Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky Bilingual Book Russian/English Page 25

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Help us, buy us a cup of coffee
Aidez-nous en nous offrant une tasse de café

Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского

Братья Карамазовы. Роман Федора ДостоевскогоThe Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.Part IV
КНИГА ДЕСЯТАЯ.Book X
< < <> > >
Глава IIIChapter III
– Ах кабы Жучка!“Ah! if it were only Zhutchka!”
– Нельзя Жучку. Жучка не существует. Жучка исчезла во мраке неизвестности.“That’s impossible. Zhutchka’s non‐existent. Zhutchka is lost in the mists of obscurity.”
– Ах, нельзя ли бы так, – приостановился вдруг Смуров, – ведь Илюша говорит, что Жучка тоже была лохматая и тоже такая же седая, дымчатая, как и Перезвон, – нельзя ли сказать, что это та самая Жучка и есть, он может быть и поверит?“Ah! couldn’t we do this?” Smurov suddenly stood still. “You see Ilusha says that Zhutchka was a shaggy, grayish, smoky‐looking dog like Perezvon. Couldn’t you tell him this is Zhutchka, and he might believe you?”
– Школьник, гнушайся лжи, это раз; даже для доброго дела, два. А главное, надеюсь, ты там не объявлял ничего о моем приходе.“Boy, shun a lie, that’s one thing; even with a good object—that’s another. Above all, I hope you’ve not told them anything about my coming.”
– Боже сохрани, я ведь понимаю же. Но Перезвоном его не утешишь, – вздохнул Смуров. – Знаешь что: отец этот, капитан, мочалка-то, говорил нам, что сегодня щеночка ему принесет, настоящего меделянского, с черным носом; он думает, что этим утешит Илюшу, только вряд ли?“Heaven forbid! I know what I am about. But you won’t comfort him with Perezvon,” said Smurov, with a sigh. “You know his father, the captain, ‘the wisp of tow,’ told us that he was going to bring him a real mastiff pup, with a black nose, to‐day. He thinks that would comfort Ilusha; but I doubt it.”
Akirill.com
– А каков он сам, Илюша-то?“And how is Ilusha?”
– Ах, плох, плох! Я думаю, у него чахотка. Он весь в памяти, только так дышит-дышит, нехорошо он дышит. Намедни попросил, чтоб его поводили, обули его в сапожки, пошел было, да и валится. “Ах, говорит, я говорил тебе, папа, что это у меня дурные сапожки, прежние, в них и прежде было неловко ходить”. Это он думал, что он от сапожек с ног валится, а он просто от слабости. Недели не проживет. Герценштубе ездит. Теперь они опять богаты, у них много денег.“Ah, he is bad, very bad! I believe he’s in consumption: he is quite conscious, but his breathing! His breathing’s gone wrong. The other day he asked to have his boots on to be led round the room. He tried to walk, but he couldn’t stand. ‘Ah, I told you before, father,’ he said, ‘that those boots were no good. I could never walk properly in them.’ He fancied it was his boots that made him stagger, but it was simply weakness, really. He won’t live another week. Herzenstube is looking after him. Now they are rich again—they’ve got heaps of money.”
– Шельмы.“They are rogues.”
– Кто шельмы?“Who are rogues?”
– Доктора, и вся медицинская сволочь говоря вообще, и уж разумеется в частности. Я отрицаю медицину. Бесполезное учреждение. Я впрочем все это исследую. Что это у вас там за сентиментальности однако завелись? Вы там всем классом, кажется, пребываете?“Doctors and the whole crew of quacks collectively, and also, of course, individually. I don’t believe in medicine. It’s a useless institution. I mean to go into all that. But what’s that sentimentality you’ve got up there? The whole class seems to be there every day.”
– Не всем, а так человек десять наших ходит туда, всегда, всякий день. Это ничего.“Not the whole class: it’s only ten of our fellows who go to see him every day. There’s nothing in that.”
– Удивляет меня во всем этом роль Алексея Карамазова: брата его завтра или после завтра судят за такое преступление, а у него столько времени на сентиментальничанье с мальчиками!“What I don’t understand in all this is the part that Alexey Karamazov is taking in it. His brother’s going to be tried to‐morrow or next day for such a crime, and yet he has so much time to spend on sentimentality with boys.”
– Совсем тут никакого нет сентиментальничанья. Сам же вот идешь теперь с Илюшей мириться.“There’s no sentimentality about it. You are going yourself now to make it up with Ilusha.”
– Мириться? Смешное выражение. Я впрочем никому не позволяю анализовать мои поступки.“Make it up with him? What an absurd expression! But I allow no one to analyze my actions.”
– А как Илюша будет тебе рад! Он и не воображает, что ты придешь. Почему, почему ты так долго не хотел идти? – воскликнул вдруг с жаром Смуров.“And how pleased Ilusha will be to see you! He has no idea that you are coming. Why was it, why was it you wouldn’t come all this time?” Smurov cried with sudden warmth.
– Милый мальчик, это мое дело, а не твое. Я иду сам по себе, потому что такова моя воля, а вас всех притащил туда Алексей Карамазов, значит разница. И почем ты знаешь, я может вовсе не мириться иду? Глупое выражение.“My dear boy, that’s my business, not yours. I am going of myself because I choose to, but you’ve all been hauled there by Alexey Karamazov—there’s a difference, you know. And how do you know? I may not be going to make it up at all. It’s a stupid expression.”
– Вовсе не Карамазов, совсем не он. Просто наши сами туда стали ходить, конечно сперва с Карамазовым. И ничего такого не было, никаких глупостей. Сначала один, потом другой. Отец был ужасно нам рад. Ты знаешь, он просто с ума сойдет, коль умрет Илюша. Он видит, что Илюша умрет. А нам-то как рад, что мы с Илюшей помирились. Илюша о тебе спрашивал, ничего больше не прибавил. Спросит и замолчит. А отец с ума сойдет или повесится. Он ведь и прежде держал себя как помешанный. Знаешь, он благородный человек, и тогда вышла ошибка. Все этот отцеубийца виноват, что избил его тогда.“It’s not Karamazov at all; it’s not his doing. Our fellows began going there of themselves. Of course, they went with Karamazov at first. And there’s been nothing of that sort—no silliness. First one went, and then another. His father was awfully pleased to see us. You know he will simply go out of his mind if Ilusha dies. He sees that Ilusha’s dying. And he seems so glad we’ve made it up with Ilusha. Ilusha asked after you, that was all. He just asks and says no more. His father will go out of his mind or hang himself. He behaved like a madman before. You know he is a very decent man. We made a mistake then. It’s all the fault of that murderer who beat him then.”
– А все-таки Карамазов для меня загадка. Я мог бы и давно с ним познакомиться, но я в иных случаях люблю быть гордым. При том я составил о нем некоторое мнение, которое надо еще проверить и разъяснить.“Karamazov’s a riddle to me all the same. I might have made his acquaintance long ago, but I like to have a proper pride in some cases. Besides, I have a theory about him which I must work out and verify.”
Коля важно примолк; Смуров тоже. Смуров, разумеется, благоговел пред Колей Красоткиным и не смел и думать равняться с ним. Теперь же был ужасно заинтересован, потому что Коля объяснил, что идет “сам по себе”, и была тут стало быть непременно какая-то загадка в том, что Коля вдруг вздумал теперь и именно сегодня идти. Они шли по базарной площади, на которой на этот раз стояло много приезжих возов и было, много пригнанной птицы. Городские бабы торговали под своими навесами бубликами, нитками и проч. Такие воскресные съезды наивно называются у нас в городке ярмарками, и таких ярмарок бывает много в году. Перезвон бежал в веселейшем настроении духа, уклоняясь беспрестанно направо и налево где-нибудь что-нибудь понюхать. Встречаясь с другими собачонками, с необыкновенною охотой с ними обнюхивался по всем собачьим правилам.Kolya subsided into dignified silence. Smurov, too, was silent. Smurov, of course, worshiped Krassotkin and never dreamed of putting himself on a level with him. Now he was tremendously interested at Kolya’s saying that he was “going of himself” to see Ilusha. He felt that there must be some mystery in Kolya’s suddenly taking it into his head to go to him that day. They crossed the market‐place, in which at that hour were many loaded wagons from the country and a great number of live fowls. The market women were selling rolls, cottons and threads, etc., in their booths. These Sunday markets were naïvely called “fairs” in the town, and there were many such fairs in the year. Perezvon ran about in the wildest spirits, sniffing about first one side, then the other. When he met other dogs they zealously smelt each other over according to the rules of canine etiquette.
– Я люблю наблюдать реализм, Смуров, – заговорил вдруг Коля. – Заметил ты, как собаки встречаются и обнюхиваются? Тут какой-то общий у них закон природы.“I like to watch such realistic scenes, Smurov,” said Kolya suddenly. “Have you noticed how dogs sniff at one another when they meet? It seems to be a law of their nature.”
– Да, какой-то смешной.“Yes; it’s a funny habit.”
– То есть не смешной, это ты неправильно. В природе ничего нет смешного, как бы там ни казалось человеку с его предрассудками. Если бы собаки могли рассуждать и критиковать, то наверно бы нашли столько же для себя смешного, если не гораздо больше, в социальных отношениях между собою людей, их повелителей, – если не гораздо больше; это я повторяю потому, что я твердо уверен, что глупостей у нас гораздо больше. Это мысль Ракитина, мысль замечательная. Я социалист, Смуров.“No, it’s not funny; you are wrong there. There’s nothing funny in nature, however funny it may seem to man with his prejudices. If dogs could reason and criticize us they’d be sure to find just as much that would be funny to them, if not far more, in the social relations of men, their masters—far more, indeed. I repeat that, because I am convinced that there is far more foolishness among us. That’s Rakitin’s idea—a remarkable idea. I am a Socialist, Smurov.”
– А что такое социалист? – спросил Смуров.“And what is a Socialist?” asked Smurov.
– Это коли все равны, у всех одно общее имение, нет браков, а религия и все законы как кому угодно, ну и там все остальное. Ты еще не дорос до этого, тебе рано. Холодно однако.“That’s when all are equal and all have property in common, there are no marriages, and every one has any religion and laws he likes best, and all the rest of it. You are not old enough to understand that yet. It’s cold, though.”
– Да. Двенадцать градусов. Давеча отец смотрел на термометре.“Yes, twelve degrees of frost. Father looked at the thermometer just now.”
– И заметил ты, Смуров, что в средине зимы, если градусов пятнадцать или даже восемнадцать, то кажется не так холодно, как, например, теперь, в начале зимы, когда вдруг нечаянно ударит мороз, как теперь, в двенадцать градусов, да еще когда снегу мало. Это значит люди еще не привыкли. У людей все привычка, во всем, даже в государственных и в политических отношениях. Привычка – главный двигатель. Какой смешной однако мужик.“Have you noticed, Smurov, that in the middle of winter we don’t feel so cold even when there are fifteen or eighteen degrees of frost as we do now, in the beginning of winter, when there is a sudden frost of twelve degrees, especially when there is not much snow. It’s because people are not used to it. Everything is habit with men, everything even in their social and political relations. Habit is the great motive‐power. What a funny‐looking peasant!”
Коля указал на рослого мужика в тулупе, с добродушною физиономией, который у своего воза похлопывал от холода ладонями в рукавицах. Длинная русая борода его вся заиндевела от мороза.Kolya pointed to a tall peasant, with a good‐natured countenance in a long sheepskin coat, who was standing by his wagon, clapping together his hands, in their shapeless leather gloves, to warm them. His long fair beard was all white with frost.
– У мужика борода замерзла! – громко и задирчиво крикнул Коля, проходя мимо него.“That peasant’s beard’s frozen,” Kolya cried in a loud provocative voice as he passed him.
– У многих замерзла, – спокойно и сентенциозно промолвил в ответ мужик.“Lots of people’s beards are frozen,” the peasant replied, calmly and sententiously.
– Не задирай его, – заметил Смуров.“Don’t provoke him,” observed Smurov.
– Ничего, не осердится, он хороший. Прощай, Матвей.“It’s all right; he won’t be cross; he’s a nice fellow. Good‐by, Matvey.”
– Прощай.“Good‐by.”
– А ты разве Матвей?“Is your name Matvey?”
– Матвей. А ты не знал?“Yes. Didn’t you know?”
– Не знал; я наугад сказал.“No, I didn’t. It was a guess.”
– Ишь ведь. В школьниках небось?“You don’t say so! You are a schoolboy, I suppose?”
– В школьниках.“Yes.”
– Что ж тебя, порют?“You get whipped, I expect?”
– Не то чтобы, а так.“Nothing to speak of—sometimes.”
– Больно?“Does it hurt?”
– Не без того.“Well, yes, it does.”
– Эх жисть! – вздохнул мужик от всего сердца.“Ech, what a life!” The peasant heaved a sigh from the bottom of his heart.
– Прощай, Матвей.“Good‐by, Matvey.”
– Прощай. Парнишка ты милый, вот что.“Good‐by. You are a nice chap, that you are.”
Мальчики пошли дальше.The boys went on.
– Это хороший мужик, – заговорил Коля Смурову. – Я люблю поговорить с народом и всегда рад отдать ему справедливость.“That was a nice peasant,” Kolya observed to Smurov. “I like talking to the peasants, and am always glad to do them justice.”
– Зачем ты ему соврал, что у нас секут? – спросил Смуров.“Why did you tell a lie, pretending we are thrashed?” asked Smurov.
– Надо же было его утешить!“I had to say that to please him.”
– Чем это?“How do you mean?”
– Видишь, Смуров, не люблю я, когда переспрашивают, если не понимают с первого слова. Иного и растолковать нельзя. По идее мужика школьника порют и должны пороть: что дескать за школьник, если его не порют? И вдруг я скажу ему, что у нас не порют, ведь он этим огорчится. А впрочем, ты этого не понимаешь. С народом надо умеючи говорить.“You know, Smurov, I don’t like being asked the same thing twice. I like people to understand at the first word. Some things can’t be explained. According to a peasant’s notions, schoolboys are whipped, and must be whipped. What would a schoolboy be if he were not whipped? And if I were to tell him we are not, he’d be disappointed. But you don’t understand that. One has to know how to talk to the peasants.”
– Только не задирай пожалуста, а то опять выйдет история, как тогда с этим гусем.“Only don’t tease them, please, or you’ll get into another scrape as you did about that goose.”
– А ты боишься?“So you’re afraid?”
– Не смейся, Коля, ей богу боюсь. Отец ужасно рассердится. Мне строго запрещено ходить с тобой.“Don’t laugh, Kolya. Of course I’m afraid. My father would be awfully cross. I am strictly forbidden to go out with you.”
– Не беспокойся, нынешний раз ничего не произойдет. Здравствуй, Наташа, – крикнул он одной из торговок под навесом.“Don’t be uneasy, nothing will happen this time. Hallo, Natasha!” he shouted to a market woman in one of the booths.
– Какая я тебе Наташа, я Марья, – крикливо ответила торговка, далеко еще не старая женщина.“Call me Natasha! What next! My name is Marya,” the middle‐aged market woman shouted at him.
– Это хорошо, что Марья, прощай.“I am so glad it’s Marya. Good‐by!”
– Ах ты постреленок, от земли не видать, а туда же!“Ah, you young rascal! A brat like you to carry on so!”
– Некогда, некогда мне с тобой, в будущее воскресенье расскажешь, – замахал руками Коля, точно она к нему приставала, а не он к ней.“I’m in a hurry. I can’t stay now. You shall tell me next Sunday.” Kolya waved his hand at her, as though she had attacked him and not he her.
– А что мне тебе рассказывать в воскресенье? Сам привязался, а не я к тебе, озорник, – раскричалась Марья, – выпороть тебя, вот что, обидчик ты известный, вот что!“I’ve nothing to tell you next Sunday. You set upon me, you impudent young monkey. I didn’t say anything,” bawled Marya. “You want a whipping, that’s what you want, you saucy jackanapes!”
Между другими торговками, торговавшими на своих лотках рядом с Марьей, раздался смех, как вдруг из-под аркады городских лавок выскочил ни с того, ни с сего, один раздраженный человек в роде купеческого приказчика, и не наш торговец, а из приезжих, в длиннополом синем кафтане, в фуражке с козырьком, еще молодой, в темнорусых кудрях и с длинным, бледным, рябоватым лицом. Он был в каком-то глупом волнении и тотчас принялся грозить Коле кулаком.There was a roar of laughter among the other market women round her. Suddenly a man in a violent rage darted out from the arcade of shops close by. He was a young man, not a native of the town, with dark, curly hair and a long, pale face, marked with smallpox. He wore a long blue coat and a peaked cap, and looked like a merchant’s clerk. He was in a state of stupid excitement and brandished his fist at Kolya.
– Я тебя знаю, – восклицал он раздраженно, – я тебя знаю!“I know you!” he cried angrily, “I know you!”
Коля пристально поглядел на него. Он что-то не мог припомнить, когда он с этим человеком мог иметь какую-нибудь схватку. Но мало ли у него было схваток на улицах, всех и припомнить было нельзя.Kolya stared at him. He could not recall when he could have had a row with the man. But he had been in so many rows in the street that he could hardly remember them all.
– Знаешь? – иронически спросил он его.“Do you?” he asked sarcastically.
– Я тебя знаю! Я тебя знаю! – наладил как дурак мещанин.“I know you! I know you!” the man repeated idiotically.
– Тебе же лучше. Ну некогда мне, прощай!“So much the better for you. Well, it’s time I was going. Good‐by!”
– Чего озорничаешь? – закричал мещанин. – Ты опять озорничать? Я тебя знаю! Ты опять озорничать?“You are at your saucy pranks again?” cried the man. “You are at your saucy pranks again? I know, you are at it again!”
– Это, брат, не твое теперь дело, что я озорничаю, – произнес Коля, остановясь и продолжая его разглядывать.“It’s not your business, brother, if I am at my saucy pranks again,” said Kolya, standing still and scanning him.
– Как не мое?“Not my business?”
– Так, не твое.“No; it’s not your business.”
– А чье же? Чье же? Ну, чье же?“Whose then? Whose then? Whose then?”
– Это, брат, теперь Трифона Никитича дело, а не твое.“It’s Trifon Nikititch’s business, not yours.”
– Какого такого Трифона Никитича? – с дурацким удивлением, хотя все так же горячась, уставился на Колю парень. Коля важно обмерил его взглядом.“What Trifon Nikititch?” asked the youth, staring with loutish amazement at Kolya, but still as angry as ever. Kolya scanned him gravely.
– К Вознесенью ходил? – строго и настойчиво вдруг спросил он его.“Have you been to the Church of the Ascension?” he suddenly asked him, with stern emphasis.
– К какому Вознесенью? Зачем? Нет, не ходил, – опешил немного парень.“What Church of Ascension? What for? No, I haven’t,” said the young man, somewhat taken aback.
– Сабанеева знаешь? – еще настойчивее и еще строже продолжал Коля.“Do you know Sabaneyev?” Kolya went on even more emphatically and even more severely.
– Какого те Сабанеева? Нет, не знаю.“What Sabaneyev? No, I don’t know him.”
– Ну, и чорт с тобой после этого! – отрезал вдруг Коля и, круто повернув направо, быстро зашагал дорогой, как будто и говорить презирая с таким олухом, который Сабанеева даже не знает.“Well then you can go to the devil,” said Kolya, cutting short the conversation; and turning sharply to the right he strode quickly on his way as though he disdained further conversation with a dolt who did not even know Sabaneyev.
– Стой ты, эй! Какого те Сабанеева? – опомнился парень, весь опять заволновавшись. – Это он чего такого говорил? – повернулся он вдруг к торговкам, глупо смотря на них,“Stop, heigh! What Sabaneyev?” the young man recovered from his momentary stupefaction and was as excited as before. “What did he say?” He turned to the market women with a silly stare.
Бабы рассмеялись.The women laughed.
– Мудреный мальчишка, – проговорила одна.“You can never tell what he’s after,” said one of them.
– Какого, какого это он Сабанеева? – все неистово повторял парень, махая правою рукой.“What Sabaneyev is it he’s talking about?” the young man repeated, still furious and brandishing his right arm.
– А это надоть быть Сабанеева, который у Кузьмичевых служил, вот как надоть быть, – догадалась вдруг одна баба. Парень дико на нее уставился.“It must be a Sabaneyev who worked for the Kuzmitchovs, that’s who it must be,” one of the women suggested. The young man stared at her wildly.
– Кузь-ми-чева? – переговорила другая баба, – да какой он Трифон? Тот Кузьма, а не Трифон, а парнишка Трифоном Никитычем называл, стало не он.“For the Kuzmitchovs?” repeated another woman. “But his name wasn’t Trifon. His name’s Kuzma, not Trifon; but the boy said Trifon Nikititch, so it can’t be the same.”
– Это, вишь, не Трифон и не Сабанеев, это Чижов, – подхватила вдруг третья баба, доселе молчавшая и серьезно слушавшая, – Алексей Иванычем звать его. Чижов, Алексей Иванович.“His name is not Trifon and not Sabaneyev, it’s Tchizhov,” put in suddenly a third woman, who had hitherto been silent, listening gravely. “Alexey Ivanitch is his name. Tchizhov, Alexey Ivanitch.”
– Это так и есть, что Чижов, – настойчиво подтвердила четвертая баба.“Not a doubt about it, it’s Tchizhov,” a fourth woman emphatically confirmed the statement.
Ошеломленный парень глядел то на ту, то на другую.The bewildered youth gazed from one to another.
– Да зачем он спрашивал, спрашивал-то он зачем, люди добрые! – восклицал он уже почти в отчаянии: – “Сабанеева знаешь?” А чорт его знает, каков он есть таков Сабанеев?“But what did he ask for, what did he ask for, good people?” he cried almost in desperation. “ ‘Do you know Sabaneyev?’ says he. And who the devil’s to know who is Sabaneyev?”
– Бестолковый ты человек, говорят те не Сабанеев, а Чижов, Алексей Иванович Чижов, вот кто! – внушительно крикнула ему одна торговка.“You’re a senseless fellow. I tell you it’s not Sabaneyev, but Tchizhov, Alexey Ivanitch Tchizhov, that’s who it is!” one of the women shouted at him impressively.
– Какой Чижов? ну, какой? Говори, коли знаешь.“What Tchizhov? Who is he? Tell me, if you know.”
– А длинный, возгривый, летось на базаре сидел.“That tall, sniveling fellow who used to sit in the market in the summer.”
– А на кой ляд мне твово Чижова, люди добрые, а?“And what’s your Tchizhov to do with me, good people, eh?”
– А я почем знаю, на кой те ляд Чижова.“How can I tell what he’s to do with you?” put in another.
– А кто тебя знает, на что он тебе, – подхватила другая, – сам должен знать, на что его тебе надо, коли галдишь. Ведь он тебе говорил, а не нам, глупый ты человек. Аль вправду не знаешь?“You ought to know yourself what you want with him, if you make such a clamor about him. He spoke to you, he did not speak to us, you stupid. Don’t you really know him?”
– Кого?“Know whom?”
– Чижова.“Tchizhov.”
– А чорт его дери Чижова, с тобой вместе! Отколочу его, вот что! Смеялся он надо мной!“The devil take Tchizhov and you with him. I’ll give him a hiding, that I will. He was laughing at me!”
– Чижова-то отколотишь? Либо он тебя! дурак ты, вот что!“Will give Tchizhov a hiding! More likely he will give you one. You are a fool, that’s what you are!”
– Не Чижова, не Чижова, баба ты злая, вредная, мальчишку отколочу, вот что! Давайте его, давайте его сюда, смеялся он надо мной!“Not Tchizhov, not Tchizhov, you spiteful, mischievous woman. I’ll give the boy a hiding. Catch him, catch him, he was laughing at me!”
Бабы хохотали. А Коля шагал уже далеко с победоносным выражением в лице. Смуров шел подле, оглядываясь на кричащую вдали группу. Ему тоже было очень весело, хотя он все еще опасался как бы не попасть с Колей в историю.The woman guffawed. But Kolya was by now a long way off, marching along with a triumphant air. Smurov walked beside him, looking round at the shouting group far behind. He too was in high spirits, though he was still afraid of getting into some scrape in Kolya’s company.
– Про какого ты его спросил Сабанеева ? – спросил он Колю, предчувствуя ответ.“What Sabaneyev did you mean?” he asked Kolya, foreseeing what his answer would be.
– А почем я знаю, про какого? Теперь у них до вечера крику будет. Я люблю расшевелить дураков во всех слоях общества. Вот и еще стоит олух, вот этот мужик. Заметь себе, говорят: “Ничего нет глупее глупого француза”, но и русская физиономия выдает себя. Ну не написано ль у этого на лице, что он дурак, вот у этого мужика, а?“How do I know? Now there’ll be a hubbub among them all day. I like to stir up fools in every class of society. There’s another blockhead, that peasant there. You know, they say ‘there’s no one stupider than a stupid Frenchman,’ but a stupid Russian shows it in his face just as much. Can’t you see it all over his face that he is a fool, that peasant, eh?”
– Оставь его, Коля, пройдем мимо.“Let him alone, Kolya. Let’s go on.”
– Ни за что не оставлю, я теперь поехал. Эй, здравствуй, мужик!“Nothing could stop me, now I am once off. Hey, good morning, peasant!”
Дюжий мужик, медленно проходивший мимо и уже должно быть выпивший, с круглым простоватым лицом и с бородой с проседью, поднял голову и посмотрел на парнишку.A sturdy‐looking peasant, with a round, simple face and grizzled beard, who was walking by, raised his head and looked at the boy. He seemed not quite sober.
– Ну, здравствуй, коли не шутишь, – неторопливо проговорил он в ответ.“Good morning, if you are not laughing at me,” he said deliberately in reply.
– А коль шучу? – засмеялся Коля.“And if I am?” laughed Kolya.
– А шутишь, так и шути, бог с тобой. Ничего, это можно. Это всегда возможно, чтоб пошутить.“Well, a joke’s a joke. Laugh away. I don’t mind. There’s no harm in a joke.”
– Виноват, брат, пошутил.“I beg your pardon, brother, it was a joke.”
– Ну и бог те прости.“Well, God forgive you!”
– Ты-то прощаешь ли?“Do you forgive me, too?”
– Оченно прощаю. Ступай.“I quite forgive you. Go along.”
– Вишь ведь ты, да ты, пожалуй, мужик умный.“I say, you seem a clever peasant.”
– Умней тебя, – неожиданно и попрежнему важно ответил мужик.“Cleverer than you,” the peasant answered unexpectedly, with the same gravity.
– Вряд ли, – опешил несколько Коля.“I doubt it,” said Kolya, somewhat taken aback.
– Верно говорю.“It’s true, though.”
– А пожалуй, что и так.“Perhaps it is.”
– То-то, брат.“It is, brother.”
– Прощай, мужик.“Good‐by, peasant!”
– Прощай.“Good‐by!”
– Мужики бывают разные, – заметил Коля Смурову после некоторого молчания. – Почем же я знал, что нарвусь на умника. Я всегда готов признать ум в народе.“There are all sorts of peasants,” Kolya observed to Smurov after a brief silence. “How could I tell I had hit on a clever one? I am always ready to recognize intelligence in the peasantry.”
Вдали на соборных часах пробило половину двенадцатого. Мальчики заспешили, и остальной довольно еще длинный путь до жилища штабс-капитана Снегирева прошли быстро и почти уже не разговаривая. За двадцать шагов до дома Коля остановился и велел Смурову пойти вперед и вызвать ему сюда Карамазова.
Akirill.com
In the distance the cathedral clock struck half‐past eleven. The boys made haste and they walked as far as Captain Snegiryov’s lodging, a considerable distance, quickly and almost in silence. Twenty paces from the house Kolya stopped and told Smurov to go on ahead and ask Karamazov to come out to him.
– Надо предварительно обнюхаться, – заметил он Смурову.“One must sniff round a bit first,” he observed to Smurov.
– Да зачем вызывать, – возразил было Смуров, – войди и так, тебе ужасно обрадуются. А то что же на морозе знакомиться?“Why ask him to come out?” Smurov protested. “You go in; they will be awfully glad to see you. What’s the sense of making friends in the frost out here?”
– Это уж я знаю, зачем мне его надо сюда на мороз, – деспотически отрезал Коля (что ужасно любил делать с этими “маленькими”), и Смуров побежал исполнять приказание.“I know why I want to see him out here in the frost,” Kolya cut him short in the despotic tone he was fond of adopting with “small boys,” and Smurov ran to do his bidding.
IV. ЖУЧКА.Chapter IV. The Lost Dog
Коля с важною миной в лице прислонился к забору и стал ожидать появления Алеши. Да, с ним ему давно уже хотелось встретиться. Он много наслышался о нем от мальчиков, но до сих пор всегда наружно выказывал презрительно равнодушный вид, когда ему о нем говорили, даже “критиковал” Алешу, выслушивая то, что о нем ему передавали. Но про себя очень, очень хотел познакомиться: что-то было во всех выслушанных им рассказах об Алеше симпатическое и влекущее. Таким образом теперешняя минута была важная; во-первых, надо было себя в грязь лицом не ударить, показать независимость: “А то подумает, что мне тринадцать лет, и примет меня за такого же мальчишку, как и эти. И что ему эти мальчишки? Спрошу его, когда сойдусь. Скверно однако же то, что я такого маленького роста: Тузиков моложе меня, а на полголовы выше. Лицо у меня, впрочем, умное; я не хорош, я знаю, что я мерзок лицом, но лицо умное. Тоже надо не очень высказываться, а то сразу-то с объятиями, он и подумает… Тьфу какая будет мерзость, если подумает!..”Kolya leaned against the fence with an air of dignity, waiting for Alyosha to appear. Yes, he had long wanted to meet him. He had heard a great deal about him from the boys, but hitherto he had always maintained an appearance of disdainful indifference when he was mentioned, and he had even “criticized” what he heard about Alyosha. But secretly he had a great longing to make his acquaintance; there was something sympathetic and attractive in all he was told about Alyosha. So the present moment was important: to begin with, he had to show himself at his best, to show his independence, “Or he’ll think of me as thirteen and take me for a boy, like the rest of them. And what are these boys to him? I shall ask him when I get to know him. It’s a pity I am so short, though. Tuzikov is younger than I am, yet he is half a head taller. But I have a clever face. I am not good‐looking. I know I’m hideous, but I’ve a clever face. I mustn’t talk too freely; if I fall into his arms all at once, he may think—Tfoo! how horrible if he should think—!”
Так волновался Коля, изо всех сил стараясь принять самый независимый вид. Главное, его мучил маленький его рост, не столько “мерзкое” лицо, сколько рост. У него дома, в углу на стене, еще с прошлого года была сделана карандашем черточка, которою он отметил свой рост, и с тех пор каждые два месяца он с волнением подходил опять мериться: на сколько успел вырасти? Но увы! Вырастал он ужасно мало, и это приводило его порой просто в отчаяние. Что же до лица, то было оно вовсе не “мерзкое”, напротив, довольно миловидное, беленькое, бледненькое, с веснушками. Серые, небольшие, но живые глазки смотрели смело и часто загорались чувством. Скулы были несколько широки, губы маленькие, не очень толстые, но очень красные; нос маленький и решительно вздернутый: “совсем курносый, совсем курносый!” бормотал про себя Коля, когда смотрелся в зеркало, и всегда отходил от зеркала с негодованием. “Да вряд ли и лицо умное?” подумывал он иногда, даже сомневаясь и в этом. Впрочем не надо полагать, что забота о лице и о росте поглощала всю его душу. Напротив, как ни язвительны были минуты пред зеркалом, но он быстро забывал о них и даже надолго, “весь отдаваясь идеям и действительной жизни”, как определял он сам свою деятельность.Such were the thoughts that excited Kolya while he was doing his utmost to assume the most independent air. What distressed him most was his being so short; he did not mind so much his “hideous” face, as being so short. On the wall in a corner at home he had the year before made a pencil‐mark to show his height, and every two months since he anxiously measured himself against it to see how much he had gained. But alas! he grew very slowly, and this sometimes reduced him almost to despair. His face was in reality by no means “hideous”; on the contrary, it was rather attractive, with a fair, pale skin, freckled. His small, lively gray eyes had a fearless look, and often glowed with feeling. He had rather high cheekbones; small, very red, but not very thick, lips; his nose was small and unmistakably turned up. “I’ve a regular pug nose, a regular pug nose,” Kolya used to mutter to himself when he looked in the looking‐glass, and he always left it with indignation. “But perhaps I haven’t got a clever face?” he sometimes thought, doubtful even of that. But it must not be supposed that his mind was preoccupied with his face and his height. On the contrary, however bitter the moments before the looking‐glass were to him, he quickly forgot them, and forgot them for a long time, “abandoning himself entirely to ideas and to real life,” as he formulated it to himself.
Алеша появился скоро и спеша подошел к Коле; за несколько шагов еще тот разглядел, что у Алеши было какое-то совсем радостное лицо. “Неужели так рад мне?” с удовольствием подумал Коля. Здесь кстати заметим, что Алеша очень изменился с тех пор, как мы его оставили: он сбросил подрясник и носил теперь прекрасно сшитый сюртук, мягкую круглую шляпу и коротко обстриженные волосы. Все это очень его скрасило, и смотрел он совсем красавчиком. Миловидное лицо его имело всегда веселый вид, но веселость эта была какая-то тихая и спокойная. К удивлению Коли, Алеша вышел к нему в том, в чем сидел в комнате, без пальто, видно, что поспешил. Он прямо протянул Коле руку.Alyosha came out quickly and hastened up to Kolya. Before he reached him, Kolya could see that he looked delighted. “Can he be so glad to see me?” Kolya wondered, feeling pleased. We may note here, in passing, that Alyosha’s appearance had undergone a complete change since we saw him last. He had abandoned his cassock and was wearing now a well‐cut coat, a soft, round hat, and his hair had been cropped short. All this was very becoming to him, and he looked quite handsome. His charming face always had a good‐humored expression; but there was a gentleness and serenity in his good‐humor. To Kolya’s surprise, Alyosha came out to him just as he was, without an overcoat. He had evidently come in haste. He held out his hand to Kolya at once.
– Вот и вы наконец, как мы вас все ждали.“Here you are at last! How anxious we’ve been to see you!”
– Были причины, о которых сейчас узнаете. Во всяком случае рад познакомиться. Давно ждал случая и много слышал, – пробормотал, немного задыхаясь, Коля.“There were reasons which you shall know directly. Anyway, I am glad to make your acquaintance. I’ve long been hoping for an opportunity, and have heard a great deal about you,” Kolya muttered, a little breathless.
– Да мы с вами и без того бы познакомились, я сам о вас много слышал, но здесь-то, сюда-то вы запоздали.“We should have met anyway. I’ve heard a great deal about you, too; but you’ve been a long time coming here.”
– Скажите, как здесь?“Tell me, how are things going?”
– Илюша очень плох, он непременно умрет.“Ilusha is very ill. He is certainly dying.”
– Что вы! согласитесь, что медицина подлость, Карамазов, – с жаром воскликнул Коля.“How awful! You must admit that medicine is a fraud, Karamazov,” cried Kolya warmly.
– Илюша часто, очень часто поминал об вас, даже, знаете, во сне, в бреду. Видно, что вы ему очень, очень были дороги прежде… до того случая… с ножиком. Тут есть и еще причина… Скажите, это ваша собака?“Ilusha has mentioned you often, very often, even in his sleep, in delirium, you know. One can see that you used to be very, very dear to him … before the incident … with the knife…. Then there’s another reason…. Tell me, is that your dog?”
– Моя. Перезвон.“Yes, Perezvon.”
– А не Жучка? – жалостно поглядел Алеша в глаза Коле. – Та уже так и пропала?“Not Zhutchka?” Alyosha looked at Kolya with eyes full of pity. “Is she lost for ever?”
Akirill.com
– Знаю, что вам хотелось бы всем Жучку, слышал все-с, – загадочно усмехнулся Коля. – Слушайте, Карамазов, я вам объясню все дело, я главное с тем и пришел, для этого вас и вызвал, чтобы вам предварительно объяснить весь пасаж, прежде чем мы войдем, – оживленно начал он. – Видите, Карамазов, весной Илюша поступает в приготовительный класс: Ну, известно, наш приготовительный класс: мальчишки, детвор[AACUTE]. Илюшу тотчас же начали задирать. Я двумя классами выше и, разумеется, смотрю издали со стороны. Вижу, мальчик маленький, слабенький, но не подчиняется, даже с ними дерется, гордый, глазенки горят. Я люблю этаких. А они-то его пуще. Главное, у него тогда было платьишко скверное, штанишки на верх лезут, а сапоги каши просят. Они его и за это. Унижают. Нет, этого уж я не люблю, тотчас же заступился и экстрафеферу задал. Я ведь их бью, а они меня обожают, вы знаете ли это, Карамазов? – экспансивно похвастался Коля. – Да и вообще люблю детвору. У меня и теперь на шее дома два птенца сидят, даже сегодня меня задержали. Таким образом Илюшу перестали бить, и я взял его под мою протекцию. Вижу, мальчик гордый, это я вам говорю, что гордый, но кончил тем, что предался мне рабски, исполняет малейшие мои повеления, слушает меня как бога, лезет мне подражать. В антрактах между классами сейчас ко мне, и мы вместе с ним ходим. По воскресеньям тоже. У нас в гимназии смеются, когда старший сходится на такую ногу с маленьким, но это предрассудок. Такова моя фантазия, и баста, не правда ли? Я его учу, развиваю. – почему, скажите, я не могу его развивать, если он мне нравится? Ведь вот вы же, Карамазов, сошлись со всеми этими птенцами, значит, хотите действовать на молодое поколение, развивать, быть полезным? И признаюсь, эта черта в вашем характере, которую я узнал по наслышке, всего более заинтересовала меня. Впрочем к делу: примечаю, что в мальчике развивается какая-то чувствительность, сентиментальность, а я, знаете, решительный враг всяких телячьих нежностей, с самого моего рождения. И к тому же противоречия: горд, а мне предан рабски, – предан рабски, а вдруг засверкают глазенки и не хочет даже соглашаться со мной, спорит, на стену лезет. Я проводил иногда разные идеи: он не то что с идеями не согласен, а просто вижу, что он лично против меня бунтует, потому что я на его нежности отвечаю хладнокровием. И вот, чтоб его выдержать, я, чем он нежнее, тем становлюсь еще хладнокровнее, нарочно так поступаю, таково мое убеждение. Я имел в виду вышколить характер, выравнять, создать человека… ну и там… вы, разумеется, меня с полслова понимаете. Вдруг замечаю, он день, другой, третий смущен, скорбит, но уж не о нежностях, а о чем-то другом, сильнейшем, высшем. Думаю, что за трагедия? Наступаю на него и узнаю штуку: каким-то он образом сошелся с лакеем покойного отца вашего (который тогда еще был в живых) Смердяковым, а тот и научи его, дурачка, глупой шутке, т. е. зверской шутке, подлой шутке, – взять кусок хлеба, мякишу, воткнуть в него булавку и бросить какой-нибудь дворовой собаке, из таких, которые с голодуху кусок не жуя глотают, и посмотреть, что из этого выйдет. Вот и смастерили они такой кусок и бросили вот этой самой лохматой Жучке, о которой теперь такая история, одной дворовой собаке из такого двора, где ее просто не кормили, а она-то весь день на ветер лает. (Любите вы этот глупый лай. Карамазов? я терпеть не могу.) Так и бросилась, проглотила и завизжала, завертелась и пустилась бежать, бежит и все визжит, и исчезла, – так мне описывал сам Илюша. Признается мне, а сам плачет-плачет, обнимает меня, сотрясается: “Бежит и визжит, бежит и визжит” – только это и повторяет, поразила его эта картина. Ну, вижу, угрызения совести. Я принял серьезно. Мне, главное, и за прежнее хотелось его прошколить, так что, признаюсь, я тут схитрил. притворился, что в таком негодовании, какого может и не было у меня вовсе; “Ты, говорю, сделал низкий поступок, ты подлец, я конечно не разглашу, но пока прерываю с тобою сношения. Дело это обдумаю, и дам тебе знать через Смурова (вот этого самого мальчика, который теперь со мной пришел и который всегда мне был предан): буду ли продолжать с тобою впредь отношения или брошу тебя навеки как подлеца”. Это страшно его поразило. Я, признаюсь, тогда же почувствовал, что может быть слишком строго отнесся, но что делать, такова была моя тогдашняя мысль. День спустя посылаю к нему Смурова и чрез него передаю, что я с ним больше “не говорю”, то есть это так у нас называется, когда два товарища прерывают между собою сношения. Тайна в том, что я хотел его выдержать на фербанте всего только несколько дней, а там, видя раскаяние, опять протянуть ему руку. Это было твердое мое намерение. Но что же вы думаете: выслушал он Смурова, и вдруг у него засверкали глаза: “передай, закричал он, – от меня Красоткину, что я всем собакам буду теперь куски с булавками кидать, всем, всем!” “А, думаю, вольный душок завелся, его надо выкурить”, и стал ему выказывать полное презрение, при всякой встрече отвертываюсь или иронически улыбаюсь. И вдруг тут происходит этот случай с его отцом, помните, мочалка-то? Поймите, что он таким образом уже предварительно приготовлен был к страшному раздражению. Мальчики, видя, что я его оставил, накинулись на него, дразнят: “мочалка, мочалка”. Вот тут-то у них и начались баталии, о которых я страшно сожалею, потому что его кажется очень больно тогда раз избили. Вот раз он бросается на всех на дворе, когда выходили из классов, а я как раз стою в десяти шагах и смотрю на него. И клянусь, я не помню, чтоб я тогда смеялся, напротив, мне тогда очень, очень стало жалко его, и еще миг, и я бы бросился его защищать. Но он вдруг встретил мой взгляд: что ему показалось – не знаю, но он выхватил перочинный ножик, бросился на меня и ткнул мне его в бедро, вот тут, у правой ноги. Я не двинулся, я, признаюсь, иногда бываю храбр, Карамазов, я только посмотрел с презрением, как бы говоря взглядом: “Не хочешь ли мол еще, за всю мою дружбу, так я к твоим услугам”. Но он другой раз не пырнул, он не выдержал, он сам испугался, бросил ножик, заплакал в голос и пустился бежать. Я, разумеется, не фискалил и приказал всем молчать, чтобы не дошло до начальства, даже матери сказал, только когда все зажило, да и ранка была пустая, царапина. Потом слышу, в тот же день он бросался камнями и вам палец укусил, – но понимаете, в каком он был состоянии! Ну что делать, я сделал глупо: когда он заболел, я не пошел его простить, то есть помириться, теперь раскаиваюсь. Но тут уж у меня явились особые цели. Ну вот и вся история… только, кажется, я сделал глупо…“I know you would all like it to be Zhutchka. I’ve heard all about it.” Kolya smiled mysteriously. “Listen, Karamazov, I’ll tell you all about it. That’s what I came for; that’s what I asked you to come out here for, to explain the whole episode to you before we go in,” he began with animation. “You see, Karamazov, Ilusha came into the preparatory class last spring. Well, you know what our preparatory class is—a lot of small boys. They began teasing Ilusha at once. I am two classes higher up, and, of course, I only look on at them from a distance. I saw the boy was weak and small, but he wouldn’t give in to them; he fought with them. I saw he was proud, and his eyes were full of fire. I like children like that. And they teased him all the more. The worst of it was he was horribly dressed at the time, his breeches were too small for him, and there were holes in his boots. They worried him about it; they jeered at him. That I can’t stand. I stood up for him at once, and gave it to them hot. I beat them, but they adore me, do you know, Karamazov?” Kolya boasted impulsively; “but I am always fond of children. I’ve two chickens in my hands at home now—that’s what detained me to‐day. So they left off beating Ilusha and I took him under my protection. I saw the boy was proud. I tell you that, the boy was proud; but in the end he became slavishly devoted to me: he did my slightest bidding, obeyed me as though I were God, tried to copy me. In the intervals between the classes he used to run to me at once, and I’d go about with him. On Sundays, too. They always laugh when an older boy makes friends with a younger one like that; but that’s a prejudice. If it’s my fancy, that’s enough. I am teaching him, developing him. Why shouldn’t I develop him if I like him? Here you, Karamazov, have taken up with all these nestlings. I see you want to influence the younger generation—to develop them, to be of use to them, and I assure you this trait in your character, which I knew by hearsay, attracted me more than anything. Let us get to the point, though. I noticed that there was a sort of softness and sentimentality coming over the boy, and you know I have a positive hatred of this sheepish sentimentality, and I have had it from a baby. There were contradictions in him, too: he was proud, but he was slavishly devoted to me, and yet all at once his eyes would flash and he’d refuse to agree with me; he’d argue, fly into a rage. I used sometimes to propound certain ideas; I could see that it was not so much that he disagreed with the ideas, but that he was simply rebelling against me, because I was cool in responding to his endearments. And so, in order to train him properly, the tenderer he was, the colder I became. I did it on purpose: that was my idea. My object was to form his character, to lick him into shape, to make a man of him … and besides … no doubt, you understand me at a word. Suddenly I noticed for three days in succession he was downcast and dejected, not because of my coldness, but for something else, something more important. I wondered what the tragedy was. I have pumped him and found out that he had somehow got to know Smerdyakov, who was footman to your late father—it was before his death, of course—and he taught the little fool a silly trick—that is, a brutal, nasty trick. He told him to take a piece of bread, to stick a pin in it, and throw it to one of those hungry dogs who snap up anything without biting it, and then to watch and see what would happen. So they prepared a piece of bread like that and threw it to Zhutchka, that shaggy dog there’s been such a fuss about. The people of the house it belonged to never fed it at all, though it barked all day. (Do you like that stupid barking, Karamazov? I can’t stand it.) So it rushed at the bread, swallowed it, and began to squeal; it turned round and round and ran away, squealing as it ran out of sight. That was Ilusha’s own account of it. He confessed it to me, and cried bitterly. He hugged me, shaking all over. He kept on repeating ‘He ran away squealing’: the sight of that haunted him. He was tormented by remorse, I could see that. I took it seriously. I determined to give him a lesson for other things as well. So I must confess I wasn’t quite straightforward, and pretended to be more indignant perhaps than I was. ‘You’ve done a nasty thing,’ I said, ‘you are a scoundrel. I won’t tell of it, of course, but I shall have nothing more to do with you for a time. I’ll think it over and let you know through Smurov’—that’s the boy who’s just come with me; he’s always ready to do anything for me—‘whether I will have anything to do with you in the future or whether I give you up for good as a scoundrel.’ He was tremendously upset. I must own I felt I’d gone too far as I spoke, but there was no help for it. I did what I thought best at the time. A day or two after, I sent Smurov to tell him that I would not speak to him again. That’s what we call it when two schoolfellows refuse to have anything more to do with one another. Secretly I only meant to send him to Coventry for a few days and then, if I saw signs of repentance, to hold out my hand to him again. That was my intention. But what do you think happened? He heard Smurov’s message, his eyes flashed. ‘Tell Krassotkin from me,’ he cried, ‘that I will throw bread with pins to all the dogs—all—all of them!’ ‘So he’s going in for a little temper. We must smoke it out of him.’ And I began to treat him with contempt; whenever I met him I turned away or smiled sarcastically. And just then that affair with his father happened. You remember? You must realize that he was fearfully worked up by what had happened already. The boys, seeing I’d given him up, set on him and taunted him, shouting, ‘Wisp of tow, wisp of tow!’ And he had soon regular skirmishes with them, which I am very sorry for. They seem to have given him one very bad beating. One day he flew at them all as they were coming out of school. I stood a few yards off, looking on. And, I swear, I don’t remember that I laughed; it was quite the other way, I felt awfully sorry for him, in another minute I would have run up to take his part. But he suddenly met my eyes. I don’t know what he fancied; but he pulled out a penknife, rushed at me, and struck at my thigh, here in my right leg. I didn’t move. I don’t mind owning I am plucky sometimes, Karamazov. I simply looked at him contemptuously, as though to say, ‘This is how you repay all my kindness! Do it again, if you like, I’m at your service.’ But he didn’t stab me again; he broke down, he was frightened at what he had done, he threw away the knife, burst out crying, and ran away. I did not sneak on him, of course, and I made them all keep quiet, so it shouldn’t come to the ears of the masters. I didn’t even tell my mother till it had healed up. And the wound was a mere scratch. And then I heard that the same day he’d been throwing stones and had bitten your finger—but you understand now what a state he was in! Well, it can’t be helped: it was stupid of me not to come and forgive him—that is, to make it up with him—when he was taken ill. I am sorry for it now. But I had a special reason. So now I’ve told you all about it … but I’m afraid it was stupid of me.”
– Ах, как это жаль, – воскликнул с волнением Алеша, – что я не знал ваших этих с ним отношений раньше, а то бы я сам давно уже пришел к вам вас просить пойти к нему со мной вместе. Верите ли, в жару, в болезни, он бредил вами. Я и не знал, как вы ему дороги! И неужели, неужели вы так и не отыскали эту Жучку? Отец и все мальчики по всему городу разыскивали. Верите ли, он, больной, в слезах, три раза при мне уж повторял отцу: “Это оттого я болен, папа, что я Жучку тогда убил, это меня бог наказал”: не собьешь его с этой мысли! И если бы только достали теперь эту Жучку и показали, что она не умерла, а живая, то кажется он бы воскрес от радости. Все мы на вас надеялись.“Oh, what a pity,” exclaimed Alyosha, with feeling, “that I didn’t know before what terms you were on with him, or I’d have come to you long ago to beg you to go to him with me. Would you believe it, when he was feverish he talked about you in delirium. I didn’t know how much you were to him! And you’ve really not succeeded in finding that dog? His father and the boys have been hunting all over the town for it. Would you believe it, since he’s been ill, I’ve three times heard him repeat with tears, ‘It’s because I killed Zhutchka, father, that I am ill now. God is punishing me for it.’ He can’t get that idea out of his head. And if the dog were found and proved to be alive, one might almost fancy the joy would cure him. We have all rested our hopes on you.”
– Скажите, с какой же стати надеялись, что я отыщу Жучку, то-есть что именно я отыщу? – с чрезвычайным любопытством спросил Коля, – почему именно на меня рассчитывали, а не на другого?“Tell me, what made you hope that I should be the one to find him?” Kolya asked, with great curiosity. “Why did you reckon on me rather than any one else?”
– Какой-то слух был, что вы ее отыскиваете, и что когда отыщете ее, то приведете. Смуров что-то говорил в этом роде. Мы, главное, все стараемся уверить, что Жучка жива, что ее где-то видели. Мальчики ему живого зайчика откуда-то достали, только он посмотрел, чуть-чуть улыбнулся и попросил, чтобы выпустили его в поле. Так мы и сделали. Сию минуту отец воротился и ему щенка меделянского принес, тоже достал откуда-то, думал этим утешить, только хуже еще кажется вышло…“There was a report that you were looking for the dog, and that you would bring it when you’d found it. Smurov said something of the sort. We’ve all been trying to persuade Ilusha that the dog is alive, that it’s been seen. The boys brought him a live hare; he just looked at it, with a faint smile, and asked them to set it free in the fields. And so we did. His father has just this moment come back, bringing him a mastiff pup, hoping to comfort him with that; but I think it only makes it worse.”
– Еще скажите, Карамазов: что такое этот отец? Я его знаю, но что он такое по вашему определению: шут, паяц?“Tell me, Karamazov, what sort of man is the father? I know him, but what do you make of him—a mountebank, a buffoon?”
– Ах нет, есть люди глубоко чувствующие, но как-то придавленные. Шутовство у них в роде злобной иронии на тех, которым в глаза они не смеют сказать правды от долговременной унизительной робости пред ними. Поверьте, Красоткин, что такое шутовство чрезвычайно иногда трагично. У него все теперь, все на земле совокупилось в Илюше, и умри Илюша, он или с ума сойдет с горя, или лишит себя жизни. Я почти убежден в этом, когда теперь на него смотрю!“Oh, no; there are people of deep feeling who have been somehow crushed. Buffoonery in them is a form of resentful irony against those to whom they daren’t speak the truth, from having been for years humiliated and intimidated by them. Believe me, Krassotkin, that sort of buffoonery is sometimes tragic in the extreme. His whole life now is centered in Ilusha, and if Ilusha dies, he will either go mad with grief or kill himself. I feel almost certain of that when I look at him now.”
– Я вас понимаю, Карамазов, я вижу, вы знаете человека, – прибавил проникновенно Коля.“I understand you, Karamazov. I see you understand human nature,” Kolya added, with feeling.
– А я, как увидал вас с собакой, так и подумал, что вы это привели ту самую Жучку.“And as soon as I saw you with a dog, I thought it was Zhutchka you were bringing.”
– Подождите, Карамазов, может быть мы ее и отыщем, а эта – это Перезвон. Я впущу ее теперь в комнату и может быть развеселю Илюшу побольше, чем меделянским щенком. Подождите, Карамазов, вы кой-что сейчас узнаете. Ах, боже мой, что ж я вас держу! – вскричал вдруг стремительно Коля. – Вы в одном сюртучке на таком холоде, а я вас задерживаю; видите, видите, какой я эгоист! О, все мы эгоисты, Карамазов!“Wait a bit, Karamazov, perhaps we shall find it yet; but this is Perezvon. I’ll let him go in now and perhaps it will amuse Ilusha more than the mastiff pup. Wait a bit, Karamazov, you will know something in a minute. But, I say, I am keeping you here!” Kolya cried suddenly. “You’ve no overcoat on in this bitter cold. You see what an egoist I am. Oh, we are all egoists, Karamazov!”
< < < > > >
Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение
https://www.Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.

Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles