, это вы прекрасно, прокурор, – одобрил вдруг и Митя. Но далее пошла история внезапного решения Мити “устраниться” и “пропустить счастливых мимо себя”. И он уже никак не мог, как давеча, решиться вновь разоблачать свое сердце и рассказывать про “царицу души своей”. Ему претило пред этими холодными, “впивающимися в него, как клопы” людьми. А потому, на повторенные вопросы, заявил кратко и резко:“I simply didn’t notice. You’re quite right there, prosecutor,” Mitya assented suddenly. Next came the account of Mitya’s sudden determination to “step aside” and make way for their happiness. But he could not make up his mind to open his heart to them as before, and tell them about “the queen of his soul.” He disliked speaking of her before these chilly persons “who were fastening on him like bugs.” And so in response to their reiterated questions he answered briefly and abruptly:
– Ну и решился убить себя. Зачем было оставаться жить: это само собой в вопрос вскакивало. Явился ее прежний, бесспорный, ее обидчик, но прискакавший с любовью после пяти лет завершить законным браком обиду. Ну и понял, что все для меня пропало… А сзади позор, и вот эта кровь, кровь Григория… Зачем же жить? Ну и пошел выкупать заложенные пистолеты, чтобы зарядить и к рассвету себе пулю в башку всадить…“Well, I made up my mind to kill myself. What had I left to live for? That question stared me in the face. Her first rightful lover had come back, the man who wronged her but who’d hurried back to offer his love, after five years, and atone for the wrong with marriage…. So I knew it was all over for me…. And behind me disgrace, and that blood—Grigory’s…. What had I to live for? So I went to redeem the pistols I had pledged, to load them and put a bullet in my brain to‐morrow.”
– А ночью пир горой?“And a grand feast the night before?”
– Ночью пир горой. Э чорт, господа, кончайте скорей. Застрелиться я хотел наверно, вот тут недалеко за околицей, и распорядился бы с собою часов в пять утра, а в кармане бумажку приготовил, у Перхотина написал, когда пистолет зарядил. Вот она бумажка, читайте. Не для вас рассказываю! – прибавил он вдруг презрительно. Он выбросил им на стол бумажку из жилетного своего кармана; следователи прочли с любопытством и, как водится, приобщили к делу.“Yes, a grand feast the night before. Damn it all, gentlemen! Do make haste and finish it. I meant to shoot myself not far from here, beyond the village, and I’d planned to do it at five o’clock in the morning. And I had a note in my pocket already. I wrote it at Perhotin’s when I loaded my pistols. Here’s the letter. Read it! It’s not for you I tell it,” he added contemptuously. He took it from his waistcoat pocket and flung it on the table. The lawyers read it with curiosity, and, as is usual, added it to the papers connected with the case.
– А руки все еще не подумали вымыть, даже и входя к господину Перхотину? Не опасались стало быть подозрений?“And you didn’t even think of washing your hands at Perhotin’s? You were not afraid then of arousing suspicion?”
– Каких таких подозрений? Подозревай – хоть нет, все равно, я бы сюда ускакал и в пять часов застрелился, и ничего бы не успели сделать. Ведь если бы не случай с отцом, ведь вы бы ничего не узнали и сюда не прибыли. О, это чорт сделал, чорт отца убил, через чорта и вы так скоро узнали! Как сюда-то так скоро поспели? Диво, фантазия!“What suspicion? Suspicion or not, I should have galloped here just the same, and shot myself at five o’clock, and you wouldn’t have been in time to do anything. If it hadn’t been for what’s happened to my father, you would have known nothing about it, and wouldn’t have come here. Oh, it’s the devil’s doing. It was the devil murdered father, it was through the devil that you found it out so soon. How did you manage to get here so quick? It’s marvelous, a dream!”
– Господин Перхотин передал нам, что вы, войдя к нему, держали в руках… в окровавленных руках… ваши деньги… большие деньги… пачку сторублевых бумажек, и что видел это и служивший ему мальчик!“Mr. Perhotin informed us that when you came to him, you held in your hands … your blood‐stained hands … your money … a lot of money … a bundle of hundred‐rouble notes, and that his servant‐boy saw it too.”
– Так, господа, помнится, что так.“That’s true, gentlemen. I remember it was so.”
– Теперь встречается один вопросик. Не можете ли вы сообщить, – чрезвычайно мягко начал Николай Парфенович, – откуда вы взяли вдруг столько денег, тогда как из дела оказывается по расчету времени даже, что вы не заходили домой?“Now, there’s one little point presents itself. Can you inform us,” Nikolay Parfenovitch began, with extreme gentleness, “where did you get so much money all of a sudden, when it appears from the facts, from the reckoning of time, that you had not been home?”
Прокурор немножко поморщился от вопроса, поставленного так ребром, но не прервал Николая Парфеновича.The prosecutor’s brows contracted at the question being asked so plainly, but he did not interrupt Nikolay Parfenovitch.
– Нет, не заходил домой, – ответил Митя, повидимому очень спокойно, но глядя в землю.“No, I didn’t go home,” answered Mitya, apparently perfectly composed, but looking at the floor.
– Позвольте же повторить вопрос в таком случае, – как-то подползая, продолжал Николай Парфенович. – Откуда же вы могли разом достать такую сумму, когда по собственному признанию вашему еще в пять часов того дня…“Allow me then to repeat my question,” Nikolay Parfenovitch went on as though creeping up to the subject. “Where were you able to procure such a sum all at once, when by your own confession, at five o’clock the same day you—”
– Нуждался в десяти рублях и заложил пистолеты у Перхотина, потом ходил к Хохлаковой за тремя тысячами, а та не дала, и пр., и всякая эта всячина, – резко прервал Митя, – да, вот, господа, нуждался, а тут вдруг тысячи появились, а? Знаете, господа, ведь вы оба теперь трусите: а что как не скажет откуда взял? Так и есть: не скажу, господа, угадали, не узнаете, – отчеканил вдруг Митя с чрезвычайною решимостью. Следователи капельку помолчали.“I was in want of ten roubles and pledged my pistols with Perhotin, and then went to Madame Hohlakov to borrow three thousand which she wouldn’t give me, and so on, and all the rest of it,” Mitya interrupted sharply. “Yes, gentlemen, I was in want of it, and suddenly thousands turned up, eh? Do you know, gentlemen, you’re both afraid now ‘what if he won’t tell us where he got it?’ That’s just how it is. I’m not going to tell you, gentlemen. You’ve guessed right. You’ll never know,” said Mitya, chipping out each word with extraordinary determination. The lawyers were silent for a moment.
– Поймите, господин Карамазов, что нам это знать существенно необходимо, – тихо и смиренно проговорил Николай Парфенович.“You must understand, Mr. Karamazov, that it is of vital importance for us to know,” said Nikolay Parfenovitch, softly and suavely.
– Понимаю, а все-таки не скажу.“I understand; but still I won’t tell you.”
Ввязался и прокурор и опять напомнил, что допрашиваемый конечно может не отвечать на вопросы, если считает для себя это выгоднейшим и т. д., но в видах того, какой ущерб подозреваемый может сам нанести себе своим умолчанием и особенно в виду вопросов такой важности, которая…The prosecutor, too, intervened, and again reminded the prisoner that he was at liberty to refuse to answer questions, if he thought it to his interest, and so on. But in view of the damage he might do himself by his silence, especially in a case of such importance as—
– И так далее, господа, и так далее! Довольно, слышал эту рацею и прежде! – опять оборвал Митя, – сам понимаю, какой важности дело, и что тут самый существенный пункт, а все-таки не скажу.“And so on, gentlemen, and so on. Enough! I’ve heard that rigmarole before,” Mitya interrupted again. “I can see for myself how important it is, and that this is the vital point, and still I won’t say.”
– Ведь нам что-с, это ведь не наше дело, а ваше, сами себе повредите, – нервно заметил Николай Парфенович.“What is it to us? It’s not our business, but yours. You are doing yourself harm,” observed Nikolay Parfenovitch nervously.
– Видите, господа, шутки в сторону, – вскинулся глазами Митя и твердо посмотрел на них обоих. – Я с самого начала уже предчувствовал, что мы на этом пункте сшибемся лбами. Но вначале, когда я давеча начал показывать, все это было в дальнейшем тумане, все плавало, и я даже был так прост, что начал с предложения “взаимного между нами доверия”. Теперь сам вижу, что доверия этого и быть не могло, потому что все же бы мы пришли к этому проклятому забору! ну, вот и пришли! нельзя и кончено! Впрочем, я ведь вас не виню, нельзя же и вам мне верить на слово, я ведь это понимаю!“You see, gentlemen, joking apart”—Mitya lifted his eyes and looked firmly at them both—“I had an inkling from the first that we should come to loggerheads at this point. But at first when I began to give my evidence, it was all still far away and misty; it was all floating, and I was so simple that I began with the supposition of mutual confidence existing between us. Now I can see for myself that such confidence is out of the question, for in any case we were bound to come to this cursed stumbling‐ block. And now we’ve come to it! It’s impossible and there’s an end of it! But I don’t blame you. You can’t believe it all simply on my word. I understand that, of course.”
Он мрачно замолчал.He relapsed into gloomy silence.
– А не могли ли бы вы, не нарушая нисколько вашей решимости, умолчать о главнейшем, не могли ли бы вы в то же время дать нам хоть малейший намек на то: какие именно столь сильные мотивы могли бы привести вас к умолчанию в столь опасный для вас момент настоящих показаний?“Couldn’t you, without abandoning your resolution to be silent about the chief point, could you not, at the same time, give us some slight hint as to the nature of the motives which are strong enough to induce you to refuse to answer, at a crisis so full of danger to you?”
Митя грустно и как-то задумчиво усмехнулся.Mitya smiled mournfully, almost dreamily.
– Я гораздо добрее, чем вы думаете, господа, я вам сообщу почему, и дам этот намек, хотя вы того и не стоите. Потому, господа, умалчиваю, что тут для меня позор. В ответе на вопрос: откуда взял эти деньги, заключен для меня такой позор, с которым не могло бы сравняться даже и убийство, и ограбление отца, если б я его убил и ограбил. Вот почему не могу говорить. От позора не могу. Что вы это, господа, записывать хотите?“I’m much more good‐natured than you think, gentlemen. I’ll tell you the reason why and give you that hint, though you don’t deserve it. I won’t speak of that, gentlemen, because it would be a stain on my honor. The answer to the question where I got the money would expose me to far greater disgrace than the murder and robbing of my father, if I had murdered and robbed him. That’s why I can’t tell you. I can’t for fear of disgrace. What, gentlemen, are you going to write that down?”
– Да, мы запишем, – пролепетал Николай Парфенович.“Yes, we’ll write it down,” lisped Nikolay Parfenovitch.
– Вам бы не следовало это записывать, про “позор”-то. Это я вам по доброте только души показал, а мог и не показывать, я вам так-сказать подарил, а вы сейчас лыко в строку. Ну пишите, пишите, что хотите, – презрительно и брезгливо заключил он, – не боюсь я вас и… горжусь пред вами.“You ought not to write that down about ‘disgrace.’ I only told you that in the goodness of my heart. I needn’t have told you. I made you a present of it, so to speak, and you pounce upon it at once. Oh, well, write—write what you like,” he concluded, with scornful disgust. “I’m not afraid of you and I can still hold up my head before you.”
– А не скажете ли вы, какого бы рода этот позор? – пролепетал было Николай Парфенович. Прокурор ужасно наморщился.“And can’t you tell us the nature of that disgrace?” Nikolay Parfenovitch hazarded. The prosecutor frowned darkly.
– Ни-ни, c’est fini, не трудитесь. Да и не стоит мараться.. Уж и так об вас замарался. Не стоите вы, ни вы и никто… Довольно, господа, обрываю.“No, no, c’est fini, don’t trouble yourselves. It’s not worth while soiling one’s hands. I have soiled myself enough through you as it is. You’re not worth it—no one is … Enough, gentlemen. I’m not going on.”
Проговорено было слишком решительно. Николай Парфенович перестал настаивать, но из взглядов Ипполита Кирилловича мигом успел усмотреть, что тот еще не теряет надежды.This was said too peremptorily. Nikolay Parfenovitch did not insist further, but from Ippolit Kirillovitch’s eyes he saw that he had not given up hope.
– Не можете ли по крайней мере объявить: какой величины была сумма в руках ваших, когда вы вошли с ней к господину Перхотину, то-есть сколько именно рублей?“Can you not, at least, tell us what sum you had in your hands when you went into Mr. Perhotin’s—how many roubles exactly?”
– Не могу и этого объявить.“I can’t tell you that.”
– Господину Перхотину вы, кажется, заявляли о трех тысячах, будто бы полученных вами от госпожи Хохлаковой?“You spoke to Mr. Perhotin, I believe, of having received three thousand from Madame Hohlakov.”
– Может быть и заявил. Довольно, господа, не скажу сколько.“Perhaps I did. Enough, gentlemen. I won’t say how much I had.”
– Потрудитесь в таком случае описать, как вы сюда поехали и все, что вы сделали, сюда приехав?“Will you be so good then as to tell us how you came here and what you have done since you arrived?”
– Ох, об этом спросите всех здешних. А впрочем пожалуй и я расскажу.“Oh! you might ask the people here about that. But I’ll tell you if you like.”
Он рассказал, но мы уже приводить рассказа не будем. Рассказывал сухо, бегло. О восторгах любви своей не говорил вовсе. Рассказал однако как решимость застрелиться в нем прошла “в виду новых фактов”. Он рассказывал не мотивируя, не вдаваясь в подробности. Да и следователи не очень его на этот раз беспокоили: ясно было, что и для них не в том состоит теперь главный пункт.He proceeded to do so, but we won’t repeat his story. He told it dryly and curtly. Of the raptures of his love he said nothing, but told them that he abandoned his determination to shoot himself, owing to “new factors in the case.” He told the story without going into motives or details. And this time the lawyers did not worry him much. It was obvious that there was no essential point of interest to them here.
– Мы это все проверим, ко всему еще возвратимся при допросе свидетелей, который будет конечно происходить в вашем присутствии, – заключил допрос Николай Парфенович. – Теперь же позвольте обратиться к вам с просьбою выложить сюда на стол все ваши вещи, находящиеся при вас, а главное все деньги, какие только теперь имеете.“We shall verify all that. We will come back to it during the examination of the witnesses, which will, of course, take place in your presence,” said Nikolay Parfenovitch in conclusion. “And now allow me to request you to lay on the table everything in your possession, especially all the money you still have about you.”
– Деньги, господа? Извольте, понимаю, что надо. Удивляюсь даже, как раньше не полюбопытствовали. Правда, никуда бы не ушел, на виду сижу. Ну вот они, мои деньги, вот считайте, берите, все кажется.“My money, gentlemen? Certainly. I understand that that is necessary. I’m surprised, indeed, that you haven’t inquired about it before. It’s true I couldn’t get away anywhere. I’m sitting here where I can be seen. But here’s my money—count it—take it. That’s all, I think.”
Он вынул все из карманов, даже мелочь, два двугривенных вытащил из бокового жилетного кармана. Сосчитали деньги, оказалось восемьсот тридцать шесть рублей сорок копеек.He turned it all out of his pockets; even the small change—two pieces of twenty copecks—he pulled out of his waistcoat pocket. They counted the money, which amounted to eight hundred and thirty‐six roubles, and forty copecks.
– И это все? – спросил следователь.“And is that all?” asked the investigating lawyer.
– Все.“Yes.”
– Вы изволили сказать сейчас, делая показания ваши, что в лавке Плотниковых оставили триста рублей, Перхотину дали десять, ямщику двадцать, здесь проиграли двести, потом…“You stated just now in your evidence that you spent three hundred roubles at Plotnikovs’. You gave Perhotin ten, your driver twenty, here you lost two hundred, then….”
Николай Парфенович пересчитал все. Митя помог охотно. Припомнили и включили в счет всякую копейку. Николай Парфенович бегло свел итог.Nikolay Parfenovitch reckoned it all up. Mitya helped him readily. They recollected every farthing and included it in the reckoning. Nikolay Parfenovitch hurriedly added up the total.
– С этими восьмьюстами было стало быть всего у вас первоначально около полутора тысяч?“With this eight hundred you must have had about fifteen hundred at first?”
– Стало быть, – отрезал Митя.“I suppose so,” snapped Mitya.
– Как же все утверждают, что было гораздо более?“How is it they all assert there was much more?”
– Пусть утверждают.“Let them assert it.”
– Да и вы сами утверждали.“But you asserted it yourself.”
– И я сам утверждал.“Yes, I did, too.”
– Мы еще проверим все это свидетельствами еще не спрошенных других лиц; о деньгах ваших не беспокойтесь, они сохранятся, где следует, и окажутся к вашим услугам по окончании всего… начавшегося… если окажется или, так-сказать, докажется, что вы имеете на них неоспоримое право. Ну-с, а теперь…“We will compare all this with the evidence of other persons not yet examined. Don’t be anxious about your money. It will be properly taken care of and be at your disposal at the conclusion of … what is beginning … if it appears, or, so to speak, is proved that you have undisputed right to it. Well, and now….”
Николай Парфенович вдруг встал и твердо объявил Мите, что “принужден и должен” учинить самый подробный и точнейший осмотр “как платья вашего, так и всего”…Nikolay Parfenovitch suddenly got up, and informed Mitya firmly that it was his duty and obligation to conduct a minute and thorough search “of your clothes and everything else….”
– Извольте, господа, все карманы выверну, если хотите. И он действительно принялся было вывертывать карманы.“By all means, gentlemen. I’ll turn out all my pockets, if you like.”
– Необходимо будет даже снять одежду.And he did, in fact, begin turning out his pockets.
– Как? Раздеться? Фу чорт! Да обыщите так! Нельзя ли так?“It will be necessary to take off your clothes, too.”
– Ни за что нельзя, Дмитрий Федорович. Надо одежду снять.“What! Undress? Ugh! Damn it! Won’t you search me as I am! Can’t you?”
– Как хотите, – мрачно подчинился Митя, – только пожалуста не здесь, а за занавесками. Кто будет осматривать?“It’s utterly impossible, Dmitri Fyodorovitch. You must take off your clothes.” “As you like,” Mitya submitted gloomily; “only, please, not here, but behind the curtains. Who will search them?”
– Конечно за занавесками, – в знак согласия наклонил голову Николай Парфенович. Личико его изобразило особенную .даже важность. “Behind the curtains, of course.”
Nikolay Parfenovitch bent his head in assent. His small face wore an expression of peculiar solemnity.
VI. ПРОКУРОР ПОЙМАЛ МИТЮ.Chapter VI. The Prosecutor Catches Mitya
Началось нечто совсем для Мити неожиданное и удивительное. Он ни за что бы не мог прежде, даже за минуту пред сим, предположить, чтобы так мог кто-нибудь обойтись с ним, с Митей Карамазовым! Главное, явилось нечто унизительное, а с их стороны “высокомерное и к нему презрительное”. Еще ничего бы снять сюртук, но его просили раздеться и далее. И не то, что попросили, а в сущности приказали; он это отлично понял. Из гордости и презрения он подчинился вполне, без слов. За занавеску вошли кроме Николая Парфеновича, и прокурор, присутствовали и несколько мужиков, “конечно, для силы”, подумал Митя, “а может и еще для чего-нибудь”.Something utterly unexpected and amazing to Mitya followed. He could never, even a minute before, have conceived that any one could behave like that to him, Mitya Karamazov. What was worst of all, there was something humiliating in it, and on their side something “supercilious and scornful.” It was nothing to take off his coat, but he was asked to undress further, or rather not asked but “commanded,” he quite understood that. From pride and contempt he submitted without a word. Several peasants accompanied the lawyers and remained on the same side of the curtain. “To be ready if force is required,” thought Mitya, “and perhaps for some other reason, too.”
– Что ж, неужели и рубашку снимать? – резко спросил было он, но Николай Парфенович ему не ответил: он вместе с прокурором был углублен в рассматривание сюртука, панталон, жилета и фуражки, и видно было, что оба они очень заинтересовались осмотром: “Совсем не церемонятся”, мелькнуло у Мити, “даже вежливости необходимой не наблюдают”.“Well, must I take off my shirt, too?” he asked sharply, but Nikolay Parfenovitch did not answer. He was busily engaged with the prosecutor in examining the coat, the trousers, the waistcoat and the cap; and it was evident that they were both much interested in the scrutiny. “They make no bones about it,” thought Mitya, “they don’t keep up the most elementary politeness.”
– Я рас спрашиваю во второй раз: надо или нет снимать рубашку? – проговорил он еще резче и раздражительнее.“I ask you for the second time—need I take off my shirt or not?” he said, still more sharply and irritably.
– Не беспокойтесь, мы вас уведомим, – как-то начальственно даже ответил Николай Парфенович. По крайней мере Мите так показалось.“Don’t trouble yourself. We will tell you what to do,” Nikolay Parfenovitch said, and his voice was positively peremptory, or so it seemed to Mitya.
Между следователем и прокурором шло между тем заботливое совещание вполголоса. Оказались на сюртуке, особенно на левой поле, сзади, огромные пятна крови, засохшие, заскорузлые и не очень еще размятые. На панталонах тоже. Николай Парфенович, кроме того, собственноручно, в присутствии понятых, прошел пальцами по воротнику, по обшлагам и по всем швам сюртука и панталон, очевидно, чего-то отыскивая, – конечно денег. Главное не скрывали от Мити подозрений, что он мог и способен был зашить деньги в платье. “Это уж прямо как с вором, а не как с офицером”, проворчал он про себя. Сообщали же друг другу мысли свои при нем до странности откровенно. Например, письмоводитель, очутившийся тоже за занавеской, суетившийся и прислуживавший, обратил внимание Николая Парфеновича на фуражку, которую тоже ощупали: “Помните Гриденку писаря-с, – заметил письмоводитель: – летом жалованье ездил получать на всю канцелярию, а вернувшись, заявил, что потерял в пьяном виде, – так где же нашли? Вот в этих самых кантиках, в фуражке-с, сторублевые были свернуты трубочками-с и в кантики зашиты”. Факт с Гриденкой очень помнили и следователь и прокурор, а потому и Митину фуражку отложили и решили, что все это надо будет потом пересмотреть серьезно, да и все платье.Meantime a consultation was going on in undertones between the lawyers. There turned out to be on the coat, especially on the left side at the back, a huge patch of blood, dry, and still stiff. There were bloodstains on the trousers, too. Nikolay Parfenovitch, moreover, in the presence of the peasant witnesses, passed his fingers along the collar, the cuffs, and all the seams of the coat and trousers, obviously looking for something—money, of course. He didn’t even hide from Mitya his suspicion that he was capable of sewing money up in his clothes.
“He treats me not as an officer but as a thief,” Mitya muttered to himself. They communicated their ideas to one another with amazing frankness. The secretary, for instance, who was also behind the curtain, fussing about and listening, called Nikolay Parfenovitch’s attention to the cap, which they were also fingering. “You remember Gridyenko, the copying‐clerk,” observed the secretary. “Last summer he received the wages of the whole office, and pretended to have lost the money when he was drunk. And where was it found? Why, in just such pipings in his cap. The hundred‐rouble notes were screwed up in little rolls and sewed in the piping.”
Both the lawyers remembered Gridyenko’s case perfectly, and so laid aside Mitya’s cap, and decided that all his clothes must be more thoroughly examined later.
– Позвольте, – вскрикнул вдруг Николай Парфенович, заметив ввернутый внутрь правый обшлаг правого рукава рубашки Мити, весь залитый кровью, – позвольте-с, это как же, кровь?“Excuse me,” cried Nikolay Parfenovitch, suddenly, noticing that the right cuff of Mitya’s shirt was turned in, and covered with blood, “excuse me, what’s that, blood?”
– Кровь, – отрезал Митя.“Yes,” Mitya jerked out.
– То есть это какая же-с… и почему ввернуто внутрь рукава? Митя рассказал, как он запачкал обшлаг, возясь с Григорием, и ввернул его внутрь еще у Перхотина, когда мыл у него руки.“That is, what blood? … and why is the cuff turned in?”
Mitya told him how he had got the sleeve stained with blood looking after Grigory, and had turned it inside when he was washing his hands at Perhotin’s.
– Рубашку вашу тоже придется взять, это очень важно… для вещественных доказательств. – Митя покраснел и рассвирепел.“You must take off your shirt, too. That’s very important as material evidence.” Mitya flushed red and flew into a rage.
– Что ж мне голым оставаться? – крикнул он.“What, am I to stay naked?” he shouted.
– Не беспокойтесь… Мы как-нибудь поправим это, а пока потрудитесь снять и носки.“Don’t disturb yourself. We will arrange something. And meanwhile take off your socks.”
– Вы не шутите? Это действительно так необходимо? – сверкнул глазами Митя.“You’re not joking? Is that really necessary?” Mitya’s eyes flashed.
– Нам не до шуток, – строго отпарировал Николай Парфенович.“We are in no mood for joking,” answered Nikolay Parfenovitch sternly.
– Что ж, если надо… я… – забормотал Митя и, сев на кровать, начал снимать носки. Ему было нестерпимо конфузно: все одеты, а он раздет и, странно это, – раздетый, он как бы и сам почувствовал себя пред ними виноватым, и главное, сам был почти согласен, что действительно вдруг стал всех их ниже, и что теперь они уже имеют полное право его презирать. “Коли все раздеты, так не стыдно, а один раздет, а все смотрят – позор!” мелькало опять и опять у него в уме: “Точно во сне, я во сне иногда такие позоры над собою видывал”. Но снять носки ему было даже мучительно: они были очень не чисты, да и нижнее белье тоже, и теперь это все увидали. А главное, он сам не любил свои ноги, почему-то всю жизнь находил свои большие пальцы на обеих ногах уродливыми, особенно один грубый, плоский, как-то загнувшийся вниз ноготь на правой ноге, и вот теперь все они увидят. От нестерпимого стыда он вдруг стал еще более и уже нарочно груб. Он сам сорвал с себя рубашку.“Well, if I must—” muttered Mitya, and sitting down on the bed, he took off his socks. He felt unbearably awkward. All were clothed, while he was naked, and strange to say, when he was undressed he felt somehow guilty in their presence, and was almost ready to believe himself that he was inferior to them, and that now they had a perfect right to despise him. “When all are undressed, one is somehow not ashamed, but when one’s the only one undressed and everybody is looking, it’s degrading,” he kept repeating to himself, again and again. “It’s like a dream, I’ve sometimes dreamed of being in such degrading positions.” It was a misery to him to take off his socks. They were very dirty, and so were his underclothes, and now every one could see it. And what was worse, he disliked his feet. All his life he had thought both his big toes hideous. He particularly loathed the coarse, flat, crooked nail on the right one, and now they would all see it. Feeling intolerably ashamed made him, at once and intentionally, rougher. He pulled off his shirt, himself.
– Не хотите ли и еще где поискать, если вам не стыдно?“Would you like to look anywhere else if you’re not ashamed to?”
– Нет-с, пока не надо.“No, there’s no need to, at present.”
– Что ж, мне так и оставаться голым? – свирепо прибавил он.“Well, am I to stay naked like this?” he added savagely.
– Да, это пока необходимо… Потрудитесь пока здесь присесть, можете взять с кровати одеяло и завернуться, а я… я это все улажу.“Yes, that can’t be helped for the time…. Kindly sit down here for a while. You can wrap yourself in a quilt from the bed, and I … I’ll see to all this.”
Все вещи показали понятым, составили акт осмотра и наконец Николай Парфенович вышел, а платье вынесли за ним. Ипполит Кириллович тоже вышел. Остались с Митей одни мужики и стояли молча, не спуская с него глаз. Митя завернулся в одеяло, ему стало холодно. Голые ноги его торчали наружу, и он все никак не мог так напялить на них одеяло, чтоб их закрыть. Николай Парфенович что-то долго не возвращался, “истязательно долго”, “за щенка меня почитает”, скрежетал зубами Митя. “Эта дрянь прокурор тоже ушел, верно из презрения, гадко стало смотреть на голого”. Митя все-таки полагал, что платье его там где-то осмотрят и принесут обратно. Но каково же было его негодование, когда Николай Парфенович вдруг воротился совсем с другим платьем, которое нес за ним мужик.All the things were shown to the witnesses. The report of the search was drawn up, and at last Nikolay Parfenovitch went out, and the clothes were carried out after him. Ippolit Kirillovitch went out, too. Mitya was left alone with the peasants, who stood in silence, never taking their eyes off him. Mitya wrapped himself up in the quilt. He felt cold. His bare feet stuck out, and he couldn’t pull the quilt over so as to cover them. Nikolay Parfenovitch seemed to be gone a long time, “an insufferable time.” “He thinks of me as a puppy,” thought Mitya, gnashing his teeth. “That rotten prosecutor has gone, too, contemptuous no doubt, it disgusts him to see me naked!” Mitya imagined, however, that his clothes would be examined and returned to him. But what was his indignation when Nikolay Parfenovitch came back with quite different clothes, brought in behind him by a peasant.
Akirill.com
– Ну, вот вам и платье, – развязно проговорил он, повидимому очень довольный успехом своего хождения. – Это господин Калганов жертвует на сей любопытный случай, равно как и чистую вам рубашку. С ним все это к счастию как раз оказалось в чемодане. Нижнее белье и носки можете сохранить свои.“Here are clothes for you,” he observed airily, seeming well satisfied with the success of his mission. “Mr. Kalganov has kindly provided these for this unusual emergency, as well as a clean shirt. Luckily he had them all in his trunk. You can keep your own socks and underclothes.”
Митя страшно вскипел.Mitya flew into a passion.
– Не хочу чужого платья! – грозно закричал он, – давайте мое!“I won’t have other people’s clothes!” he shouted menacingly, “give me my own!”
– Невозможно.“It’s impossible!”
– Давайте мое, к чорту Калганова, и его платье, и его самого!“Give me my own. Damn Kalganov and his clothes, too!”
Его долго уговаривали. Кое-как однако успокоили. Ему внушили, что платье его, как запачканное кровью, должно “примкнуть к собранию вещественных доказательств”, оставить же его на нем они теперь “не имеют даже и права… в видах того, чем может окончиться дело”. Митя кое-как наконец это понял. Он мрачно замолчал и стал спеша одеваться. Заметил только, надевая платье, что оно богаче его старого платья и что он бы не хотел “пользоваться”. Кроме того, “унизительно узко. Шута что ли я горохового должен в нем разыгрывать… к вашему наслаждению?”
Akirill.com
It was a long time before they could persuade him. But they succeeded somehow in quieting him down. They impressed upon him that his clothes, being stained with blood, must be “included with the other material evidence,” and that they “had not even the right to let him have them now … taking into consideration the possible outcome of the case.” Mitya at last understood this. He subsided into gloomy silence and hurriedly dressed himself. He merely observed, as he put them on, that the clothes were much better than his old ones, and that he disliked “gaining by the change.” The coat was, besides, “ridiculously tight. Am I to be dressed up like a fool … for your amusement?”
Ему опять внушили, что он и тут преувеличивает, что господин Калганов, хоть и выше его ростом, но лишь немного, и разве только вот панталоны выйдут длинноваты. Но сюртук оказался действительно узок в плечах:They urged upon him again that he was exaggerating, that Kalganov was only a little taller, so that only the trousers might be a little too long. But the coat turned out to be really tight in the shoulders.
– Чорт возьми, и застегнуться трудно, – заворчал снова Митя, – сделайте одолжение, извольте от меня сей же час передать господину Калганову, что не я просил у него его платья, и что меня самого перерядили в шута.“Damn it all! I can hardly button it,” Mitya grumbled. “Be so good as to tell Mr. Kalganov from me that I didn’t ask for his clothes, and it’s not my doing that they’ve dressed me up like a clown.”
– Он это очень хорошо понимает и сожалеет… то есть не о платье своем сожалеет, а собственно обо всем этом случае… – промямлил было Николай Парфенович.“He understands that, and is sorry … I mean, not sorry to lend you his clothes, but sorry about all this business,” mumbled Nikolay Parfenovitch.
– Наплевать на его сожаление! Ну куда теперь? Или все здесь сидеть?“Confound his sorrow! Well, where now? Am I to go on sitting here?”
Его попросили выйти опять в “ту комнату”. Митя вышел :хмурый от злобы и стараясь ни на кого не глядеть. В чужом платье он чувствовал себя совсем опозоренным, даже пред этими мужиками и Трифоном Борисовичем, лицо которого вдруг зачем-то мелькнуло в дверях и исчезло: “На ряженого заглянуть приходил”, подумал Митя. Он уселся на своем прежнем стуле. Мерещилось ему что-то кошмарное и нелепое, казалось ему, что он не в своем уме.He was asked to go back to the “other room.” Mitya went in, scowling with anger, and trying to avoid looking at any one. Dressed in another man’s clothes he felt himself disgraced, even in the eyes of the peasants, and of Trifon Borissovitch, whose face appeared, for some reason, in the doorway, and vanished immediately. “He’s come to look at me dressed up,” thought Mitya. He sat down on the same chair as before. He had an absurd nightmarish feeling, as though he were out of his mind.
– Ну что ж теперь, пороть розгами что ли меня начнете, ведь больше-то ничего не осталось, – заскрежетал он, обращаясь к прокурору. К Николаю Парфеновичу он и повернуться уже не хотел, как бы и говорить с ним не удостоивая. “Слишком уж пристально мои носки осматривал, да еще велел, подлец, выворотить, это он нарочно, чтобы выставить всем, какое у меня грязное белье!”“Well, what now? Are you going to flog me? That’s all that’s left for you,” he said, clenching his teeth and addressing the prosecutor. He would not turn to Nikolay Parfenovitch, as though he disdained to speak to him.
“He looked too closely at my socks, and turned them inside out on purpose to show every one how dirty they were—the scoundrel!”
– Да вот придется теперь перейти к допросу свидетелей, – произнес Николай Парфенович, как бы в ответ на вопрос Дмитрия Федоровича.“Well, now we must proceed to the examination of witnesses,” observed Nikolay Parfenovitch, as though in reply to Mitya’s question.
– Да-с, – вдумчиво проговорил прокурор, тоже как бы что-то соображая.“Yes,” said the prosecutor thoughtfully, as though reflecting on something.
– Мы, Дмитрий Федорович, сделали, что могли в ваших же интересах, – продолжал Николай Парфенович, – но, получив столь радикальный с вашей стороны отказ разъяснить нам насчет происхождения находившейся при вас суммы, мы, в данную минуту…“We’ve done what we could in your interest, Dmitri Fyodorovitch,” Nikolay Parfenovitch went on, “but having received from you such an uncompromising refusal to explain to us the source from which you obtained the money found upon you, we are, at the present moment—”
– Это из чего у вас перстень? – перебил вдруг Митя, как бы выходя из какой-то задумчивости и указывая пальцем на один из трех больших перстней, украшавших правую ручку Николая Парфеновича.“What is the stone in your ring?” Mitya interrupted suddenly, as though awakening from a reverie. He pointed to one of the three large rings adorning Nikolay Parfenovitch’s right hand.
– Перстень? – переспросил с удивлением Николай Парфенович.“Ring?” repeated Nikolay Parfenovitch with surprise.
– Да, вот этот… вот на среднем пальце, с жилочками, какой это камень? – как-то раздражительно, словно упрямый ребенок, настаивал Митя.“Yes, that one … on your middle finger, with the little veins in it, what stone is that?” Mitya persisted, like a peevish child.
– Это дымчатый топаз, – улыбнулся Николай Парфенович, – хотите посмотреть, я сниму…“That’s a smoky topaz,” said Nikolay Parfenovitch, smiling. “Would you like to look at it? I’ll take it off …”
– Нет, нет, не снимайте! – свирепо крикнул Митя, вдруг опомнившись и озлившись на себя самого, – не снимайте, не надо… Чорт… Господа, вы огадили мою душу! Неужели вы думаете, что я стал бы скрывать от вас, если бы в самом деле убил отца, вилять, лгать и прятаться? Нет, не таков Дмитрий Карамазов, он бы этого не вынес, и если б я был виновен, клянусь, не ждал бы вашего сюда прибытия и восхода солнца, как намеревался сначала, а истребил бы себя еще прежде, еще не дожидаясь рассвета! Я чувствую это теперь по себе. Я в двадцать лет жизни не научился бы столькому, сколько узнал в эту проклятую ночь!.. И таков ли, таков ли был бы я в эту ночь и в эту минуту теперь, сидя с вами, – так ли бы я говорил, так ли двигался, так ли бы смотрел на вас и на мир, если бы в самом деле был отцеубийцей, когда даже нечаянное это убийство Григория не давало мне покоя всю ночь, – не от страха, о, не от одного только страха вашего наказания! Позор! И вы хотите, чтоб я таким насмешникам как вы, ничего не видящим и ничему не верящим, слепым кротам и насмешникам, стал открывать и рассказывать еще новую подлость мою, еще новый позор, хотя бы это и спасло меня от вашего обвинения? Да лучше в каторгу! Тот, который отпер к отцу дверь и вошел этою дверью, тот и убил его, тот и обокрал. Кто он – я теряюсь и мучаюсь, но это не Дмитрий Карамазов, знайте это, – и вот все, что я могу вам сказать, и довольно, довольно, не приставайте… Ссылайте, казните, но не раздражайте меня больше. Я замолчал. Зовите ваших свидетелей!“No, don’t take it off,” cried Mitya furiously, suddenly waking up, and angry with himself. “Don’t take it off … there’s no need…. Damn it!… Gentlemen, you’ve sullied my heart! Can you suppose that I would conceal it from you, if I had really killed my father, that I would shuffle, lie, and hide myself? No, that’s not like Dmitri Karamazov, that he couldn’t do, and if I were guilty, I swear I shouldn’t have waited for your coming, or for the sunrise as I meant at first, but should have killed myself before this, without waiting for the dawn! I know that about myself now. I couldn’t have learnt so much in twenty years as I’ve found out in this accursed night!… And should I have been like this on this night, and at this moment, sitting with you, could I have talked like this, could I have moved like this, could I have looked at you and at the world like this, if I had really been the murderer of my father, when the very thought of having accidentally killed Grigory gave me no peace all night—not from fear—oh, not simply from fear of your punishment! The disgrace of it! And you expect me to be open with such scoffers as you, who see nothing and believe in nothing, blind moles and scoffers, and to tell you another nasty thing I’ve done, another disgrace, even if that would save me from your accusation! No, better Siberia! The man who opened the door to my father and went in at that door, he killed him, he robbed him. Who was he? I’m racking my brains and can’t think who. But I can tell you it was not Dmitri Karamazov, and that’s all I can tell you, and that’s enough, enough, leave me alone…. Exile me, punish me, but don’t bother me any more. I’ll say no more. Call your witnesses!”
Митя проговорил свой внезапный монолог, как бы совсем уже решившись впредь окончательно замолчать. Прокурор все время следил за ним и, только что он замолчал, с самым холодным и с самым спокойным видом вдруг проговорил точно самую обыкновенную вещь:Mitya uttered his sudden monologue as though he were determined to be absolutely silent for the future. The prosecutor watched him the whole time and only when he had ceased speaking, observed, as though it were the most ordinary thing, with the most frigid and composed air:
– Вот именно по поводу этой отворенной двери, о которой вы сейчас упомянули, мы, и как раз кстати, можем сообщить вам, именно теперь, одно чрезвычайно любопытное и в высшей степени важное, для вас и для нас, показание раненого вами старика Григория Васильева. Он ясно и настойчиво передал нам очнувшись, на расспросы наши, что в то еще время, когда, выйдя на крыльцо и заслышав в саду некоторый шум, он решился войти в сад чрез калитку, стоявшую отпертою, то, войдя в сад, еще прежде чем заметил вас в темноте убегающего, как вы сообщили уже нам, от отворенного окошка, в котором видели вашего родителя, он, Григорий, бросив взгляд налево и заметив действительно это отворенное окошко, заметил в то же время, гораздо ближе к себе, и настежь отворенную дверь, про которую вы заявили, что она все время, как вы были в саду, оставалась запертою. Не скрою от вас, что сам Васильев твердо заключает и свидетельствует, что вы должны были выбежать из двери, хотя конечно он своими глазами и не видал, как вы выбегали, заприметив вас в первый момент уже в некотором от себя отдалении, среди сада, убегающего к стороне забора…“Oh, about the open door of which you spoke just now, we may as well inform you, by the way, now, of a very interesting piece of evidence of the greatest importance both to you and to us, that has been given us by Grigory, the old man you wounded. On his recovery, he clearly and emphatically stated, in reply to our questions, that when, on coming out to the steps, and hearing a noise in the garden, he made up his mind to go into it through the little gate which stood open, before he noticed you running, as you have told us already, in the dark from the open window where you saw your father, he, Grigory, glanced to the left, and, while noticing the open window, observed at the same time, much nearer to him, the door, standing wide open—that door which you have stated to have been shut the whole time you were in the garden. I will not conceal from you that Grigory himself confidently affirms and bears witness that you must have run from that door, though, of course, he did not see you do so with his own eyes, since he only noticed you first some distance away in the garden, running towards the fence.”
< < < > > >
Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение
https://www.Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.

Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles