Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky Bilingual Book Russian/English Page 23

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Help us, buy us a cup of coffee
Aidez-nous en nous offrant une tasse de café

Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского

Братья Карамазовы. Роман Федора ДостоевскогоThe Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
Часть 3Part 3
КНИГА ДЕВЯТАЯ.Book IX. 
< < <> > >
Глава VIChapter VI
Митя еще с половины речи вскочил со стула.Mitya had leapt up from his chair half‐way through this speech.
– Вздор! – завопил он вдруг в исступлении, – наглый обман! Он не мог видеть отворенную дверь, потому что она была тогда заперта… Он лжет!..“Nonsense!” he yelled, in a sudden frenzy, “it’s a barefaced lie. He couldn’t have seen the door open because it was shut. He’s lying!”
– Долгом считаю вам повторить, что показание его твердое. Он не колеблется. Он стоит на нем. Мы несколько раз его переспрашивали.“I consider it my duty to repeat that he is firm in his statement. He does not waver. He adheres to it. We’ve cross‐examined him several times.”
– Именно, я несколько раз переспрашивал! – с жаром подтвердил и Николай Парфенович.“Precisely. I have cross‐examined him several times,” Nikolay Parfenovitch confirmed warmly.
– Неправда, неправда! Это или клевета на меня, или галюцинация сумасшедшего, – продолжал кричать Митя: – просто-за-просто в бреду, в крови, от раны, ему померещилось, когда очнулся… Вот он и бредит.“It’s false, false! It’s either an attempt to slander me, or the hallucination of a madman,” Mitya still shouted. “He’s simply raving, from loss of blood, from the wound. He must have fancied it when he came to…. He’s raving.”
– Да-с, но ведь заметил он отпертую дверь не когда очнулся от раны, а еще прежде того, когда только он входил в сад из флигеля.“Yes, but he noticed the open door, not when he came to after his injuries, but before that, as soon as he went into the garden from the lodge.”
Akirill.com
– Да неправда же, неправда, это не может быть! Это он со злобы на меня клевещет… Он не мог видеть… Я не выбегал из двери, – задыхался Митя.“But it’s false, it’s false! It can’t be so! He’s slandering me from spite…. He couldn’t have seen it … I didn’t come from the door,” gasped Mitya.
Прокурор повернулся к Николаю Парфеновичу и внушительно проговорил ему:The prosecutor turned to Nikolay Parfenovitch and said to him impressively:
– Предъявите.“Confront him with it.”
– Знаком вам этот предмет? – выложил вдруг Николай Парфенович на стол большой, из толстой бумаги, канцелярского размера конверт, на котором виднелись еще три сохранившиеся печати. Самый же конверт был пуст и с одного бока разорван. Митя выпучил на него глаза.“Do you recognize this object?”
Nikolay Parfenovitch laid upon the table a large and thick official envelope, on which three seals still remained intact. The envelope was empty, and slit open at one end. Mitya stared at it with open eyes.
– Это… это отцовский стало быть конверт, – пробормотал он, – тот самый, в котором лежали эти три тысячи… и, если надпись, позвольте: “Цыпленочку”… вот: три тысячи, – вскричал он, – три тысячи, видите?“It … it must be that envelope of my father’s, the envelope that contained the three thousand roubles … and if there’s inscribed on it, allow me, ‘For my little chicken’ … yes—three thousand!” he shouted, “do you see, three thousand, do you see?”
– Как же-с, видим, но мы денег уже в нем не нашли, он был пустой и валялся на полу, у кровати, за ширмами. Несколько секунд Митя стоял как ошеломленный.“Of course, we see. But we didn’t find the money in it. It was empty, and lying on the floor by the bed, behind the screen.” For some seconds Mitya stood as though thunderstruck.
– Господа, это Смердяков! – закричал он вдруг изо всей силы, – это он убил, он ограбил! Только он один и знал, где спрятан у старика конверт… Это он – теперь ясно!“Gentlemen, it’s Smerdyakov!” he shouted suddenly, at the top of his voice. “It’s he who’s murdered him! He’s robbed him! No one else knew where the old man hid the envelope. It’s Smerdyakov, that’s clear, now!”
– Но ведь и вы же знали про конверт и о том, что он лежит под подушкой.“But you, too, knew of the envelope and that it was under the pillow.”
– Никогда не знал: я и не видел никогда его вовсе, в первый раз теперь вижу, а прежде только от Смердякова слышал… Он один знал, где у старика спрятано, а я не знал… – совсем задыхался Митя.“I never knew it. I’ve never seen it. This is the first time I’ve looked at it. I’d only heard of it from Smerdyakov…. He was the only one who knew where the old man kept it hidden, I didn’t know …” Mitya was completely breathless.
– И однако ж вы сами показали нам давеча, что конверт лежал у покойного родителя под подушкой. Вы именно сказали, что под подушкой, стало быть знали же, где лежал.“But you told us yourself that the envelope was under your deceased father’s pillow. You especially stated that it was under the pillow, so you must have known it.”
– Мы так и записали! – подтвердил Николай Парфенович.“We’ve got it written down,” confirmed Nikolay Parfenovitch.
– Вздор, нелепость! Я совсем не знал, что под подушкой. Да может быть вовсе и не под подушкой… Я наобум сказал, что под подушкой… Что Смердяков говорит? Вы его спрашивали, где лежал? Что Смердяков говорит? Это главное… А я нарочно налгал на себя… Я вам соврал не думавши, что лежал под подушкой, а вы теперь… Ну знаете, сорвется с языка и соврешь. А знал один Смердяков, только один Смердяков и никто больше!.. Он и мне не открыл, где лежит! Но это он, это он; это несомненно он убил, это мне теперь ясно как свет, – восклицал все более и более в исступлении Митя, бессвязно повторяясь, горячась и ожесточаясь. – Поймите вы это и арестуйте его скорее, скорей… Он именно убил, когда я убежал и когда Григорий лежал без чувств, это теперь ясно… Он подал знаки, и отец ему отпер… Потому что только он один и знал знаки, а без знаков отец бы никому не отпер…“Nonsense! It’s absurd! I’d no idea it was under the pillow. And perhaps it wasn’t under the pillow at all…. It was just a chance guess that it was under the pillow. What does Smerdyakov say? Have you asked him where it was? What does Smerdyakov say? that’s the chief point…. And I went out of my way to tell lies against myself…. I told you without thinking that it was under the pillow, and now you— Oh, you know how one says the wrong thing, without meaning it. No one knew but Smerdyakov, only Smerdyakov, and no one else…. He didn’t even tell me where it was! But it’s his doing, his doing; there’s no doubt about it, he murdered him, that’s as clear as daylight now,” Mitya exclaimed more and more frantically, repeating himself incoherently, and growing more and more exasperated and excited. “You must understand that, and arrest him at once…. He must have killed him while I was running away and while Grigory was unconscious, that’s clear now…. He gave the signal and father opened to him … for no one but he knew the signal, and without the signal father would never have opened the door….”
– Но опять вы забываете то обстоятельство, – все так же сдержанно, но как бы уже торжествуя, заметил прокурор, – что знаков и подавать было не надо, если дверь уже стояла отпертою, еще при вас, еще когда вы находились в саду…“But you’re again forgetting the circumstance,” the prosecutor observed, still speaking with the same restraint, though with a note of triumph, “that there was no need to give the signal if the door already stood open when you were there, while you were in the garden….”
– Дверь, дверь, – бормотал Митя и безмолвно уставился на прокурора, он в бессилии опустился опять на стул. Все замолчали.“The door, the door,” muttered Mitya, and he stared speechless at the prosecutor. He sank back helpless in his chair. All were silent.
– Да, дверь!.. Это фантом! Бог против меня! – воскликнул он, совсем уже без мысли глядя пред собою.“Yes, the door!… It’s a nightmare! God is against me!” he exclaimed, staring before him in complete stupefaction.
– Вот видите, – важно проговорил прокурор, – и посудите теперь сами, Дмитрий Федорович: с одной стороны это показание об отворенной двери, из которой вы выбежали, подавляющее вас и нас. С другой стороны – непонятное, упорное и почти ожесточенное умолчание ваше насчет происхождения денег, вдруг появившихся в ваших руках, тогда как еще за три часа до этой суммы вы, по собственному показанию, заложили пистолеты ваши, чтобы получить только десять рублей! В виду всего этого решите сами: чему же нам верить и на чем остановиться? И не претендуйте на нас, что мы “холодные циники и насмешливые люди”, которые не в состоянии верить благородным порывам вашей души… Вникните напротив и в наше положение…“Come, you see,” the prosecutor went on with dignity, “and you can judge for yourself, Dmitri Fyodorovitch. On the one hand we have the evidence of the open door from which you ran out, a fact which overwhelms you and us. On the other side your incomprehensible, persistent, and, so to speak, obdurate silence with regard to the source from which you obtained the money which was so suddenly seen in your hands, when only three hours earlier, on your own showing, you pledged your pistols for the sake of ten roubles! In view of all these facts, judge for yourself. What are we to believe, and what can we depend upon? And don’t accuse us of being ‘frigid, cynical, scoffing people,’ who are incapable of believing in the generous impulses of your heart…. Try to enter into our position …”
Митя был в невообразимом волнении, он побледнел.Mitya was indescribably agitated. He turned pale.
– Хорошо! – воскликнул он вдруг, – я открою вам мою тайну, открою, откуда взял деньги!.. Открою позор, чтобы не винить потом ни вас, ни себя…“Very well!” he exclaimed suddenly. “I will tell you my secret. I’ll tell you where I got the money!… I’ll reveal my shame, that I may not have to blame myself or you hereafter.”
– И поверьте, Дмитрий Федорович, – каким-то умиленно радостным голоском подхватил Николай Парфенович, – что всякое искреннее и полное сознание ваше, сделанное именно в теперешнюю минуту, может впоследствии повлиять к безмерному облегчению участи вашей и даже, кроме того…“And believe me, Dmitri Fyodorovitch,” put in Nikolay Parfenovitch, in a voice of almost pathetic delight, “that every sincere and complete confession on your part at this moment may, later on, have an immense influence in your favor, and may, indeed, moreover—”
Но прокурор слегка толкнул его под столом, и тот успел во-время остановиться. Митя правда его и не слушал.But the prosecutor gave him a slight shove under the table, and he checked himself in time. Mitya, it is true, had not heard him.
VII. ВЕЛИКАЯ ТАЙНА МИТИ. ОСВИСТАЛИ.Chapter VII. Mitya’s Great Secret. Received With Hisses
– Господа, – начал он все в том же волнении, – эти деньги… я хочу признаться вполне… эти деньги были мои.“Gentlemen,” he began, still in the same agitation, “I want to make a full confession: that money was my own.”
У прокурора и следователя даже лица вытянулись, не того совсем они ожидали.The lawyers’ faces lengthened. That was not at all what they expected.
– Как же ваши, – пролепетал Николай Парфенович, – тогда как еще в пять часов дня, по собственному признанию вашему…“How do you mean?” faltered Nikolay Parfenovitch, “when at five o’clock on the same day, from your own confession—”
– Э, к чорту пять часов того дня и собственное признание мое, не в том теперь дело! Эти деньги были мои, мои, то есть краденые мои… не мои то есть, а краденые, мною украденные, и их было полторы тысячи, и они были со мной, все время со мной…“Damn five o’clock on the same day and my own confession! That’s nothing to do with it now! That money was my own, my own, that is, stolen by me … not mine, I mean, but stolen by me, and it was fifteen hundred roubles, and I had it on me all the time, all the time …”
– Да откуда же вы их взяли?“But where did you get it?”
– С шеи, господа, взял, с шеи, вот с этой самой моей шеи… Здесь они были у меня на шее, зашиты в тряпку и висели на шее, уже давно, уже месяц, как я их на шее со стыдом и с позором носил!“I took it off my neck, gentlemen, off this very neck … it was here, round my neck, sewn up in a rag, and I’d had it round my neck a long time, it’s a month since I put it round my neck … to my shame and disgrace!”
– Но у кого же вы их… присвоили?“And from whom did you … appropriate it?”
– Вы хотели сказать: “украли”? Говорите теперь слова прямо. Да, я считаю, что я их все равно, что украл, а если хотите, действительно “присвоил”. Но по-моему украл. А вчера вечером так уж совсем украл.“You mean, ‘steal it’? Speak out plainly now. Yes, I consider that I practically stole it, but, if you prefer, I ‘appropriated it.’ I consider I stole it. And last night I stole it finally.”
– Вчера вечером? Но вы сейчас сказали, что уж месяц, как их… достали!“Last night? But you said that it’s a month since you … obtained it?…”
– Да, но не у отца, не у отца, не беспокойтесь, не у отца украл, а у ней. Дайте рассказать и не перебивайте. Это ведь тяжело. Видите: месяц назад призывает меня Катерина Ивановна Верховцева, бывшая невеста моя… Знаете вы ее?“Yes. But not from my father. Not from my father, don’t be uneasy. I didn’t steal it from my father, but from her. Let me tell you without interrupting. It’s hard to do, you know. You see, a month ago, I was sent for by Katerina Ivanovna, formerly my betrothed. Do you know her?”
– Как же-с, помилуйте.“Yes, of course.”
– Знаю, что знаете. Благороднейшая душа, благороднейшая из благородных, но меня ненавидевшая давно уже, о, давно, давно… и заслуженно, заслуженно ненавидевшая!“I know you know her. She’s a noble creature, noblest of the noble. But she has hated me ever so long, oh, ever so long … and hated me with good reason, good reason!”
– Катерина Ивановна? – с удивлением переспросил следователь. Прокурор тоже ужасно уставился.“Katerina Ivanovna!” Nikolay Parfenovitch exclaimed with wonder. The prosecutor, too, stared.
– О, не произносите имени ее всуе! Я подлец, что ее вывожу. Да, я видел, что она меня ненавидела… давно… с самого первого раза, с самого того у меня на квартире еще там… Но довольно, довольно, это вы даже и знать недостойны, это не надо вовсе… А надо лишь то, что она призвала меня месяц назад, выдала мне три тысячи, чтоб отослать своей сестре и еще одной родственнице в Москву (и как будто сама не могла послать!), а я… это было именно в тот роковой час моей жизни, когда я… ну, одним словом, когда я только что полюбил другую, ее, теперешнюю, вон она у вас теперь там внизу сидит. Грушеньку… я схватил ее тогда сюда в Мокрое и прокутил здесь в два дня половину этих проклятых трех тысяч, т. е. полторы тысячи, а другую половину удержал на себе. Ну вот, эти полторы тысячи, которые я удержал, я и носил с собой на шее, вместо ладонки, а вчера распечатал и прокутил. Сдача в восемьсот рублей у вас теперь в руках, Николай Парфенович, это сдача со вчерашних полутора тысяч.“Oh, don’t take her name in vain! I’m a scoundrel to bring her into it. Yes, I’ve seen that she hated me … a long while…. From the very first, even that evening at my lodging … but enough, enough. You’re unworthy even to know of that. No need of that at all…. I need only tell you that she sent for me a month ago, gave me three thousand roubles to send off to her sister and another relation in Moscow (as though she couldn’t have sent it off herself!) and I … it was just at that fatal moment in my life when I … well, in fact, when I’d just come to love another, her, she’s sitting down below now, Grushenka. I carried her off here to Mokroe then, and wasted here in two days half that damned three thousand, but the other half I kept on me. Well, I’ve kept that other half, that fifteen hundred, like a locket round my neck, but yesterday I undid it, and spent it. What’s left of it, eight hundred roubles, is in your hands now, Nikolay Parfenovitch. That’s the change out of the fifteen hundred I had yesterday.”
– Позвольте, как же это, ведь вы прокутили тогда здесь месяц назад три тысячи, а не полторы, все это знают?“Excuse me. How’s that? Why, when you were here a month ago you spent three thousand, not fifteen hundred, everybody knows that.”
– Кто ж это знает? Кто считал? Кому я давал считать?“Who knows it? Who counted the money? Did I let any one count it?”
– Помилуйте, да вы сами говорили всем, что прокутили тогда ровно три тысячи.“Why, you told every one yourself that you’d spent exactly three thousand.”
– Правда, говорил, всему городу говорил, и весь город говорил, и все так считали, и здесь, в Мокром так же все считали, что три тысячи. Только все-таки я прокутил не три, а полторы тысячи, а другие полторы зашил в ладонку; вот как дело былo, господа, вот откуда эти вчерашние деньги…“It’s true, I did. I told the whole town so, and the whole town said so. And here, at Mokroe, too, every one reckoned it was three thousand. Yet I didn’t spend three thousand, but fifteen hundred. And the other fifteen hundred I sewed into a little bag. That’s how it was, gentlemen. That’s where I got that money yesterday….”
– Это почти чудесно… – пролепетал Николай Парфенович.“This is almost miraculous,” murmured Nikolay Parfenovitch.
– Позвольте спросить, – проговорил наконец прокурор, – не объявляли ли вы хоть кому-нибудь об этом обстоятельстве прежде… то есть, что полторы эти тысячи оставили тогда же, месяц назад, при себе?“Allow me to inquire,” observed the prosecutor at last, “have you informed any one whatever of this circumstance before, I mean that you had fifteen hundred left about you a month ago?”
– Никому не говорил.“I told no one.”
– Это странно. Неужели так-таки совсем никому?“That’s strange. Do you mean absolutely no one?”
– Совсем никому. Никому и никому.“Absolutely no one. No one and nobody.”
– Но почему же такое умолчание? Что побудило вас сделать из этого такой секрет? Я объяснюсь точнее: вы объявили нам наконец вашу тайну, по словам вашим столь “позорную”, хотя в сущности – то есть конечно лишь относительно говоря – этот поступок, то есть именно присвоение чужих трех тысяч рублей, и без сомнения, лишь временное – поступок этот, на мой взгляд по крайней мере, есть лишь в высшей степени поступок легкомысленный, но не столь позорный, принимая кроме того во внимание и ваш характер… Ну, положим, даже и зазорный в высшей степени поступок, я согласен, но зазорный, все же не позорный… То есть, я веду собственно к тому, что про растраченные вами эти три тысячи от госпожи Верховцевой уже многие догадывались в этот месяц и без вашего признания, я слышал эту легенду сам… Михаил Макарович например тоже слышал. Так что наконец это почти уже не легенда, а сплетня всего города. К тому же есть следы, что и вы сами, если не ошибаюсь, кому-то признавались в этом, то есть именно, что деньги эти от госпожи Верховцевой… А потому и удивляет меня слишком, что вы придавали до сих пор, то есть до самой настоящей минуты, такую необычайную тайну этим отложенным по вашим словам полутора тысячам, сопрягая с вашею тайной этою какой-то даже ужас… Невероятно, чтобы подобная тайна могла стоить вам стольких мучений к признанию… потому что вы кричали сейчас даже, что лучше на каторгу, чем признаться…“What was your reason for this reticence? What was your motive for making such a secret of it? To be more precise: You have told us at last your secret, in your words, so ‘disgraceful,’ though in reality—that is, of course, comparatively speaking—this action, that is, the appropriation of three thousand roubles belonging to some one else, and, of course, only for a time is, in my view at least, only an act of the greatest recklessness and not so disgraceful, when one takes into consideration your character…. Even admitting that it was an action in the highest degree discreditable, still, discreditable is not ‘disgraceful.’… Many people have already guessed, during this last month, about the three thousand of Katerina Ivanovna’s, that you have spent, and I heard the legend myself, apart from your confession…. Mihail Makarovitch, for instance, had heard it, too, so that indeed, it was scarcely a legend, but the gossip of the whole town. There are indications, too, if I am not mistaken, that you confessed this yourself to some one, I mean that the money was Katerina Ivanovna’s, and so, it’s extremely surprising to me that hitherto, that is, up to the present moment, you have made such an extraordinary secret of the fifteen hundred you say you put by, apparently connecting a feeling of positive horror with that secret…. It’s not easy to believe that it could cost you such distress to confess such a secret…. You cried out, just now, that Siberia would be better than confessing it …”
Прокурор замолк. Он разгорячился. Он не скрывал своей досады, почти злобы, и выложил все накопившееся, даже не заботясь о красоте слога, то есть бессвязно и почти сбивчиво.The prosecutor ceased speaking. He was provoked. He did not conceal his vexation, which was almost anger, and gave vent to all his accumulated spleen, disconnectedly and incoherently, without choosing words.
– Не в полутора тысячах заключался позор, а в том, что эти полторы тысячи я отделил от тех трех тысяч, – твердо произнес Митя.“It’s not the fifteen hundred that’s the disgrace, but that I put it apart from the rest of the three thousand,” said Mitya firmly.
– Но что же, – раздражительно усмехнулся прокурор, – что именно в том позорного, что уже от взятых зазорно, или, если сами желаете, то и позорно, трех тысяч вы отделили половину по своему усмотрению? Важнее то, что вы три тысячи присвоили, а не то, как с ними распорядились. Кстати, почему вы именно так распорядились, то есть отделили эту половину? Для чего, для какой цели так сделали, можете это нам объяснить?
Akirill.com
“Why?” smiled the prosecutor irritably. “What is there disgraceful, to your thinking, in your having set aside half of the three thousand you had discreditably, if you prefer, ‘disgracefully,’ appropriated? Your taking the three thousand is more important than what you did with it. And by the way, why did you do that—why did you set apart that half, for what purpose, for what object did you do it? Can you explain that to us?”
– О, господа, да в цели-то и вся сила! – воскликнул Митя: – отделил по подлости, то есть по расчету, ибо расчет в этом случае и есть подлость… И целый месяц продолжалась эта подлость!“Oh, gentlemen, the purpose is the whole point!” cried Mitya. “I put it aside because I was vile, that is, because I was calculating, and to be calculating in such a case is vile … and that vileness has been going on a whole month.”
– Непонятно.“It’s incomprehensible.”
– Удивляюсь вам. А впрочем объяснюсь еще, действительно может быть непонятно. Видите, следите за мной: я присвояю три тысячи, вверенные моей чести, кучу на них, прокутил все, на утро являюсь к ней и говорю: “Катя. виноват, я прокутил твои три тысячи”, – ну что, хорошо? Нет, не хорошо, – бесчестно и малодушно, зверь и до зверства не умеющий сдержать себя человек, так ли, так ли? Но все же не вор? Не прямой же ведь вор, не прямой, согласитесь! Прокутил, но не украл! Теперь второй, еще выгоднейший случай, следите за мной, а то я пожалуй опять собьюсь – как-то голова кружится, – итак второй случай: прокучиваю я здесь только полторы тысячи из трех, то есть половину. На другой день прихожу к ней и приношу эту половину: “Катя, возьми от меня, мерзавца и легкомысленного подлеца, эту половину, потому что половину я прокутил, прокучу стало быть и эту, так чтобы от греха долой!” Ну как в таком случае? Все, что угодно, и зверь и подлец, но уже не вор, не вор окончательно, ибо, если б вор, то наверно бы не принес назад половину сдачи, а присвоил бы и ее. Тут же она видит, что коль скоро принес половину, то донесет и остальные, то есть прокученные, всю жизнь искать будет, работать будет, но найдет и отдаст. Таким образом подлец, но не вор, не вор, как хотите, не вор!“I wonder at you. But I’ll make it clearer. Perhaps it really is incomprehensible. You see, attend to what I say. I appropriate three thousand entrusted to my honor, I spend it on a spree, say I spend it all, and next morning I go to her and say, ‘Katya, I’ve done wrong, I’ve squandered your three thousand,’ well, is that right? No, it’s not right—it’s dishonest and cowardly, I’m a beast, with no more self‐control than a beast, that’s so, isn’t it? But still I’m not a thief? Not a downright thief, you’ll admit! I squandered it, but I didn’t steal it. Now a second, rather more favorable alternative: follow me carefully, or I may get confused again—my head’s going round—and so, for the second alternative: I spend here only fifteen hundred out of the three thousand, that is, only half. Next day I go and take that half to her: ‘Katya, take this fifteen hundred from me, I’m a low beast, and an untrustworthy scoundrel, for I’ve wasted half the money, and I shall waste this, too, so keep me from temptation!’ Well, what of that alternative? I should be a beast and a scoundrel, and whatever you like; but not a thief, not altogether a thief, or I should not have brought back what was left, but have kept that, too. She would see at once that since I brought back half, I should pay back what I’d spent, that I should never give up trying to, that I should work to get it and pay it back. So in that case I should be a scoundrel, but not a thief, you may say what you like, not a thief!”
Akirill.com
– Положим, что есть некоторая разница, – холодно усмехнулся прокурор. – Но странно все-таки, что вы видите в этом такую роковую уже разницу.“I admit that there is a certain distinction,” said the prosecutor, with a cold smile. “But it’s strange that you see such a vital difference.”
– Да, вижу такую роковую разницу! Подлецом может быть всякий, да и есть, пожалуй, всякий, но вором может быть не всякий, а только архиподлец. Ну да я там этим тонкостям не умею… А только вор подлее подлеца, вот мое убеждение. Слушайте: я ношу деньги целый месяц на себе, завтра же я могу решиться их отдать, и я уже не подлец, но решиться-то я не могу, вот что, хотя и каждый день решаюсь, хотя и каждый день толкаю себя: “решись, решись, подлец”, и вот весь месяц не могу решиться, вот что! Что, хорошо по-вашему, хорошо?“Yes, I see a vital difference! Every man may be a scoundrel, and perhaps every man is a scoundrel, but not every one can be a thief, it takes an arch‐scoundrel to be that. Oh, of course, I don’t know how to make these fine distinctions … but a thief is lower than a scoundrel, that’s my conviction. Listen, I carry the money about me a whole month, I may make up my mind to give it back to‐morrow, and I’m a scoundrel no longer, but I cannot make up my mind, you see, though I’m making up my mind every day, and every day spurring myself on to do it, and yet for a whole month I can’t bring myself to it, you see. Is that right to your thinking, is that right?”
– Положим, не так хорошо, это я отлично могу понять и в этом я не спорю, – сдержанно ответил прокурор. – Да и вообще отложим всякое препирание об этих тонкостях и различиях, а вот опять-таки если бы вам угодно было перейти к делу. А дело именно в том, что вы еще не изволили нам объяснить, хотя мы и спрашивали: для чего первоначально сделали такое разделение в этих трех тысячах, то есть одну половину прокутили, а другую припрятали? Именно для чего собственно припрятали, на что хотели собственно эти отделенные полторы тысячи употребить? Я на этом вопросе настаиваю, Дмитрий Федорович.“Certainly, that’s not right, that I can quite understand, and that I don’t dispute,” answered the prosecutor with reserve. “And let us give up all discussion of these subtleties and distinctions, and, if you will be so kind, get back to the point. And the point is, that you have still not told us, altogether we’ve asked you, why, in the first place, you halved the money, squandering one half and hiding the other? For what purpose exactly did you hide it, what did you mean to do with that fifteen hundred? I insist upon that question, Dmitri Fyodorovitch.”
– Ах, да и в самом деле! – вскричал Митя, ударив себя по лбу, – простите, я вас мучаю, а главного и не объясняю, а то бы вы вмиг поняли, ибо в цели-то, в цели-то этой и позор! Видите, тут все этот старик, покойник, он все Аграфену Александровну смущал, а я ревновал, думал тогда, что она колеблется между мною и им: вот и думаю каждый день: что если вдруг с ее стороны решение, что если она устанет меня мучить, и вдруг скажет мне: “тебя люблю, а не его, увози меня на край света”. А у меня всего два двугривенных; с чем увезешь, что тогда делать, – вот и пропал. Я ведь ее тогда не знал и не понимал, я думал, что ей денег надо и что нищеты моей она мне не простит. И вот я ехидно отсчитываю половину от трех тысяч и зашиваю иглой хладнокровно, зашиваю с расчетом, еще до пьянства зашиваю, а потом, как уж зашил, на остальную половину еду пьянствовать! Нет-с, это подлость! поняли теперь?“Yes, of course!” cried Mitya, striking himself on the forehead; “forgive me, I’m worrying you, and am not explaining the chief point, or you’d understand in a minute, for it’s just the motive of it that’s the disgrace! You see, it was all to do with the old man, my dead father. He was always pestering Agrafena Alexandrovna, and I was jealous; I thought then that she was hesitating between me and him. So I kept thinking every day, suppose she were to make up her mind all of a sudden, suppose she were to leave off tormenting me, and were suddenly to say to me, ‘I love you, not him; take me to the other end of the world.’ And I’d only forty copecks; how could I take her away, what could I do? Why, I’d be lost. You see, I didn’t know her then, I didn’t understand her, I thought she wanted money, and that she wouldn’t forgive my poverty. And so I fiendishly counted out the half of that three thousand, sewed it up, calculating on it, sewed it up before I was drunk, and after I had sewn it up, I went off to get drunk on the rest. Yes, that was base. Do you understand now?”
Прокурор громко рассмеялся, следователь тоже.Both the lawyers laughed aloud.
– По-моему, даже благоразумно и нравственно, что удержались и не все прокутили, – прохихикал Николай Парфенович, – потому что что же тут такого-с?“I should have called it sensible and moral on your part not to have squandered it all,” chuckled Nikolay Parfenovitch, “for after all what does it amount to?”
– Да то что украл, вот что! О боже, вы меня ужасаете непониманием! Все время, пока я носил эти полторы тысячи, зашитые на груди, я каждый день и каждый час говорил себе: “ты вор, ты вор!” Да я оттого и свирепствовал в этот месяц, оттого и дрался в трактире, оттого и отца избил, что чувствовал себя вором! Я даже Алеше, брату моему, не решился и не посмел открыть про эти полторы тысячи: до того чувствовал, что подлец и мазурик! Но знайте, что пока я носил, я в то же время каждый день и каждый час мой говорил себе: “Нет, Дмитрий Федорович, ты может быть еще и не вор”. Почему? А именно потому, что ты можешь завтра пойти и отдать эти полторы тысячи Кате. И вот вчера только я решился сорвать мою ладонку с шеи, идя от Фени к Перхотину, а до той минуты не решался, и только что сорвал, в ту же минуту стал уже окончательный и бесспорный вор, вор и бесчестный человек на всю жизнь. Почему? Потому что вместе с ладонкой и мечту мою пойти к Кате и сказать: “я подлец, а не вор” разорвал! Понимаете теперь, понимаете!“Why, that I stole it, that’s what it amounts to! Oh, God, you horrify me by not understanding! Every day that I had that fifteen hundred sewn up round my neck, every day and every hour I said to myself, ‘You’re a thief! you’re a thief!’ Yes, that’s why I’ve been so savage all this month, that’s why I fought in the tavern, that’s why I attacked my father, it was because I felt I was a thief. I couldn’t make up my mind, I didn’t dare even to tell Alyosha, my brother, about that fifteen hundred: I felt I was such a scoundrel and such a pickpocket. But, do you know, while I carried it I said to myself at the same time every hour: ‘No, Dmitri Fyodorovitch, you may yet not be a thief.’ Why? Because I might go next day and pay back that fifteen hundred to Katya. And only yesterday I made up my mind to tear my amulet off my neck, on my way from Fenya’s to Perhotin. I hadn’t been able till that moment to bring myself to it. And it was only when I tore it off that I became a downright thief, a thief and a dishonest man for the rest of my life. Why? Because, with that I destroyed, too, my dream of going to Katya and saying, ‘I’m a scoundrel, but not a thief!’ Do you understand now? Do you understand?”
– Почему же вы именно вчера вечером на это решились? – прервал было Николай Парфенович.“What was it made you decide to do it yesterday?” Nikolay Parfenovitch interrupted.
– Почему? Смешно спрашивать: потому что осудил себя на смерть, в пять часов утра, здесь на рассвете: “Ведь все равно, подумал, умирать подлецом или благородным!” Так вот нет же, не все равно оказалось! Верите ли, господа, не то, не то меня мучило больше всего в эту ночь, что я старика-слугу убил, и что грозила Сибирь, и еще когда? когда увенчалась любовь моя и небо открылось мне снова! О, это мучило, но не так; все же не так, как это проклятое сознание, что я сорвал наконец с груди эти проклятые деньги и их растратил, а стало быть теперь уже вор окончательный! О, господа, повторяю вам с кровью сердца: много я узнал в эту ночь! Узнал я, что не только жить подлецом невозможно, но и умирать подлецом невозможно… Нет, господа, умирать надо честно!..“Why? It’s absurd to ask. Because I had condemned myself to die at five o’clock this morning, here, at dawn. I thought it made no difference whether I died a thief or a man of honor. But I see it’s not so, it turns out that it does make a difference. Believe me, gentlemen, what has tortured me most during this night has not been the thought that I’d killed the old servant, and that I was in danger of Siberia just when my love was being rewarded, and Heaven was open to me again. Oh, that did torture me, but not in the same way: not so much as the damned consciousness that I had torn that damned money off my breast at last and spent it, and had become a downright thief! Oh, gentlemen, I tell you again, with a bleeding heart, I have learnt a great deal this night. I have learnt that it’s not only impossible to live a scoundrel, but impossible to die a scoundrel…. No, gentlemen, one must die honest….”
Митя был бледен. Лицо его имело изможденный и измученный вид, несмотря на то, что он был до крайности разгорячен.Mitya was pale. His face had a haggard and exhausted look, in spite of his being intensely excited.
– Я начинаю вас понимать, Дмитрий Федорович, – мягко и даже как бы сострадательно протянул прокурор, – но все это, воля ваша, по-моему лишь нервы… болезненные нервы ваши, вот что-с. И почему бы, например, вам, чтоб избавить себя от стольких мук, почти целого месяца, не пойти и не отдать эти полторы тысячи той особе, которая вам их доверила, и, уже объяснившись с нею, почему бы вам, в виду вашего тогдашнего положения, столь ужасного, как вы его рисуете, не испробовать комбинацию, столь естественно представляющуюся уму, то есть после благородного признания ей в ваших ошибках, почему бы вам у ней же и не попросить потребную на ваши расходы сумму, в которой она, при великодушном сердце своем и видя ваше расстройство, уж конечно бы вам не отказала, особенно если бы под документ, или наконец хотя бы под такое же обеспечение, которое вы предлагали купцу Самсонову и госпоже Хохлаковой? Ведь считаете же вы даже до сих пор это обеспечение ценным?“I am beginning to understand you, Dmitri Fyodorovitch,” the prosecutor said slowly, in a soft and almost compassionate tone. “But all this, if you’ll excuse my saying so, is a matter of nerves, in my opinion … your overwrought nerves, that’s what it is. And why, for instance, should you not have saved yourself such misery for almost a month, by going and returning that fifteen hundred to the lady who had entrusted it to you? And why could you not have explained things to her, and in view of your position, which you describe as being so awful, why could you not have had recourse to the plan which would so naturally have occurred to one’s mind, that is, after honorably confessing your errors to her, why could you not have asked her to lend you the sum needed for your expenses, which, with her generous heart, she would certainly not have refused you in your distress, especially if it had been with some guarantee, or even on the security you offered to the merchant Samsonov, and to Madame Hohlakov? I suppose you still regard that security as of value?”
Митя вдруг покраснел:Mitya suddenly crimsoned.
– Неужто же вы меня считаете даже до такой уж степени подлецом? Не может быть, чтобы вы это серьезно!.. – проговорил он с негодованием, смотря в глаза прокурору и как бы не веря, что от него слышал.“Surely you don’t think me such an out and out scoundrel as that? You can’t be speaking in earnest?” he said, with indignation, looking the prosecutor straight in the face, and seeming unable to believe his ears.
– Уверяю вас, что серьезно… Почему вы думаете, что не серьезно? – удивился в свою очередь и прокурор.“I assure you I’m in earnest…. Why do you imagine I’m not serious?” It was the prosecutor’s turn to be surprised.
– О, как это было бы подло! Господа, знаете ли вы, что вы меня мучаете! Извольте, я вам все скажу, так и быть, я вам теперь уже во всей моей инфернальности признаюсь, но, чтобы вас же устыдить, и вы сами удивитесь, до какой подлости может дойти комбинация чувств человеческих. Знайте же, что я уже имел эту комбинацию сам, вот эту самую, про которую вы сейчас говорили, прокурор! Да, господа, и у меня была эта мысль в этот проклятый месяц, так что почти уже решался идти к Кате, до того был подл! Но идти к ней, объявить ей мою измену, и на эту же измену, для исполнения же этой измены, для предстоящих расходов на эту измену, у ней же, у Кати же, просить денег (просить, слышите, просить!) и тотчас от нее же убежать с другою, с ее соперницей, с ее ненавистницей и обидчицей, – помилуйте, да вы с ума сошли, прокурор!“Oh, how base that would have been! Gentlemen, do you know, you are torturing me! Let me tell you everything, so be it. I’ll confess all my infernal wickedness, but to put you to shame, and you’ll be surprised yourselves at the depth of ignominy to which a medley of human passions can sink. You must know that I already had that plan myself, that plan you spoke of, just now, prosecutor! Yes, gentlemen, I, too, have had that thought in my mind all this current month, so that I was on the point of deciding to go to Katya—I was mean enough for that. But to go to her, to tell her of my treachery, and for that very treachery, to carry it out, for the expenses of that treachery, to beg for money from her, Katya (to beg, do you hear, to beg), and go straight from her to run away with the other, the rival, who hated and insulted her—to think of it! You must be mad, prosecutor!”
– С ума не с ума, но конечно я с горяча не сообразил… насчет этой самой вот женской ревности… если тут действительно могла быть ревность, как вы утверждаете… да, пожалуй, тут есть нечто в этом роде, – усмехнулся прокурор.“Mad I am not, but I did speak in haste, without thinking … of that feminine jealousy … if there could be jealousy in this case, as you assert … yes, perhaps there is something of the kind,” said the prosecutor, smiling.
– Но это была бы уж такая мерзость, – свирепо ударил Митя кулаком по столу, – это так бы роняло, что уж я и не знаю! Да знаете ли вы, что она могла бы мне дать эти деньги, да и дала бы, наверно дала бы, из отмщения мне дала бы, из наслаждения мщением, из презрения ко мне дала бы, потому что это тоже инфернальная душа и великого гнева женщина! Я-то бы деньги взял, о, взял бы, взял, и тогда всю жизнь… о боже! Простите, господа, я потому так кричу, что у меня была эта мысль еще так недавно, еще всего только третьего дня, именно когда я ночью с Лягавым возился, и потом вчера, да, и вчера, весь день вчера, я помню это, до самого этого случая…“But that would have been so infamous!” Mitya brought his fist down on the table fiercely. “That would have been filthy beyond everything! Yes, do you know that she might have given me that money, yes, and she would have given it, too; she’d have been certain to give it, to be revenged on me, she’d have given it to satisfy her vengeance, to show her contempt for me, for hers is an infernal nature, too, and she’s a woman of great wrath. I’d have taken the money, too, oh, I should have taken it; I should have taken it, and then, for the rest of my life … oh, God! Forgive me, gentlemen, I’m making such an outcry because I’ve had that thought in my mind so lately, only the day before yesterday, that night when I was having all that bother with Lyagavy, and afterwards yesterday, all day yesterday, I remember, till that happened …”
– До какого случая? – ввернул было Николай Парфенович с любопытством, но Митя не расслышал.“Till what happened?” put in Nikolay Parfenovitch inquisitively, but Mitya did not hear it.
– Я сделал вам страшное признание, – мрачно заключил он. – Оцените же его, господа. Да мало того, мало оценить, не оцените, а цените его, а если нет, если и это пройдет мимо ваших душ: то тогда уже вы прямо не уважаете меня, господа, вот что я вам говорю, и я умру от стыда, что признался таким, как вы! О, я застрелюсь! Да я уже вижу, вижу, что вы мне не верите! Как, так вы и это хотите записывать? – вскричал он уже в испуге.“I have made you an awful confession,” Mitya said gloomily in conclusion. “You must appreciate it, and what’s more, you must respect it, for if not, if that leaves your souls untouched, then you’ve simply no respect for me, gentlemen, I tell you that, and I shall die of shame at having confessed it to men like you! Oh, I shall shoot myself! Yes, I see, I see already that you don’t believe me. What, you want to write that down, too?” he cried in dismay.
– Да вот что вы сейчас сказали, – в удивлении смотрел на него Николай Парфенович, – то есть, что вы до самого последнего часа все еще располагали идти к госпоже Верховцевой просить у нее эту сумму… Уверяю вас, что это очень важное для нас показание, Дмитрий Федорович, то есть про весь этот случай… и особенно для вас, особенно для вас важное.“Yes, what you said just now,” said Nikolay Parfenovitch, looking at him in surprise, “that is, that up to the last hour you were still contemplating going to Katerina Ivanovna to beg that sum from her…. I assure you, that’s a very important piece of evidence for us, Dmitri Fyodorovitch, I mean for the whole case … and particularly for you, particularly important for you.”
– Помилосердуйте, господа, – всплеснул руками Митя, – хоть этого-то не пишите, постыдитесь! Ведь я так-сказать душу мою разорвал пополам пред вами, а вы воспользовались и роетесь пальцами по разорванному месту в обеих половинах… О боже!“Have mercy, gentlemen!” Mitya flung up his hands. “Don’t write that, anyway; have some shame. Here I’ve torn my heart asunder before you, and you seize the opportunity and are fingering the wounds in both halves…. Oh, my God!”
Он закрылся в отчаянии руками.In despair he hid his face in his hands.
– Не беспокойтесь так, Дмитрий Федорович, – заключил прокурор, – все теперь записанное вы потом прослушаете сами и с чем не согласитесь, мы по вашим словам изменим, а теперь я вам один вопросик еще в третий раз повторю: неужто в самом деле никто, так-таки вовсе никто, не слыхал от вас об этих зашитых вами в ладонку деньгах? Это, я вам скажу, почти невозможно представить.“Don’t worry yourself so, Dmitri Fyodorovitch,” observed the prosecutor, “everything that is written down will be read over to you afterwards, and what you don’t agree to we’ll alter as you like. But now I’ll ask you one little question for the second time. Has no one, absolutely no one, heard from you of that money you sewed up? That, I must tell you, is almost impossible to believe.”
– Никто, никто, я сказал, иначе вы ничего не поняли! Оставьте меня в покое.“No one, no one, I told you so before, or you’ve not understood anything! Let me alone!”
– Извольте-с, это дело должно объясниться и еще много к тому времени впереди, но пока рассудите: у нас может быть десятки свидетельств о том, что вы именно сами распространяли, и даже кричали везде о трех тысячах, истраченных вами, о трех, а не о полутора, да и теперь, при появлении вчерашних денег, тоже многим успели дать знать, что денег опять привезли с собою три тысячи…“Very well, this matter is bound to be explained, and there’s plenty of time for it, but meantime, consider; we have perhaps a dozen witnesses that you yourself spread it abroad, and even shouted almost everywhere about the three thousand you’d spent here; three thousand, not fifteen hundred. And now, too, when you got hold of the money you had yesterday, you gave many people to understand that you had brought three thousand with you.”
– Не десятки, а сотни свидетельств у вас в руках, две сотни свидетельств, две сотни человек слышали, тысяча слышала! – воскликнул Митя.“You’ve got not dozens, but hundreds of witnesses, two hundred witnesses, two hundred have heard it, thousands have heard it!” cried Mitya.
– Ну вот видите-с, все, все свидетельствуют. Так ведь значит же что-нибудь слово все?“Well, you see, all bear witness to it. And the word all means something.”
– Ничего не значит, я соврал, а за мной и все стали врать.“It means nothing. I talked rot, and every one began repeating it.”
– Да зачем же вам-то так надо было “врать”, как вы изъясняетесь?“But what need had you to ‘talk rot,’ as you call it?”
– А чорт знает. Из похвальбы может быть… так… что вот так много денег прокутил… Из того может, чтоб об этих зашитых деньгах забыть… да, это именно оттого… чорт… который раз вы задаете этот вопрос? Ну соврал и кончено, раз соврал и уж не хотел переправлять. Из-за чего иной раз врет человек?“The devil knows. From bravado perhaps … at having wasted so much money…. To try and forget that money I had sewn up, perhaps … yes, that was why … damn it … how often will you ask me that question? Well, I told a fib, and that was the end of it, once I’d said it, I didn’t care to correct it. What does a man tell lies for sometimes?”
– Это очень трудно решить, Дмитрий Федорович, из-за чего врет человек, – внушительно проговорил прокурор. – Скажите, однако, велика ли была эта, как вы называете ее, ладонка, на вашей шее?“That’s very difficult to decide, Dmitri Fyodorovitch, what makes a man tell lies,” observed the prosecutor impressively. “Tell me, though, was that ‘amulet,’ as you call it, on your neck, a big thing?”
– Нет, не велика.“No, not big.”
– А какой например величины?“How big, for instance?”
– Бумажку сторублевую пополам сложить, вот и величина.“If you fold a hundred‐rouble note in half, that would be the size.”
– А лучше бы вы нам показали лоскутки? Ведь они где-нибудь при вас?“You’d better show us the remains of it. You must have them somewhere.”
– Э, чорт… какие глупости… я не знаю, где они.“Damnation, what nonsense! I don’t know where they are.”
– Но позвольте однако: где же и когда вы ее сняли с шеи? Ведь вы, как сами показываете, домой не заходили?“But excuse me: where and when did you take it off your neck? According to your own evidence you didn’t go home.”
– А вот как от Фени вышел и шел к Перхотину, дорогой и сорвал с шеи и вынул деньги.“When I was going from Fenya’s to Perhotin’s, on the way I tore it off my neck and took out the money.”
– В темноте?“In the dark?”
– Для чего тут свечка? Я это пальцем в один миг сделал.“What should I want a light for? I did it with my fingers in one minute.”
– Без ножниц, на улице?“Without scissors, in the street?”
– На площади, кажется; зачем ножницы? ветхая тряпка, сейчас разодралась.“In the market‐place I think it was. Why scissors? It was an old rag. It was torn in a minute.”
– Куда же вы ее потом дели?“Where did you put it afterwards?”
– Там же и бросил.“I dropped it there.”
– Где именно?“Where was it, exactly?”
– Да на площади же, вообще на площади! Чорт ее знает, где на площади. Да для чего вам это?“In the market‐place, in the market‐place! The devil knows whereabouts. What do you want to know for?”
– Это чрезвычайно важно, Дмитрий Федорович: вещественные доказательства в вашу же пользу, и как это вы не хотите понять? Кто же вам помогал зашивать месяц назад?“That’s extremely important, Dmitri Fyodorovitch. It would be material evidence in your favor. How is it you don’t understand that? Who helped you to sew it up a month ago?”
– Никто не помогал, сам зашил.“No one helped me. I did it myself.”
– Вы умеете шить?“Can you sew?”
– Солдат должен уметь шить, а тут и уменья никакого не надо.“A soldier has to know how to sew. No knowledge was needed to do that.”
– Где же вы взяли материал, то есть эту тряпку, в которую зашили?“Where did you get the material, that is, the rag in which you sewed the money?”
– Неужто вы не смеетесь?“Are you laughing at me?”
– Отнюдь нет, и нам вовсе не до смеха, Дмитрий Федорович.“Not at all. And we are in no mood for laughing, Dmitri Fyodorovitch.”
– Не помню, где взял тряпку, где-нибудь взял.“I don’t know where I got the rag from—somewhere, I suppose.”
– Как бы, кажется, этого-то уж не запомнить?“I should have thought you couldn’t have forgotten it?”
– Да ей богу же не помню, может что-нибудь разодрал из белья.“Upon my word, I don’t remember. I might have torn a bit off my linen.”
– Это очень интересно: в вашей квартире могла бы завтра отыскаться эта вещь, рубашка, может быть, от которой вы оторвали кусок. Из чего эта тряпка была: из холста, из полотна?“That’s very interesting. We might find in your lodgings to‐morrow the shirt or whatever it is from which you tore the rag. What sort of rag was it, cloth or linen?”
– Чорт ее знает из чего. Постойте… Я, кажется, ни от чего не отрывал. Она была коленкоровая… Я, кажется, в хозяйкин чепчик зашил.“Goodness only knows what it was. Wait a bit…. I believe I didn’t tear it off anything. It was a bit of calico…. I believe I sewed it up in a cap of my landlady’s.”
– В хозяйкин чепчик?“In your landlady’s cap?”
– Да, я у ней утащил.“Yes. I took it from her.”
– Как это утащили?“How did you get it?”
– Видите, я, действительно, помнится, как-то утащил один чепчик на тряпки, а может перо обтирать. Взял тихонько, потому никуда негодная тряпка, лоскутки у меня валялись, а тут эти полторы тысячи, я взял и зашил… Кажется, именно в эти тряпки зашил. Старая коленкоровая дрянь, тысячу раз мытая.“You see, I remember once taking a cap for a rag, perhaps to wipe my pen on. I took it without asking, because it was a worthless rag. I tore it up, and I took the notes and sewed them up in it. I believe it was in that very rag I sewed them. An old piece of calico, washed a thousand times.”
– И вы это твердо уже помните?“And you remember that for certain now?”
– Не знаю, твердо ли. Кажется, в чепчик. Ну да наплевать!“I don’t know whether for certain. I think it was in the cap. But, hang it, what does it matter?”
– В таком случае ваша хозяйка могла бы по крайней мере припомнить, что у нее пропала эта вещь?“In that case your landlady will remember that the thing was lost?”
– Вовсе нет, она и не хватилась. Старая тряпка, говорю вам, старая тряпка, гроша не стоит.“No, she won’t, she didn’t miss it. It was an old rag, I tell you, an old rag not worth a farthing.”
– А иголку откуда взяли, нитки?“And where did you get the needle and thread?”
– Я прекращаю, больше не хочу. Довольно! – рассердился наконец Митя.“I’ll stop now. I won’t say any more. Enough of it!” said Mitya, losing his temper at last.
– И странно опять-таки, что вы так совсем уж забыли, в каком именно месте бросили на площади эту… ладонку.“It’s strange that you should have so completely forgotten where you threw the pieces in the market‐place.”
– Да велите завтра площадь выместь, может найдете, – усмехнулся Митя. – Довольно, господа, довольно, – измученным голосом порешил он. – Вижу ясно: вы мне не поверили! Ни в чем и ни на грош! Вина моя, а не ваша, не надо было соваться. Зачем, зачем я омерзил себя признанием в тайне моей! А вам это смех, я по глазам вашим вижу. Это вы меня, прокурор, довели! Пойте себе гимн, если можете… Будьте вы прокляты, истязатели!“Give orders for the market‐place to be swept to‐morrow, and perhaps you’ll find it,” said Mitya, sneering. “Enough, gentlemen, enough!” he decided, in an exhausted voice. “I see you don’t believe me! Not for a moment! It’s my fault, not yours. I ought not to have been so ready. Why, why did I degrade myself by confessing my secret to you? It’s a joke to you. I see that from your eyes. You led me on to it, prosecutor? Sing a hymn of triumph if you can…. Damn you, you torturers!”
Он склонился головой и закрыл лицо руками. Прокурор и следователь молчали. Чрез минуту он поднял голову и как-то без мысли поглядел на них. Лицо его выражало уже совершившееся, уже безвозвратное отчаяние, и он как-то тихо замолк, сидел и как будто себя не помнил. Между тем надо было оканчивать дело: следовало неотложно перейти к допросу свидетелей. Было уже часов восемь утра. Свечи давно уже как потушили. Михаил Макарович и Калганов, все время допроса входившие и уходившие из комнаты, на этот раз оба опять вышли. Прокурор и следователь имели тоже чрезвычайно усталый вид. Наставшее утро было ненастное, все небо затянулось облаками и дождь лил как из ведра. Митя без мысли смотрел на окна.He bent his head, and hid his face in his hands. The lawyers were silent. A minute later he raised his head and looked at them almost vacantly. His face now expressed complete, hopeless despair, and he sat mute and passive as though hardly conscious of what was happening. In the meantime they had to finish what they were about. They had immediately to begin examining the witnesses. It was by now eight o’clock in the morning. The lights had been extinguished long ago. Mihail Makarovitch and Kalganov, who had been continually in and out of the room all the while the interrogation had been going on, had now both gone out again. The lawyers, too, looked very tired. It was a wretched morning, the whole sky was overcast, and the rain streamed down in bucketfuls. Mitya gazed blankly out of the window.
– А можно мне в окно поглядеть? – спросил он вдруг Николая Парфеновича.“May I look out of the window?” he asked Nikolay Parfenovitch, suddenly.
– О, сколько вам угодно, – ответил тот.“Oh, as much as you like,” the latter replied.
Митя встал и подошел к окну. Дождь так и сек в маленькие зеленоватые стекла окошек. Виднелась прямо под окном грязная дорога, а там дальше, в дождливой мгле, черные, бедные, неприглядные ряды изб, еще более, казалось, почерневших и победневших от дождя. Митя вспомнил про “Феба златокудрого” и как он хотел застрелиться с первым лучем его: “пожалуй, в такое утро было бы и лучше”, усмехнулся он и вдруг, махнув сверху вниз рукой, повернулся к “истязателям”:Mitya got up and went to the window…. The rain lashed against its little greenish panes. He could see the muddy road just below the house, and farther away, in the rain and mist, a row of poor, black, dismal huts, looking even blacker and poorer in the rain. Mitya thought of “Phœbus the golden‐haired,” and how he had meant to shoot himself at his first ray. “Perhaps it would be even better on a morning like this,” he thought with a smile, and suddenly, flinging his hand downwards, he turned to his “torturers.”
– Господа! – воскликнул он, – я ведь вижу, что я пропал. Но она? Скажите мне про нее, умоляю вас, неужели и она пропадет со мной? Ведь она невинна, ведь она вчера кричала не в уме, что “во всем виновата”. Она ни в чем, ни в чем не виновата! Я всю ночь скорбел, с вами сидя… Нельзя ли, не можете ли мне сказать: что вы с нею теперь сделаете?“Gentlemen,” he cried, “I see that I am lost! But she? Tell me about her, I beseech you. Surely she need not be ruined with me? She’s innocent, you know, she was out of her mind when she cried last night ‘It’s all my fault!’ She’s done nothing, nothing! I’ve been grieving over her all night as I sat with you…. Can’t you, won’t you tell me what you are going to do with her now?”
– Решительно успокойтесь на этот счет, Дмитрий Федорович, – тотчас же и с видимою поспешностью ответил прокурор, – мы не имеем пока никаких значительных мотивов хоть в чем-нибудь обеспокоить особу, которою вы так интересуетесь. В дальнейшем ходе дела, надеюсь, окажется тоже… Напротив, сделаем в этом смысле все, что только можно с нашей стороны. Будьте совершенно спокойны.“You can set your mind quite at rest on that score, Dmitri Fyodorovitch,” the prosecutor answered at once, with evident alacrity. “We have, so far, no grounds for interfering with the lady in whom you are so interested. I trust that it may be the same in the later development of the case…. On the contrary, we’ll do everything that lies in our power in that matter. Set your mind completely at rest.”
– Господа, благодарю вас, я ведь так и знал, что вы все-таки же честные и справедливые люди, несмотря ни на что. Вы сняли бремя с души… Ну, что же мы теперь будем делать? Я готов.“Gentlemen, I thank you. I knew that you were honest, straight‐forward people in spite of everything. You’ve taken a load off my heart…. Well, what are we to do now? I’m ready.”
– Да вот-с, поспешить бы надо. Нужно неотложно перейти к допросу свидетелей. Все это должно произойти непременно в вашем присутствии, а потому…“Well, we ought to make haste. We must pass to examining the witnesses without delay. That must be done in your presence and therefore—”
– А не выпить ли сперва чайку? – перебил Николай Парфенович, – ведь уж, кажется, заслужили!“Shouldn’t we have some tea first?” interposed Nikolay Parfenovitch, “I think we’ve deserved it!”
Порешили, что если есть готовый чай внизу (в виду того, что Михаил Макарович наверно ушел “почаевать”), то выпить по стаканчику и затем “продолжать и продолжать”. Настоящий же чай и “закусочку” отложить до более свободного часа. Чай действительно нашелся внизу, и его в скорости доставили на верх. Митя сначала отказался от стакана, который ему любезно предложил Николай Парфенович, но потом сам попросил и выпил с жадностью. Вообще же имел какой-то даже удивительно измученный вид. Казалось бы, при его богатырских силах, что могла значить одна ночь кутежа и хотя бы самых сильных при том ощущений? Но он сам чувствовал, что едва сидит, а по временам так все предметы начинали как бы ходить и вертеться у него пред глазами. “Еще немного и пожалуй бредить начну”, подумал он про себя.They decided that if tea were ready downstairs (Mihail Makarovitch had, no doubt, gone down to get some) they would have a glass and then “go on and on,” putting off their proper breakfast until a more favorable opportunity. Tea really was ready below, and was soon brought up. Mitya at first refused the glass that Nikolay Parfenovitch politely offered him, but afterwards he asked for it himself and drank it greedily. He looked surprisingly exhausted. It might have been supposed from his Herculean strength that one night of carousing, even accompanied by the most violent emotions, could have had little effect on him. But he felt that he could hardly hold his head up, and from time to time all the objects about him seemed heaving and dancing before his eyes. “A little more and I shall begin raving,” he said to himself.
VIII. ПОКАЗАНИЕ СВИДЕТЕЛЕЙ. ДИТп.Chapter VIII. The Evidence Of The Witnesses. The Babe
Допрос свидетелей начался. Но мы уже не станем продолжать наш рассказ в такой подробности, в какой вели его до сих пор. А потому и опустим о том, как Николай Парфенович внушал каждому призываемому свидетелю, что тот должен показывать по правде и совести, и что впоследствии должен будет повторить это показание свое под присягой. Как наконец от каждого свидетеля требовалось, чтоб он подписал протокол своих показаний и пр., и пр. Отметим лишь одно, что главнейший пункт, на который обращалось все внимание допрашивавших, преимущественно был все тот же самый вопрос о трех тысячах, то-есть было ли их три или полторы в первый раз, то-есть в первый кутеж Дмитрия Федоровича здесь в Мокром, месяц назад, и было ли их три или полторы тысячи вчера, во второй кутеж Дмитрия Федоровича. Увы, все свидетельства, все до единого, оказались против Мити и ни одного в его пользу, а иные из свидетельств так даже внесли новые, почти ошеломляющие факты в опровержение показаний его. Первым спрошенным был Трифон Борисыч. Он предстал пред допрашивающими без малейшего страха, напротив с видом строгого и сурового негодования против обвиняемого и тем несомненно придал себе вид чрезвычайной правдивости и собственного достоинства. Говорил мало, сдержанно, ждал вопросов, отвечал точно и обдуманно. Твердо и не обинуясь показал, что месяц назад не могло быть истрачено менее трех тысяч, что здесь все мужики покажут, что слышали о трех тысячах от самого “Митрий Федорыча”: “Одним цыганкам сколько денег перебросали. Им одним небось за тысячу перевалило”.The examination of the witnesses began. But we will not continue our story in such detail as before. And so we will not dwell on how Nikolay Parfenovitch impressed on every witness called that he must give his evidence in accordance with truth and conscience, and that he would afterwards have to repeat his evidence on oath, how every witness was called upon to sign the protocol of his evidence, and so on. We will only note that the point principally insisted upon in the examination was the question of the three thousand roubles, that is, was the sum spent here, at Mokroe, by Mitya on the first occasion, a month before, three thousand or fifteen hundred? And again had he spent three thousand or fifteen hundred yesterday? Alas, all the evidence given by every one turned out to be against Mitya. There was not one in his favor, and some witnesses introduced new, almost crushing facts, in contradiction of his, Mitya’s, story.
The first witness examined was Trifon Borissovitch. He was not in the least abashed as he stood before the lawyers. He had, on the contrary, an air of stern and severe indignation with the accused, which gave him an appearance of truthfulness and personal dignity. He spoke little, and with reserve, waited to be questioned, answered precisely and deliberately. Firmly and unhesitatingly he bore witness that the sum spent a month before could not have been less than three thousand, that all the peasants about here would testify that they had heard the sum of three thousand mentioned by Dmitri Fyodorovitch himself. “What a lot of money he flung away on the gypsy girls alone! He wasted a thousand, I daresay, on them alone.”
– И пятисот, может, не дал, – мрачно заметил на это Митя, – вот только не считал тогда, пьян был, а жаль…“I don’t believe I gave them five hundred,” was Mitya’s gloomy comment on this. “It’s a pity I didn’t count the money at the time, but I was drunk….”
Митя сидел на этот раз сбоку, спиной к занавескам, слушал мрачно, имел вид грустный и усталый, как бы говоривший: “Э, показывайте, что хотите, теперь все равно!”Mitya was sitting sideways with his back to the curtains. He listened gloomily, with a melancholy and exhausted air, as though he would say: “Oh, say what you like. It makes no difference now.”
– Больше тысячи пошло на них, Митрий Федорыч, – твердо опроверг Трифон Борисович, – бросали зря, а они подымали. Народ-то ведь этот вор и мошенник, конокрады они, угнали их отселева, а то они сами может показали бы, скольким от вас поживились. Сам я в руках у вас тогда сумму видел, – считать не считал, вы мне не давали, это справедливо, – а на глаз, помню, многим больше было, чем полторы тысячи… Куды полторы! Видывали и мы деньги, могим судить…“More than a thousand went on them, Dmitri Fyodorovitch,” retorted Trifon Borissovitch firmly. “You flung it about at random and they picked it up. They were a rascally, thievish lot, horse‐stealers, they’ve been driven away from here, or maybe they’d bear witness themselves how much they got from you. I saw the sum in your hands, myself—count it I didn’t, you didn’t let me, that’s true enough—but by the look of it I should say it was far more than fifteen hundred … fifteen hundred, indeed! We’ve seen money too. We can judge of amounts….”
Насчет вчерашней же суммы Трифон Борисович прямо показал, что Дмитрий Федорович сам ему, только что встал с лошадей, объявил, что привез три тысячи.As for the sum spent yesterday he asserted that Dmitri Fyodorovitch had told him, as soon as he arrived, that he had brought three thousand with him.
– Полно, так ли, Трифон Борисыч, – возразил было Митя, – неужто так-таки положительно объявил, что привез три тысячи?“Come now, is that so, Trifon Borissovitch?” replied Mitya. “Surely I didn’t declare so positively that I’d brought three thousand?”
– Говорили, Митрий Федорыч. При Андрее говорили. Вот он тут сам Андрей, еще не уехал, призовите его. А там в зале, когда хор потчевали, так прямо закричали, что шестую тысячу здесь оставляете, – с прежними, то-есть, оно так понимать надо. Степан да Семен слышали, да Петр Фомич Калганов с вами тогда рядом стоял, может и они тоже запомнили…“You did say so, Dmitri Fyodorovitch. You said it before Andrey. Andrey himself is still here. Send for him. And in the hall, when you were treating the chorus, you shouted straight out that you would leave your sixth thousand here—that is with what you spent before, we must understand. Stepan and Semyon heard it, and Pyotr Fomitch Kalganov, too, was standing beside you at the time. Maybe he’d remember it….”
Показание о шестой тысяче принято было с необыкновенным впечатлением допрашивающими. Понравилась новая редакция: три да три, значит, шесть, стало быть, три тысячи тогда, да три тысячи теперь, вот они и все шесть, выходило ясно.The evidence as to the “sixth” thousand made an extraordinary impression on the two lawyers. They were delighted with this new mode of reckoning; three and three made six, three thousand then and three now made six, that was clear.
< < < > > >
Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение
https://www.Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.

Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles