Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского
| Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского | The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky |
| ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. | Part IV |
| КНИГА ДЕСЯТАЯ. | Book X |
| < < < | > > > |
| Глава IV | Chapter IV |
| – Не беспокойтесь, правда, холодно, но я не простудлив. Пойдемте однако же. Кстати: как ваше имя, я знаю, что Коля, а дальше? | “Don’t trouble; it is cold, but I don’t often catch cold. Let us go in, though, and, by the way, what is your name? I know you are called Kolya, but what else?” |
| – Николай, Николай Иванов Красоткин, или как говорят по-казенному: сын Красоткин, – чему-то засмеялся Коля, но вдруг прибавил: | “Nikolay—Nikolay Ivanovitch Krassotkin, or, as they say in official documents, ‘Krassotkin son.’ ” Kolya laughed for some reason, but added suddenly, |
| – Я, разумеется, ненавижу мое имя Николай. | “Of course I hate my name Nikolay.” |
| – Почему же? | “Why so?” |
| – Тривиально, казенно… | “It’s so trivial, so ordinary.” |
| – Вам тринадцатый год? – спросил Алеша. | “You are thirteen?” asked Alyosha. |
| – То-есть четырнадцатый, через две недели четырнадцать, весьма скоро. Признаюсь пред вами заранее в одной слабости, Карамазов, это уж так пред вами, для первого знакомства, чтобы вы сразу увидели всю мою натуру: я ненавижу, когда меня спрашивают про мои года, более чем ненавижу… и наконец… про меня например есть клевета, что я на прошлой неделе с приготовительными в разбойники играл. То, что я играл – это действительность, но что я для себя играл, для доставления себе самому удовольствия, то это решительно клевета. Я имею основание думать, что до вас это дошло, но я не для себя играл, а для детворы играл, потому что они ничего без меня не умели выдумать. И вот у нас всегда вздор распустят. Это город сплетен, уверяю вас. | “No, fourteen—that is, I shall be fourteen very soon, in a fortnight. I’ll confess one weakness of mine, Karamazov, just to you, since it’s our first meeting, so that you may understand my character at once. I hate being asked my age, more than that … and in fact … there’s a libelous story going about me, that last week I played robbers with the preparatory boys. It’s a fact that I did play with them, but it’s a perfect libel to say I did it for my own amusement. I have reasons for believing that you’ve heard the story; but I wasn’t playing for my own amusement, it was for the sake of the children, because they couldn’t think of anything to do by themselves. But they’ve always got some silly tale. This is an awful town for gossip, I can tell you.” |
| – А хоть бы и для своего удовольствия играли, что ж тут такого? | “But what if you had been playing for your own amusement, what’s the harm?” |
| – Ну для себя… Не станете же вы в лошадки играть? | “Come, I say, for my own amusement! You don’t play horses, do you?” |
| – А вы рассуждайте так, – улыбнулся Алеша: – в театр, например, ездят же взрослые, а в театре тоже представляют приключения всяких героев, иногда тоже с разбойниками и с войной, – так разве это не то же самое, в своем, разумеется, роде? А игра в войну у молодых людей, в рекреационное время, или там в разбойники, – это ведь тоже зарождающееся искусство, зарождающаяся потребность искусства в юной душе, и эти игры иногда даже сочиняются складнее, чем представления на театре, только в том разница, что в театр ездят смотреть актеров, а тут молодежь сами актеры. Но это только естественно. | “But you must look at it like this,” said Alyosha, smiling. “Grown‐up people go to the theater and there the adventures of all sorts of heroes are represented—sometimes there are robbers and battles, too—and isn’t that just the same thing, in a different form, of course? And young people’s games of soldiers or robbers in their playtime are also art in its first stage. You know, they spring from the growing artistic instincts of the young. And sometimes these games are much better than performances in the theater, the only difference is that people go there to look at the actors, while in these games the young people are the actors themselves. But that’s only natural.” Akirill.com |
| – Вы так думаете? Таково ваше убеждение? – пристально смотрел на негр Коля. – Знаете, вы довольно любопытную мысль сказали; я теперь приду домой и шевельну мозгами на этот счет. Признаюсь, я так и ждал, что от вас можно кой-чему поучиться. Я пришел у вас учиться, Карамазов, – проникновенным и экспансивным голосом заключил Коля. | “You think so? Is that your idea?” Kolya looked at him intently. “Oh, you know, that’s rather an interesting view. When I go home, I’ll think it over. I’ll admit I thought I might learn something from you. I’ve come to learn of you, Karamazov,” Kolya concluded, in a voice full of spontaneous feeling. |
| – А я у вас, – улыбнулся Алеша, пожав ему руку. Коля был чрезвычайно доволен Алешей. Его поразило то, что с ним он в высшей степени на ровной ноге, и что тот говорит с ним как с “самым большим”. | “And I of you,” said Alyosha, smiling and pressing his hand. Kolya was much pleased with Alyosha. What struck him most was that he treated him exactly like an equal and that he talked to him just as if he were “quite grown up.” |
| – Я вам сейчас один фортель покажу, Карамазов, тоже одно театральное представление, – нервно засмеялся он, – я с тем и пришел. | “I’ll show you something directly, Karamazov; it’s a theatrical performance, too,” he said, laughing nervously. “That’s why I’ve come.” |
| – Зайдем сначала налево к хозяевам, там все ваши свои пальто оставляют, потому что в комнате тесно и жарко. | “Let us go first to the people of the house, on the left. All the boys leave their coats in there, because the room is small and hot.” |
| – О, ведь я на мгновение, я войду и просижу в пальто. Перезвон останется здесь в сенях и умрет: “иси, Перезвон, куш и умри!” – видите, он и умер. А я сначала войду, высмотрю обстановку, и потом, когда надо будет, свистну: иси, Перезвон! и вы увидите, он тотчас же влетит как угорелый. Только надо, чтобы Смуров не забыл отворить в то мгновение дверь. Уж я распоряжусь, и вы увидите фортель… | “Oh, I’m only coming in for a minute. I’ll keep on my overcoat. Perezvon will stay here in the passage and be dead. Ici, Perezvon, lie down and be dead! You see how he’s dead. I’ll go in first and explore, then I’ll whistle to him when I think fit, and you’ll see, he’ll dash in like mad. Only Smurov must not forget to open the door at the moment. I’ll arrange it all and you’ll see something.” |
| V. У ИЛЮШИНОЙ ПОСТЕЛЬКИ. | Chapter V. By Ilusha’s Bedside |
| В знакомой уже нам комнате, в которой обитало семейство известного нам отставного штабс-капитана Снегирева, было в эту минуту и душно и тесно от многочисленной набравшейся публики. Несколько мальчиков сидели в этот раз у Илюши, и хоть все они готовы были, как и Смуров, отрицать, что помирил и свел их с Илюшей Алеша, но это было так. Все искусство его в этом случае состояло в том, что свел он их с Илюшей, одного за другим, без “телячьих нежностей”, а совсем как бы не нарочно и нечаянно. Илюше же это принесло огромное облегчение в его страданиях. Увидев почти нежную дружбу и участие к себе всех этих мальчиков, прежних врагов своих, он был очень тронут. Одного только Красоткина не доставало, и это лежало на его сердце страшным гнетом. Если было в горьких воспоминаниях Илюшечки нечто самое горьчайшее, то это именно весь этот эпизод с Красоткиным, бывшим единственным другом его и защитником, на которого он бросился тогда с ножиком. Так думал и умненький мальчик Смуров (первый пришедший помириться с Илюшей). Но сам Красоткин, когда Смуров отдаленно сообщил ему, что Алеша хочет к нему придти “по одному делу”, тотчас же оборвал и отрезал подход, поручив Смурову немедленно сообщить “Карамазову”, что он сам знает, как поступать, что советов ни от кого не просит, и что, если пойдет к больному, то сам знает, когда пойти, потому что у него “свой расчет”. Это было еще недели за две до этого воскресенья. Вот почему Алеша и не пошел к нему сам, как намеревался. Впрочем, он хоть и подождал, но однако же послал Смурова к Красоткину еще раз и еще раз. Но в оба эти раза Красоткин ответил уже самым нетерпеливым и резким отказом, передав Алеше, что, если тот придет за ним сам, то он за это никогда не пойдет к Илюше, и чтоб ему больше не надоедали. Даже до самого этого последнего дня сам Смуров не знал, что Коля решил отправиться к Илюше в это утро, и только накануне вечером, прощаясь со Смуровым, Коля вдруг резко объявил ему, чтоб он ждал его завтра утром дома, потому что пойдет вместе с ним к Снегиревым, но чтобы не смел однако же никого уведомлять о его прибытии, так как он хочет придти нечаянно. Смуров послушался. Мечта же о том, что он приведет пропавшую Жучку, явилась у Смурова на основании раз брошенных мельком слов Красоткиным, что “ослы они все, коли не могут отыскать собаку, если только она жива”. Когда же Смуров робко, выждав время, намекнул о своей догадке насчет собаки Красоткину, тот вдруг ужасно озлился: “что я за осел, чтоб искать чужих собак по всему городу, когда у меня свой Перезвон? И можно ли мечтать, чтобы собака, проглотившая булавку, осталась жива? Телячьи нежности, больше ничего!” | The room inhabited by the family of the retired captain Snegiryov is already familiar to the reader. It was close and crowded at that moment with a number of visitors. Several boys were sitting with Ilusha, and though all of them, like Smurov, were prepared to deny that it was Alyosha who had brought them and reconciled them with Ilusha, it was really the fact. All the art he had used had been to take them, one by one, to Ilusha, without “sheepish sentimentality,” appearing to do so casually and without design. It was a great consolation to Ilusha in his suffering. He was greatly touched by seeing the almost tender affection and sympathy shown him by these boys, who had been his enemies. Krassotkin was the only one missing and his absence was a heavy load on Ilusha’s heart. Perhaps the bitterest of all his bitter memories was his stabbing Krassotkin, who had been his one friend and protector. Clever little Smurov, who was the first to make it up with Ilusha, thought it was so. But when Smurov hinted to Krassotkin that Alyosha wanted to come and see him about something, the latter cut him short, bidding Smurov tell “Karamazov” at once that he knew best what to do, that he wanted no one’s advice, and that, if he went to see Ilusha, he would choose his own time for he had “his own reasons.” That was a fortnight before this Sunday. That was why Alyosha had not been to see him, as he had meant to. But though he waited, he sent Smurov to him twice again. Both times Krassotkin met him with a curt, impatient refusal, sending Alyosha a message not to bother him any more, that if he came himself, he, Krassotkin, would not go to Ilusha at all. Up to the very last day, Smurov did not know that Kolya meant to go to Ilusha that morning, and only the evening before, as he parted from Smurov, Kolya abruptly told him to wait at home for him next morning, for he would go with him to the Snegiryovs’, but warned him on no account to say he was coming, as he wanted to drop in casually. Smurov obeyed. Smurov’s fancy that Kolya would bring back the lost dog was based on the words Kolya had dropped that “they must be asses not to find the dog, if it was alive.” When Smurov, waiting for an opportunity, timidly hinted at his guess about the dog, Krassotkin flew into a violent rage. “I’m not such an ass as to go hunting about the town for other people’s dogs when I’ve got a dog of my own! And how can you imagine a dog could be alive after swallowing a pin? Sheepish sentimentality, that’s what it is!” |
| Между тем Илюша уже недели две как почти не сходил с своей постельки, в углу, у образов. В классы же не ходил с самого того случая, когда встретился с Алешей и укусил ему палец. Впрочем, он с того же дня и захворал, хотя еще с месяц мог кое-как ходить изредка по комнате и в сенях, изредка вставая с постельки. Наконец совсем обессилел, так что без помощи отца не мог двигаться. Отец трепетал над ним, перестал даже совсем пить, почти обезумел от страха, что умрет его мальчик, и часто, особенно после того, как проведет бывало его по комнате под руку и уложит опять в постельку, – вдруг выбегал в сени, в темный угол, и, прислонившись лбом к стене, начинал рыдать каким-то заливчатым, сотрясающимся плачем, давя свой голос, чтобы рыданий его не было слышно у Илюшечки. | For the last fortnight Ilusha had not left his little bed under the ikons in the corner. He had not been to school since the day he met Alyosha and bit his finger. He was taken ill the same day, though for a month afterwards he was sometimes able to get up and walk about the room and passage. But latterly he had become so weak that he could not move without help from his father. His father was terribly concerned about him. He even gave up drinking and was almost crazy with terror that his boy would die. And often, especially after leading him round the room on his arm and putting him back to bed, he would run to a dark corner in the passage and, leaning his head against the wall, he would break into paroxysms of violent weeping, stifling his sobs that they might not be heard by Ilusha. |
| Возвращаясь же в комнату, начинал обыкновенно чем-нибудь развлекать и утешать своего дорогого мальчика, рассказывал ему сказки, смешные анекдоты, или представлял из себя разных смешных людей, которых ему удавалось встречать, даже подражал животным, как они смешно воют или кричат. Но Илюша очень не любил, когда отец коверкался и представлял из себя шута. Мальчик хоть и старался не показывать, что ему это неприятно, но с болью сердца сознавал, что отец в обществе унижен, и всегда, неотвязно, вспоминал о “мочалке” и о том “страшном дне”. Ниночка, безногая, тихая и кроткая сестра Илюшечки, тоже не любила, когда отец коверкался (что же до Варвары Николаевны, то она давно уже отправилась в Петербург слушать курсы), зато полоумная маменька очень забавлялась и от всего сердца смеялась, когда ее супруг начнет бывало что-нибудь представлять или выделывать какие-нибудь смешные жесты. Этим только ее и можно было утешить, во все же остальное время она беспрерывно брюзжала и плакалась, что теперь все ее забыли, что ее никто не уважает, что ее обижают и пр. и пр. Но в самые последние дни и она вдруг как бы вся переменилась. Она часто начала смотреть в уголок на Илюшу и стала задумываться. Стала гораздо молчаливее, притихла и, если принималась плакать, то тихо, чтобы не слыхали. Штабс-капитан с горьким недоумением заметил эту в ней перемену. Посещения мальчиков ей сначала не понравились и только сердили ее, но потом веселые крики и рассказы детей стали развлекать и ее и до того под конец ей понравились, что, перестань ходить эти мальчики, она бы затосковала ужасно. Когда дети что рассказывали или начинали играть, она смеялась и хлопала в ладошки. Иных подзывала к себе и целовала. Мальчика Смурова полюбила особенно. Что же до штабс-капитана, то появление в его квартире детей, приходивших веселить Илюшу, наполнило душу его с самого начала восторженною радостью и даже надеждой, что Илюша перестанет теперь тосковать и может быть оттого скорее выздоровеет. Он ни одной минуты, до самого последнего времени, не сомневался, несмотря на весь свой страх за Илюшу, что его мальчик вдруг выздоровеет. Он встречал маленьких гостей с благоговением, ходил около них, услуживал, готов был их на себе возить, и даже впрямь начал было возить, но Илюше эти игры не понравились, и были оставлены. Стал для них покупать гостинцев, пряничков, орешков, устраивал чай, намазывал бутерброды. Надо заметить, что во все это время деньги у него не переводились. Тогдашние двести рублей от Катерины Ивановны он принял точь-в-точь по предсказанию Алеши. А потом Катерина Ивановна, разузнав подробнее об их обстоятельствах и о болезни Илюши, сама посетила их квартиру, познакомилась со всем семейством и даже сумела очаровать полоумную штабс-капитаншу. С тех пор рука ее не оскудевала, а сам штабс-капитан, подавленный ужасом при мысли, что умрет его мальчик, забыл свой прежний гонор и смиренно принимал подаяние. Все это время доктор Герценштубе, по приглашению Катерины Ивановны, ездил постоянно и аккуратно через день к больному, но толку от его посещений выходило мало, а пачкал он его лекарствами ужасно. Но зато в этот день, т. е. в это воскресенье утром у штабс-капитана ждали одного нового доктора, приезжего из Москвы и считавшегося в Москве знаменитостью. Его нарочно выписала и пригласила из Москвы Катерина Ивановна за большие деньги, – не для Илюшечки, а для другой одной цели, о которой будет сказано ниже и в своем месте, но уж так как он прибыл, то и попросила его навестить и Илюшечку, о чем штабс-капитан был заранее предуведомлен. О прибытии же Коли Красоткина он не имел никакого предчувствия, хотя уже давно желал, чтобы пришел наконец этот мальчик, по котором так мучился его Илюшечка. В то самое мгновение, когда Красоткин отворил дверь и появился в комнате, все, штабс-капитан и мальчики, столпились около постельки больного и рассматривали только что принесенного крошечного меделянского щенка, вчера только родившегося, но еще за неделю заказанного штабс-капитаном, чтобы развлечь и утешить Илюшечку, все тосковавшего об исчезнувшей и конечно уже погибшей Жучке. Но Илюша, уже слышавший и знавший еще за три дня, что ему подарят маленькую собачку и не простую, а настоящую меделянскую (что конечно было ужасно важно), хотя и показывал из тонкого и деликатного чувства, что рад подарку, но все, и отец и мальчики, ясно увидели, что новая собачка может быть только еще сильнее шевельнула в его сердечке воспоминание о несчастной им замученной Жучке. Щеночек лежал и копошился подле него, и он, болезненно улыбаясь, гладил его своею тоненькою, бледненькою, высохшею ручкой; даже видно было, что собачка ему понравилась, но… Жучки все же не было, все же это не Жучка, а вот если бы Жучка и щеночек вместе, тогда бы было полное счастие! | Returning to the room, he would usually begin doing something to amuse and comfort his precious boy; he would tell him stories, funny anecdotes, or would mimic comic people he had happened to meet, even imitate the howls and cries of animals. But Ilusha could not bear to see his father fooling and playing the buffoon. Though the boy tried not to show how he disliked it, he saw with an aching heart that his father was an object of contempt, and he was continually haunted by the memory of the “wisp of tow” and that “terrible day.” Nina, Ilusha’s gentle, crippled sister, did not like her father’s buffoonery either (Varvara had been gone for some time past to Petersburg to study at the university). But the half‐imbecile mother was greatly diverted and laughed heartily when her husband began capering about or performing something. It was the only way she could be amused; all the rest of the time she was grumbling and complaining that now every one had forgotten her, that no one treated her with respect, that she was slighted, and so on. But during the last few days she had completely changed. She began looking constantly at Ilusha’s bed in the corner and seemed lost in thought. She was more silent, quieter, and, if she cried, she cried quietly so as not to be heard. The captain noticed the change in her with mournful perplexity. The boys’ visits at first only angered her, but later on their merry shouts and stories began to divert her, and at last she liked them so much that, if the boys had given up coming, she would have felt dreary without them. When the children told some story or played a game, she laughed and clapped her hands. She called some of them to her and kissed them. She was particularly fond of Smurov. As for the captain, the presence in his room of the children, who came to cheer up Ilusha, filled his heart from the first with ecstatic joy. He even hoped that Ilusha would now get over his depression, and that that would hasten his recovery. In spite of his alarm about Ilusha, he had not, till lately, felt one minute’s doubt of his boy’s ultimate recovery. He met his little visitors with homage, waited upon them hand and foot; he was ready to be their horse and even began letting them ride on his back, but Ilusha did not like the game and it was given up. He began buying little things for them, gingerbread and nuts, gave them tea and cut them sandwiches. It must be noted that all this time he had plenty of money. He had taken the two hundred roubles from Katerina Ivanovna just as Alyosha had predicted he would. And afterwards Katerina Ivanovna, learning more about their circumstances and Ilusha’s illness, visited them herself, made the acquaintance of the family, and succeeded in fascinating the half‐ imbecile mother. Since then she had been lavish in helping them, and the captain, terror‐stricken at the thought that his boy might be dying, forgot his pride and humbly accepted her assistance. All this time Doctor Herzenstube, who was called in by Katerina Ivanovna, came punctually every other day, but little was gained by his visits and he dosed the invalid mercilessly. But on that Sunday morning a new doctor was expected, who had come from Moscow, where he had a great reputation. Katerina Ivanovna had sent for him from Moscow at great expense, not expressly for Ilusha, but for another object of which more will be said in its place hereafter. But, as he had come, she had asked him to see Ilusha as well, and the captain had been told to expect him. He hadn’t the slightest idea that Kolya Krassotkin was coming, though he had long wished for a visit from the boy for whom Ilusha was fretting. At the moment when Krassotkin opened the door and came into the room, the captain and all the boys were round Ilusha’s bed, looking at a tiny mastiff pup, which had only been born the day before, though the captain had bespoken it a week ago to comfort and amuse Ilusha, who was still fretting over the lost and probably dead Zhutchka. Ilusha, who had heard three days before that he was to be presented with a puppy, not an ordinary puppy, but a pedigree mastiff (a very important point, of course), tried from delicacy of feeling to pretend that he was pleased. But his father and the boys could not help seeing that the puppy only served to recall to his little heart the thought of the unhappy dog he had killed. The puppy lay beside him feebly moving and he, smiling sadly, stroked it with his thin, pale, wasted hand. Clearly he liked the puppy, but … it wasn’t Zhutchka; if he could have had Zhutchka and the puppy, too, then he would have been completely happy. |
| – Красоткин! – крикнул вдруг один из мальчиков, первый завидевший вошедшего Колю. Произошло видимое волнение, мальчики расступились и стали по обе стороны постельки, так что вдруг открыли всего Илюшечку. Штабс-капитан стремительно бросился на встречу Коле. | “Krassotkin!” cried one of the boys suddenly. He was the first to see him come in. Krassotkin’s entrance made a general sensation; the boys moved away and stood on each side of the bed, so that he could get a full view of Ilusha. The captain ran eagerly to meet Kolya. |
| – Пожалуйте, пожалуйте… дорогой гость! – залепетал он ему, – Илюшечка, господин Красоткин к тебе пожаловал… | “Please come in … you are welcome!” he said hurriedly. “Ilusha, Mr. Krassotkin has come to see you!” |
| Но Красоткин, наскоро подав ему руку, мигом выказал и чрезвычайное свое знание светских приличий. Он тотчас же и прежде всего обратился к сидевшей в своем кресле супруге штабс-капитана (которая как раз в ту минуту была ужасно как недовольна и брюзжала на то, что мальчики заслонили собою постельку Илюши и не дают ей поглядеть на новую собачку), и чрезвычайно вежливо шаркнул пред нею ножкой, а затем, повернувшись к Ниночке, отдал и ей, как даме, такой же поклон. Этот вежливый поступок произвел на больную даму необыкновенно приятное впечатление. | But Krassotkin, shaking hands with him hurriedly, instantly showed his complete knowledge of the manners of good society. He turned first to the captain’s wife sitting in her arm‐chair, who was very ill‐humored at the moment, and was grumbling that the boys stood between her and Ilusha’s bed and did not let her see the new puppy. With the greatest courtesy he made her a bow, scraping his foot, and turning to Nina, he made her, as the only other lady present, a similar bow. This polite behavior made an extremely favorable impression on the deranged lady. |
| – Вот и видно сейчас хорошо воспитанного молодого человека. – громко произнесла она, разводя руками, – а то что прочие-то наши гости: один на другом приезжают. | “There, you can see at once he is a young man that has been well brought up,” she commented aloud, throwing up her hands; “but as for our other visitors they come in one on the top of another.” |
| – Как же, мамочка, один-то на другом, как это так? – хоть и ласково, но опасаясь немного за “мамочку”, пролепетал штабс-капитан. | “How do you mean, mamma, one on the top of another, how is that?” muttered the captain affectionately, though a little anxious on her account. |
| – А так и въезжают. Сядет в сенях один другому верхом на плечи, да в благородное семейство и въедет, сидя верхом. Какой же это гость? | “That’s how they ride in. They get on each other’s shoulders in the passage and prance in like that on a respectable family. Strange sort of visitors!” |
| – Да кто же, кто же, мамочка, так въезжал, кто же? | “But who’s come in like that, mamma?” |
| – Да вот этот мальчик на этом мальчике сегодня въехал, а вот тот на том… | “Why, that boy came in riding on that one’s back and this one on that one’s.” |
| Но Коля уже стоял у постельки Илюши. Больной видимо побледнел. Он приподнялся на кроватке и пристально, пристально посмотрел на Колю. Тот не видал своего прежнего маленького друга уже месяца два, и вдруг остановился пред ним совсем пораженный: он и вообразить не мог, что увидит такое похудевшее и пожелтевшее личико, такие горящие в лихорадочном жару и как будто ужасно увеличившиеся глаза, такие худенькие ручки. С горестным удивлением всматривался он, что Илюша так глубоко и часто дышит и что у него так ссохлись губы. Он шагнул к нему, подал руку и, почти совсем потерявшись, проговорил: | Kolya was already by Ilusha’s bedside. The sick boy turned visibly paler. He raised himself in the bed and looked intently at Kolya. Kolya had not seen his little friend for two months, and he was overwhelmed at the sight of him. He had never imagined that he would see such a wasted, yellow face, such enormous, feverishly glowing eyes and such thin little hands. He saw, with grieved surprise, Ilusha’s rapid, hard breathing and dry lips. He stepped close to him, held out his hand, and almost overwhelmed, he said: |
| – Ну что, старик… как поживаешь? | “Well, old man … how are you?” |
| Но голос его пресекся, развязности не хватило, лицо как-то вдруг передернулось, и что-то задрожало около его губ. Илюша болезненно ему улыбался, все еще не в силах сказать слова. Коля вдруг поднял руку и провел для чего-то своею ладонью по волосам Илюши. | But his voice failed him, he couldn’t achieve an appearance of ease; his face suddenly twitched and the corners of his mouth quivered. Ilusha smiled a pitiful little smile, still unable to utter a word. Something moved Kolya to raise his hand and pass it over Ilusha’s hair. |
| – Ни-че-го! – пролепетал он ему тихо, – не то ободряя его, не то сам не зная, зачем это сказал. С минутку опять помолчали. | “Never mind!” he murmured softly to him to cheer him up, or perhaps not knowing why he said it. For a minute they were silent again. |
| – Что это у тебя новый щенок? – вдруг самым бесчувственным голосом спросил Коля. | “Hallo, so you’ve got a new puppy?” Kolya said suddenly, in a most callous voice. |
| – Да-а-а! – ответил Илюша длинным шепотом, задыхаясь. | “Ye—es,” answered Ilusha in a long whisper, gasping for breath. |
| – Черный нос, значит из злых, из цепных, – важно и твердо заметил Коля, как будто все дело было именно в щенке и в его черном носе. Но главное было в том, что он все еще изо всех сил старался побороть в себе чувство, чтобы не заплакать как “маленький”, и все еще не мог побороть. – Подрастет, придется посадить на цепь, уж я знаю. | “A black nose, that means he’ll be fierce, a good house‐dog,” Kolya observed gravely and stolidly, as if the only thing he cared about was the puppy and its black nose. But in reality he still had to do his utmost to control his feelings not to burst out crying like a child, and do what he would he could not control it. “When it grows up, you’ll have to keep it on the chain, I’m sure.” |
| – Он огромный будет! – воскликнул один мальчик из толпы. | “He’ll be a huge dog!” cried one of the boys. |
| – Известно, меделянский, огромный, вот этакий, с теленка, – раздалось вдруг несколько голосков. | “Of course he will,” “a mastiff,” “large,” “like this,” “as big as a calf,” shouted several voices. |
| – С теленка, с настоящего теленка-с, – подскочил штабс-капитан, – я нарочно отыскал такого, самого-самого злющего, и родители его тоже огромные и самые злющие, вот этакие от полу ростом… Присядьте-с, вот здесь на кроватке у Илюши, а не то здесь на лавку. Милости просим, гость дорогой, гость долго жданный… С Алексеем Федоровичем изволили прибыть-с? | “As big as a calf, as a real calf,” chimed in the captain. “I got one like that on purpose, one of the fiercest breed, and his parents are huge and very fierce, they stand as high as this from the floor…. Sit down here, on Ilusha’s bed, or here on the bench. You are welcome, we’ve been hoping to see you a long time…. You were so kind as to come with Alexey Fyodorovitch?” |
| Красоткин присел на постельке, в ногах у Илюши. Он хоть может быть, и приготовил дорогой с чего развязно начать разговор, но теперь решительно потерял нитку. | Krassotkin sat on the edge of the bed, at Ilusha’s feet. Though he had perhaps prepared a free‐and‐easy opening for the conversation on his way, now he completely lost the thread of it. |
| – Нет… я с Перезвоном… У меня такая собака теперь, Перезвон. Славянское имя. Там ждет… свистну и влетит. Я тоже с собакой, – оборотился он вдруг к Илюше, – помнишь, старик, Жучку? – вдруг огрел он его вопросом. | “No … I came with Perezvon. I’ve got a dog now, called Perezvon. A Slavonic name. He’s out there … if I whistle, he’ll run in. I’ve brought a dog, too,” he said, addressing Ilusha all at once. “Do you remember Zhutchka, old man?” he suddenly fired the question at him. |
| Личико Илюшечки перекосилось. Он страдальчески посмотрел на Колю. Алеша, стоявший у дверей, нахмурился и кивнул было Коле украдкой, чтобы тот не заговаривал про Жучку, но тот не заметил или не захотел заметить. | Ilusha’s little face quivered. He looked with an agonized expression at Kolya. Alyosha, standing at the door, frowned and signed to Kolya not to speak of Zhutchka, but he did not or would not notice. |
| – Где же… Жучка? – надорванным голоском спросил Илюша. | “Where … is Zhutchka?” Ilusha asked in a broken voice. |
| – Ну, брат, твоя Жучка – фью! Пропала твоя Жучка! | “Oh, well, my boy, your Zhutchka’s lost and done for!” |
| Илюша смолчал, но пристально-пристально посмотрел еще раз на Колю. Алеша, поймав взгляд Коли, изо всех сил опять закивал ему, но тот снова отвел глаза, сделав вид, что и теперь не заметил. | Ilusha did not speak, but he fixed an intent gaze once more on Kolya. Alyosha, catching Kolya’s eye, signed to him vigorously again, but he turned away his eyes pretending not to have noticed. |
| – Забежала куда-нибудь и пропала. Как не пропасть после такой закуски, – безжалостно резал Коля. а между тем сам как будто стал от чего-то задыхаться. – У меня зато Перезвон… Славянское имя… Я к тебе привел… | “It must have run away and died somewhere. It must have died after a meal like that,” Kolya pronounced pitilessly, though he seemed a little breathless. “But I’ve got a dog, Perezvon … A Slavonic name…. I’ve brought him to show you.” |
| – Не на-до! – проговорил вдруг Илюшечка. | “I don’t want him!” said Ilusha suddenly. |
| – Нет, нет, надо, непременно посмотри… Ты развлечешься, Я нарочно привел… такая же лохматая, как и та… Вы позволите, сударыня, позвать сюда мою собаку? – обратился он вдруг к госпоже Снегиревой в каком-то совсем уже непостижимом волнении. | “No, no, you really must see him … it will amuse you. I brought him on purpose…. He’s the same sort of shaggy dog…. You allow me to call in my dog, madam?” He suddenly addressed Madame Snegiryov, with inexplicable excitement in his manner. |
| – Не надо, не надо! – с горестным надрывом в голосе воскликнул Илюша. Укор загорелся в глазах его. | “I don’t want him, I don’t want him!” cried Ilusha, with a mournful break in his voice. There was a reproachful light in his eyes. |
| – Вы бы-с… – рванулся вдруг штабс-капитан с сундука у стенки, на котором было присел, – вы бы-с… в другое бы время-с… – пролепетал он, но Коля неудержимо настаивая и спеша, вдруг крикнул Смурову: “Смуров, отвори дверь!” и только что тот отворил, свистнул в свою свистульку. Перезвон стремительно влетел в комнату. | “You’d better,” the captain started up from the chest by the wall on which he had just sat down, “you’d better … another time,” he muttered, but Kolya could not be restrained. He hurriedly shouted to Smurov, “Open the door,” and as soon as it was open, he blew his whistle. Perezvon dashed headlong into the room. |
| – Прыгай, Перезвон, служи! служи! – завопил Коля, вскочив с места, и собака, встав на задние лапы, вытянулась прямо пред постелькой Илюши. Произошло нечто никем неожиданное: Илюша вздрогнул и вдруг с силой двинулся весь вперед, нагнулся к Перезвону и, как бы замирая, смотрел на него: | “Jump, Perezvon, beg! Beg!” shouted Kolya, jumping up, and the dog stood erect on its hind‐legs by Ilusha’s bedside. What followed was a surprise to every one: Ilusha started, lurched violently forward, bent over Perezvon and gazed at him, faint with suspense. |
| – Это… Жучка! – прокричал он вдруг надтреснутым от страдания и счастия голоском, | “It’s … Zhutchka!” he cried suddenly, in a voice breaking with joy and suffering. |
| – А ты думал кто? – звонким, счастливым голосом изо всей силы завопил Красоткин, и, нагнувшись к собаке, обхватил ее и приподнял к Илюше. | “And who did you think it was?” Krassotkin shouted with all his might, in a ringing, happy voice, and bending down he seized the dog and lifted him up to Ilusha. |
| – Гляди, старик, видишь, глаз кривой и левое ухо надрезано, точь-в-точь те приметы, как ты мне рассказал. Я его по этим приметам и разыскал! Тогда же разыскал, в скорости. Она ведь ничья была, она ведь была ничья! – пояснял он, быстро оборачиваясь к штабс-капитану, к супруге его, к Алеше и потом опять к Илюше, – она была у Федотовых на задворках, прижилась было там, но те ее не кормили, а она беглая, она забеглая из деревни… Я ее и разыскал… Видишь, старик, она тогда твой кусок, значит, не проглотила. Если бы проглотила, так уж конечно бы померла, ведь уж конечно! Значит, успела выплюнуть, коли теперь жива. А ты и не заметил, что она выплюнула. Выплюнула, а язык себе все-таки уколола, вот отчего тогда и завизжала. Бежала и визжала, а ты и думал, что она совсем проглотила. Она должна была очень визжать, потому что у собаки очень нежная кожа во рту… нежнее, чем у человека, гораздо нежнее! – восклицал неистово Коля, с разгоревшимся и с сияющим от восторга лицом. | “Look, old man, you see, blind of one eye and the left ear is torn, just the marks you described to me. It was by that I found him. I found him directly. He did not belong to any one!” he explained, turning quickly to the captain, to his wife, to Alyosha and then again to Ilusha. “He used to live in the Fedotovs’ back‐yard. Though he made his home there, they did not feed him. He was a stray dog that had run away from the village … I found him…. You see, old man, he couldn’t have swallowed what you gave him. If he had, he must have died, he must have! So he must have spat it out, since he is alive. You did not see him do it. But the pin pricked his tongue, that is why he squealed. He ran away squealing and you thought he’d swallowed it. He might well squeal, because the skin of dogs’ mouths is so tender … tenderer than in men, much tenderer!” Kolya cried impetuously, his face glowing and radiant with delight. Akirill.com |
| Илюша же и говорить не мог. Он смотрел на Колю своими большими и как-то ужасно выкатившимися глазами, с раскрытым ртом и побледнев как полотно. И если бы только знал не подозревавший ничего Красоткин, как мучительно и убийственно могла влиять такая минута на здоровье больного мальчика, то ни за что бы не решился выкинуть такую штуку, какую выкинул. Но в комнате понимал это может быть лишь один Алеша. Что же до штабс-капитана, то он весь как бы обратился в самого маленького мальчика. | Ilusha could not speak. White as a sheet, he gazed open‐mouthed at Kolya, with his great eyes almost starting out of his head. And if Krassotkin, who had no suspicion of it, had known what a disastrous and fatal effect such a moment might have on the sick child’s health, nothing would have induced him to play such a trick on him. But Alyosha was perhaps the only person in the room who realized it. As for the captain he behaved like a small child. |
| – Жучка! Так это-то Жучка? – выкрикивал он блаженным голосом. – Илюшечка, ведь это Жучка, твоя Жучка! Маменька, ведь это Жучка! – Он чуть не плакал. | “Zhutchka! It’s Zhutchka!” he cried in a blissful voice, “Ilusha, this is Zhutchka, your Zhutchka! Mamma, this is Zhutchka!” He was almost weeping. |
| – А я-то и не догадался! – горестно воскликнул Смуров. – Ай да Красоткин, я говорил, что он найдет Жучку, вот и нашел! | “And I never guessed!” cried Smurov regretfully. “Bravo, Krassotkin! I said he’d find the dog and here he’s found him.” |
| – Вот и нашел! – радостно отозвался еще кто-то. | “Here he’s found him!” another boy repeated gleefully. |
| – Молодец Красоткин! – прозвенел третий голосок. | “Krassotkin’s a brick!” cried a third voice. |
| – Молодец, молодец! – закричали все мальчики и начали аплодировать. | “He’s a brick, he’s a brick!” cried the other boys, and they began clapping. |
| – Да стойте, стойте, – силился всех перекричать Красоткин: – я вам расскажу, как это было, штука в том, как это было, а не в чем другом! Ведь я его разыскал, затащил к себе и тотчас же спрятал, и дом на замок, и никому не показывал до самого последнего дня. Только один Смуров узнал две недели назад, но я уверил его, что это Перезвон, и он не догадался, а я в антракте научил Жучку всем наукам, вы посмотрите, посмотрите только какие он штуки знает! Для того и учил, чтоб уж привесть к тебе, старик, обученного, гладкого: Вот, дескать, старик, какая твоя Жучка теперь! Да нет ли у вас какого-нибудь кусочка говядинки, он вам сейчас одну такую штуку покажет, что вы со смеху упадете, – говядинки, кусочек, ну неужели же у вас нет? | “Wait, wait,” Krassotkin did his utmost to shout above them all. “I’ll tell you how it happened, that’s the whole point. I found him, I took him home and hid him at once. I kept him locked up at home and did not show him to any one till to‐day. Only Smurov has known for the last fortnight, but I assured him this dog was called Perezvon and he did not guess. And meanwhile I taught the dog all sorts of tricks. You should only see all the things he can do! I trained him so as to bring you a well‐trained dog, in good condition, old man, so as to be able to say to you, ‘See, old man, what a fine dog your Zhutchka is now!’ Haven’t you a bit of meat? He’ll show you a trick that will make you die with laughing. A piece of meat, haven’t you got any?” |
| Штабс-капитан стремительно кинулся, через сени, в избу к хозяевам, где варилось и штабс-капитанское кушанье. Коля же, чтобы не терять драгоценного времени, отчаянно спеша, крикнул Перезвону: Умри! И тот вдруг завертелся, лег на спину и замер неподвижно всеми четырьмя своими лапками вверх. Мальчики смеялись, Илюша смотрел с прежнею страдальческою своею улыбкой, но всех больше понравилось, что умер Перезвон, “маменьке”. Она расхохоталась на собаку и принялась щелкать пальцами и звать: | The captain ran across the passage to the landlady, where their cooking was done. Not to lose precious time, Kolya, in desperate haste, shouted to Perezvon, “Dead!” And the dog immediately turned round and lay on his back with its four paws in the air. The boys laughed. Ilusha looked on with the same suffering smile, but the person most delighted with the dog’s performance was “mamma.” She laughed at the dog and began snapping her fingers and calling it, |
| – Перезвон, Перезвон! | “Perezvon, Perezvon!” |
| – Ни за что не подымется, ни за что, – победоносно и справедливо гордясь, прокричал Коля, – хоть весь свет кричи, а вот я крикну, и в один миг вскочит! Ici, Перезвон! | “Nothing will make him get up, nothing!” Kolya cried triumphantly, proud of his success. “He won’t move for all the shouting in the world, but if I call to him, he’ll jump up in a minute. Ici, Perezvon!” |
| Собака вскочила и принялась прыгать, визжа от радости. Штабс-капитан вбежал с куском вареной говядины. | The dog leapt up and bounded about, whining with delight. The captain ran back with a piece of cooked beef. |
| – Не горяча? – торопливо и деловито осведомился Коля, принимая кусок, – нет, не горяча, а то собаки не любят горячего. Смотрите же все, Илюшечка, смотри, да смотри же, смотри, старик, что же ты не смотришь? Я привел, а он не смотрит! | “Is it hot?” Kolya inquired hurriedly, with a business‐like air, taking the meat. “Dogs don’t like hot things. No, it’s all right. Look, everybody, look, Ilusha, look, old man; why aren’t you looking? He does not look at him, now I’ve brought him.” |
| Новая штука состояла в том, чтобы неподвижно стоящей и протянувшей свой нос собаке положить на самый нос лакомый кусочек говядины. Несчастный пес, не шевелясь, должен был простоять с куском на носу сколько велит хозяин, не двинуться, не шевельнуться, хоть полчаса. Но Перезвона выдержали только самую маленькую минутку. | The new trick consisted in making the dog stand motionless with his nose out and putting a tempting morsel of meat just on his nose. The luckless dog had to stand without moving, with the meat on his nose, as long as his master chose to keep him, without a movement, perhaps for half an hour. But he kept Perezvon only for a brief moment. |
| – Пиль! – крикнул Коля, и кусок в один миг перелетел с носу в рот Перезвона. Публика, разумеется, выразила восторженное удивление. | “Paid for!” cried Kolya, and the meat passed in a flash from the dog’s nose to his mouth. The audience, of course, expressed enthusiasm and surprise. |
| – И неужели, неужели вы из-за того только, чтоб обучить собаку, все время не приходили! – воскликнул с невольным укором Алеша. | “Can you really have put off coming all this time simply to train the dog?” exclaimed Alyosha, with an involuntary note of reproach in his voice. |
| – Именно для того, – прокричал простодушнейшим образом Коля. – Я хотел показать его во всем блеске! | “Simply for that!” answered Kolya, with perfect simplicity. “I wanted to show him in all his glory.” |
| – Перезвон! Перезвон! – защелкал вдруг своими худенькими пальчиками Илюша, маня собаку. | “Perezvon! Perezvon,” called Ilusha suddenly, snapping his thin fingers and beckoning to the dog. |
| – Да чего тебе! Пусть он к тебе на постель сам вскочит. Ici, Перезвон! – стукнул ладонью по постели Коля, и Перезвон как стрела влетел к Илюше. Тот стремительно обнял его голову обеими руками, а Перезвон мигом облизал ему за это щеку. Илюшечка прижался к нему, протянулся на постельке и спрятал от всех в его косматой шерсти свое лицо. | “What is it? Let him jump up on the bed! Ici, Perezvon!” Kolya slapped the bed and Perezvon darted up by Ilusha. The boy threw both arms round his head and Perezvon instantly licked his cheek. Ilusha crept close to him, stretched himself out in bed and hid his face in the dog’s shaggy coat. |
| – Господи, господи! – восклицал штабс-капитан. Коля присел опять на постель к Илюше. | “Dear, dear!” kept exclaiming the captain. Kolya sat down again on the edge of the bed. |
| – Илюша, я тебе могу еще одну штуку показать. Я тебе пушечку принес. Помнишь, я тебе еще тогда говорил про эту пушечку, а ты сказал: “Ах, как бы и мне ее посмотреть!” Ну, вот я теперь и принес. | “Ilusha, I can show you another trick. I’ve brought you a little cannon. You remember, I told you about it before and you said how much you’d like to see it. Well, here, I’ve brought it to you.” |
| И Коля, торопясь, вытащил из своей сумки свою бронзовую пушечку. Торопился он потому, что уж сам был очень счастлив: в другое время так выждал бы, когда пройдет эффект, произведенный Перезвоном, но теперь поспешил, презирая всякую выдержку: “уж и так счастливы, так вот вам и еще счастья !” Сам уж он был очень упоен. | And Kolya hurriedly pulled out of his satchel the little bronze cannon. He hurried, because he was happy himself. Another time he would have waited till the sensation made by Perezvon had passed off, now he hurried on regardless of all consideration. “You are all happy now,” he felt, “so here’s something to make you happier!” He was perfectly enchanted himself. |
| – Я эту штучку давно уже у чиновника Морозова наглядел, – для тебя, старик, для тебя. Она у него стояла Даром, от брата ему досталась, я и выменял ему на книжку, из папина шкафа: Родственник Магомета или целительное дурачество. Сто лет книжке, забубенная, в Москве вышла, когда еще цензуры не было, а Морозов до этих штучек охотник. Еще поблагодарил… | “I’ve been coveting this thing for a long while; it’s for you, old man, it’s for you. It belonged to Morozov, it was no use to him, he had it from his brother. I swopped a book from father’s book‐case for it, A Kinsman of Mahomet or Salutary Folly, a scandalous book published in Moscow a hundred years ago, before they had any censorship. And Morozov has a taste for such things. He was grateful to me, too….” |
| Пушечку Коля держал в руке пред всеми, так что все могли видеть и наслаждаться, Илюша приподнялся и, продолжая правою рукой обнимать Перезвона, с восхищением разглядывал игрушку. Эффект дошел до высокой степени, когда Коля объявил, что у него есть и порох, и что можно сейчас же и выстрелить, “если это только не обеспокоит дам”. “Маменька” немедленно попросила, чтоб ей дали поближе посмотреть на игрушку, что тотчас и было исполнено. Бронзовая пушечка на колесках ей ужасно понравилась, и она принялась ее катать на своих коленях. На просьбу о позволении выстрелить отвечала самым полным согласием, не понимая впрочем о чем ее спрашивают. Коля показал порох и дробь. Штабс-капитан, как бывший военный человек, сам распорядился зарядом, всыпав самую маленькую порцию пороху, дробь же попросил отложить до другого раза. Пушку поставили на пол, дулом в пустое место, втиснули в затравку три порошинки и зажгли спичкой. Произошел самый блистательный выстрел. “Маменька” вздрогнула было, но тотчас же засмеялась от радости. Мальчики смотрели с молчаливым торжеством, но более всего блаженствовал, смотря на Илюшу, штабс-капитан. Коля поднял пушечку и немедленно подарил ее Илюше, вместе с дробью и с порохом. | Kolya held the cannon in his hand so that all could see and admire it. Ilusha raised himself, and, with his right arm still round the dog, he gazed enchanted at the toy. The sensation was even greater when Kolya announced that he had gunpowder too, and that it could be fired off at once “if it won’t alarm the ladies.” “Mamma” immediately asked to look at the toy closer and her request was granted. She was much pleased with the little bronze cannon on wheels and began rolling it to and fro on her lap. She readily gave permission for the cannon to be fired, without any idea of what she had been asked. Kolya showed the powder and the shot. The captain, as a military man, undertook to load it, putting in a minute quantity of powder. He asked that the shot might be put off till another time. The cannon was put on the floor, aiming towards an empty part of the room, three grains of powder were thrust into the touch‐hole and a match was put to it. A magnificent explosion followed. Mamma was startled, but at once laughed with delight. The boys gazed in speechless triumph. But the captain, looking at Ilusha, was more enchanted than any of them. Kolya picked up the cannon and immediately presented it to Ilusha, together with the powder and the shot. |
| – Это я для тебя, для тебя! Давно приготовил, – повторил он еще раз, в полноте счастья. | “I got it for you, for you! I’ve been keeping it for you a long time,” he repeated once more in his delight. |
| – Ах, подарите мне! Нет, подарите пушечку лучше мне! – вдруг точно маленькая начала просить маменька. Лицо ее изобразило горестное беспокойство от боязни, что ей не подарят. Коля смутился. Штабс-капитан беспокойно заволновался. | “Oh, give it to me! No, give me the cannon!” mamma began begging like a little child. Her face showed a piteous fear that she would not get it. Kolya was disconcerted. The captain fidgeted uneasily. |
| – Мамочка, мамочка! – подскочил он к ней, пушечка твоя, твоя, но пусть она будет у Илюши, потому что ему подарили, но она все равно что твоя, Илюшечка всегда тебе даст поиграть, она у вас пусть будет общая, общая… | “Mamma, mamma,” he ran to her, “the cannon’s yours, of course, but let Ilusha have it, because it’s a present to him, but it’s just as good as yours. Ilusha will always let you play with it; it shall belong to both of you, both of you.” |
| – Нет, не хочу, чтоб общая, нет, чтобы совсем моя была, а не Илюшина, – продолжала маменька, приготовляясь уже совсем заплакать. | “No, I don’t want it to belong to both of us, I want it to be mine altogether, not Ilusha’s,” persisted mamma, on the point of tears. |
| – Мама, возьми себе, вот возьми себе! – крикнул вдруг Илюша. – Красоткин, можно мне ее маме подарить? – обратился он вдруг с молящим видом к Красоткину, как бы боясь, чтобы тот не обиделся, что он его подарок другому дарит. | “Take it, mother, here, keep it!” Ilusha cried. “Krassotkin, may I give it to my mother?” he turned to Krassotkin with an imploring face, as though he were afraid he might be offended at his giving his present to some one else. |
| – Совершенно возможно! – тотчас же согласился Красоткин и, взяв пушечку из рук Илюши, сам и передал ее с самым вежливым поклоном маменьке. Та даже расплакалась от умиления. | “Of course you may,” Krassotkin assented heartily, and, taking the cannon from Ilusha, he handed it himself to mamma with a polite bow. She was so touched that she cried. |
| – Илюшечка, милый, вот кто мамочку свою любит! – умиленно воскликнула она и немедленно опять принялась катать пушку на своих коленях. | “Ilusha, darling, he’s the one who loves his mamma!” she said tenderly, and at once began wheeling the cannon to and fro on her lap again. |
| – Маменька, дай я тебе ручку поцелую, – подскочил к ней супруг и тотчас же исполнил намерение. | “Mamma, let me kiss your hand.” The captain darted up to her at once and did so. |
| – И кто еще самый милый молодой человек, так вот этот добрый мальчик! – проговорила благодарная дама, указывая на Красоткина. | “And I never saw such a charming fellow as this nice boy,” said the grateful lady, pointing to Krassotkin. |
| – А пороху я тебе, Илюша, теперь сколько угодно буду носить. Мы теперь сами порох делаем. Боровиков узнал состав: двадцать четыре части селитры, десять серы и шесть березового угля, все вместе столочь, влить воды, смешать в мягкость и протереть через барабанную шкуру – вот и порох. | “And I’ll bring you as much powder as you like, Ilusha. We make the powder ourselves now. Borovikov found out how it’s made—twenty‐four parts of saltpeter, ten of sulphur and six of birchwood charcoal. It’s all pounded together, mixed into a paste with water and rubbed through a tammy sieve—that’s how it’s done.” |
| – Мне Смуров про ваш порох уже говорил, а только папа говорит, что это не настоящий порох, – отозвался Илюша. | “Smurov told me about your powder, only father says it’s not real gunpowder,” responded Ilusha. |
| – Как не настоящий? – покраснел Коля, – у нас горит. Я впрочем не знаю… | “Not real?” Kolya flushed. “It burns. I don’t know, of course.” |
| – Нет-с, я ничего-с, – подскочил вдруг с виноватым видом штабс-капитан. – Я, правда, говорил, что настоящий порох не так составляется, но это ничего-с, можно и так-с. | “No, I didn’t mean that,” put in the captain with a guilty face. “I only said that real powder is not made like that, but that’s nothing, it can be made so.” |
| – Не знаю, вы лучше знаете. Мы в помадной каменной банке зажгли, славно горел, весь сгорел, самая маленькая сажа осталась. Но ведь это только мякоть, а если протереть через шкуру… А впрочем вы лучше знаете, я не знаю… А Булкина отец выдрал за наш порох, ты слышал? – обратился он вдруг к Илюше. | “I don’t know, you know best. We lighted some in a pomatum pot, it burned splendidly, it all burnt away leaving only a tiny ash. But that was only the paste, and if you rub it through … but of course you know best, I don’t know…. And Bulkin’s father thrashed him on account of our powder, did you hear?” he turned to Ilusha. |
| – Слышал, – ответил Илюша. Он с бесконечным интересом и наслаждением слушал Колю. | “Yes,” answered Ilusha. He listened to Kolya with immense interest and enjoyment. |
| – Мы целую бутылку пороху заготовили, он под кроватью и держал. Отец увидал. Взорвать, говорит, может. Да и высек его тут же. Хотел в гимназию на меня жаловаться. Теперь со мной его не пускают, теперь со мной никого не пускают. Смурова тоже не пускают, у всех прославился, – говорят, что я “отчаянный”, – презрительно усмехнулся Коля. – Это все с железной дороги здесь началось. | “We had prepared a whole bottle of it and he used to keep it under his bed. His father saw it. He said it might explode, and thrashed him on the spot. He was going to make a complaint against me to the masters. He is not allowed to go about with me now, no one is allowed to go about with me now. Smurov is not allowed to either, I’ve got a bad name with every one. They say I’m a ‘desperate character,’ ” Kolya smiled scornfully. “It all began from what happened on the railway.” |
| – Ах, мы слышали и про этот ваш пассаж! – воскликнул штабс-капитан, – как это вы там пролежали? И неужели вы так ничего совсем и не испугались, когда лежали под поездом. Страшно вам было-с? | “Ah, we’ve heard of that exploit of yours, too,” cried the captain. “How could you lie still on the line? Is it possible you weren’t the least afraid, lying there under the train? Weren’t you frightened?” |
| Штабс-капитан ужасно лисил пред Колей. | The captain was abject in his flattery of Kolya. |
| – Н-не особенно! – небрежно отозвался Коля. – Репутацию мою пуще всего здесь этот проклятый гусь подкузмил, – повернулся он опять к Илюше. Но хоть он и корчил рассказывая небрежный вид, а все еще не мог совладать с собою и продолжал как бы сбиваться с тону. | “N—not particularly,” answered Kolya carelessly. “What’s blasted my reputation more than anything here was that cursed goose,” he said, turning again to Ilusha. But though he assumed an unconcerned air as he talked, he still could not control himself and was continually missing the note he tried to keep up. |
| – Ах, я и про гуся слышал! – засмеялся, весь сияя, Илюша; – мне рассказывали, да я не понял, неужто тебя у судьи судили? | “Ah! I heard about the goose!” Ilusha laughed, beaming all over. “They told me, but I didn’t understand. Did they really take you to the court?” |
| – Самая безмозглая штука, самая ничтожная, из которой целого слона по обыкновению у нас сочинили, – начал развязно Коля. – Это я раз тут по площади шел, а как раз пригнали гусей. Я остановился и смотрю на гусей. Вдруг один здешний парень, Вишняков, он теперь у Плотниковых рассыльным служит, смотрит на меня, да и говорит: “Ты чего на гусей глядишь?” Я смотрю на него: глупая, круглая харя, парню двадцать лет, я, знаете, никогда не отвергаю народа. Я люблю с народом… Мы отстали от народа – это аксиома – вы, кажется, изволите смеяться, Карамазов? | “The most stupid, trivial affair, they made a mountain of a molehill as they always do,” Kolya began carelessly. “I was walking through the market‐place here one day, just when they’d driven in the geese. I stopped and looked at them. All at once a fellow, who is an errand‐boy at Plotnikov’s now, looked at me and said, ‘What are you looking at the geese for?’ I looked at him; he was a stupid, moon‐faced fellow of twenty. I am always on the side of the peasantry, you know. I like talking to the peasants…. We’ve dropped behind the peasants—that’s an axiom. I believe you are laughing, Karamazov?” |
| – Нет, боже сохрани, я вас очень слушаю, – с самым простодушнейшим видом отозвался Алеша, и мнительный Коля мигом ободрился. | “No, Heaven forbid, I am listening,” said Alyosha with a most good‐natured air, and the sensitive Kolya was immediately reassured. |
| – Моя теория, Карамазов, ясна и проста, – опять радостна заспешил он тотчас же. – Я верю в народ и всегда рад отдать ему справедливость, но отнюдь не балуя его, это sine qua… Да, ведь я про гуся. Вот обращаюсь я к этому дураку и отвечаю ему: “А вот думаю, о чем гусь думает”. Глядит он на меня совершенно глупо: “А об чем, говорит, гусь думает?” – “А вот видишь, говорю, телега с овсом стоит. Из мешка овес сыплется, а гусь шею протянул под самое колесо и зерно клюет – видишь?” – “Это я оченно вижу”, говорит. “Ну так вот, говорю, если эту самую телегу чуточку теперь тронуть вперед – перережет гусю шею колесом или нет?” – “Беспременно, говорит, перережет”, а сам уж ухмыляется во весь рот, так весь и растаял. “Ну так пойдем, говорю, парень, давай”. – “Давай”, говорит. И недолго нам пришлось мастерить: Он этак неприметно около узды стал, а я сбоку, чтобы гуся направить. А мужик на ту пору зазевался, говорил с кем-то, так что совсем мне и не пришлось направлять: прямо гусь сам собой так и вытянул шею за овсом, под телегу, под самое колесо. Я мигнул парню, он дернул и – к-крак, так и переехало гусю шею пополам! И вот надо ж так, что в ту ж секунду все мужики увидали нас, ну и загалдели разом: “Это ты нарочно!” – “Нет, не нарочно”. – “Нет, нарочно!” Ну, галдят: “К мировому!” захватили и меня: “И ты тут, дескать, был, ты подсоблял, тебя весь базар знает!” А меня действительно почему-то весь базар знает, – прибавил самолюбиво Коля. – Потянулись мы все к мировому, несут и гуся. Смотрю, а парень мой струсил и заревел, право, ревет как баба. А гуртовщик кричит: “Этаким манером их, гусей, сколько угодно передавить можно!” Ну, разумеется, свидетели. Мировой мигом кончил: за гуся отдать гуртовщику рубль, а гуся пусть парень берет себе. Да впредь, чтобы таких шуток отнюдь не позволять себе. А парень все ревет как баба: “Это не я, говорит, это он меня наустил” – да на меня и показывает. Я отвечаю с полным хладнокровием, что я отнюдь не учил, что я только выразил основную мысль и говорил лишь в проекте. Мировой Нефедов усмехнулся, да и рассердился сейчас на себя за то, что усмехнулся: “Я вас, говорит мне, сейчас же вашему начальству аттестую, чтобы вы в такие проекты впредь не пускались, вместо того, чтобы за книгами сидеть и уроки ваши учить”. Начальству-то он меня не аттестовал, это шутки, но дело действительно разнеслось и достигло ушей начальства: уши-то ведь у нас длинные! Особенно поднялся классик Колбасников, да Дарданелов опять отстоял. А Колбасников зол теперь у нас на всех как зеленый осел. Ты, Илюша, слышал, он ведь женился, взял у Михайловых приданого тысячу рублей, а невеста рыловорот первой руки и последней степени. Третьеклассники тотчас же эпиграмму сочинили: | “My theory, Karamazov, is clear and simple,” he hurried on again, looking pleased. “I believe in the people and am always glad to give them their due, but I am not for spoiling them, that is a sine qua non … But I was telling you about the goose. So I turned to the fool and answered, ‘I am wondering what the goose thinks about.’ He looked at me quite stupidly, ‘And what does the goose think about?’ he asked. ‘Do you see that cart full of oats?’ I said. ‘The oats are dropping out of the sack, and the goose has put its neck right under the wheel to gobble them up—do you see?’ ‘I see that quite well,’ he said. ‘Well,’ said I, ‘if that cart were to move on a little, would it break the goose’s neck or not?’ ‘It’d be sure to break it,’ and he grinned all over his face, highly delighted. ‘Come on, then,’ said I, ‘let’s try.’ ‘Let’s,’ he said. And it did not take us long to arrange: he stood at the bridle without being noticed, and I stood on one side to direct the goose. And the owner wasn’t looking, he was talking to some one, so I had nothing to do, the goose thrust its head in after the oats of itself, under the cart, just under the wheel. I winked at the lad, he tugged at the bridle, and crack. The goose’s neck was broken in half. And, as luck would have it, all the peasants saw us at that moment and they kicked up a shindy at once. ‘You did that on purpose!’ ‘No, not on purpose.’ ‘Yes, you did, on purpose!’ Well, they shouted, ‘Take him to the justice of the peace!’ They took me, too. ‘You were there, too,’ they said, ‘you helped, you’re known all over the market!’ And, for some reason, I really am known all over the market,” Kolya added conceitedly. “We all went off to the justice’s, they brought the goose, too. The fellow was crying in a great funk, simply blubbering like a woman. And the farmer kept shouting that you could kill any number of geese like that. Well, of course, there were witnesses. The justice of the peace settled it in a minute, that the farmer was to be paid a rouble for the goose, and the fellow to have the goose. And he was warned not to play such pranks again. And the fellow kept blubbering like a woman. ‘It wasn’t me,’ he said, ‘it was he egged me on,’ and he pointed to me. I answered with the utmost composure that I hadn’t egged him on, that I simply stated the general proposition, had spoken hypothetically. The justice of the peace smiled and was vexed with himself at once for having smiled. ‘I’ll complain to your masters of you, so that for the future you mayn’t waste your time on such general propositions, instead of sitting at your books and learning your lessons.’ He didn’t complain to the masters, that was a joke, but the matter was noised abroad and came to the ears of the masters. Their ears are long, you know! The classical master, Kolbasnikov, was particularly shocked about it, but Dardanelov got me off again. But Kolbasnikov is savage with every one now like a green ass. Did you know, Ilusha, he is just married, got a dowry of a thousand roubles, and his bride’s a regular fright of the first rank and the last degree. The third‐class fellows wrote an epigram on it: |
| Поразила весть третьеклассников, | Astounding news has reached the class, |
| Что женился неряха Колбасников. Ну и там дальше очень смешно, я тебе потом принесу. Я про Дарданелова ничего не говорю: человек с познаниями, с решительными познаниями. Этаких я уважаю, и вовсе не из-за того, что меня отстоял… | Kolbasnikov has been an ass. And so on, awfully funny, I’ll bring it to you later on. I say nothing against Dardanelov, he is a learned man, there’s no doubt about it. I respect men like that and it’s not because he stood up for me.” |
| – Однако ж ты сбил его на том, кто основал Трою! – ввернул вдруг Смуров, решительно гордясь в эту минуту Красоткиным. Очень уж ему понравился рассказ про гуся. | “But you took him down about the founders of Troy!” Smurov put in suddenly, unmistakably proud of Krassotkin at such a moment. He was particularly pleased with the story of the goose. |
| – Неужто так и сбили-с? – льстиво подхватил штабс-капитан; – это про то, кто основал Трою-с? Это мы уже слышали, что сбили-с. Илюшенька мне тогда же и рассказал-с… | “Did you really take him down?” the captain inquired, in a flattering way. “On the question who founded Troy? We heard of it, Ilusha told me about it at the time.” |
| – Он, папа, все знает, лучше всех у нас знает! – подхватил и Илюшечка, – он ведь только прикидывается, что он такой, а он первый у нас ученик по всем предметам… | “He knows everything, father, he knows more than any of us!” put in Ilusha; “he only pretends to be like that, but really he is top in every subject….” |
| Илюша с беспредельным счастьем смотрел на Колю. | Ilusha looked at Kolya with infinite happiness. |
| – Ну это о Трое вздор, пустяки. Я сам этот вопрос считаю пустым, – с горделивою скромностью отозвался Коля. Он уже успел вполне войти в тон, хотя впрочем был и в некотором беспокойстве: он чувствовал, что находится в большом возбуждении и что о гусе, например, рассказал слишком уж от всего сердца, а между тем Алеша молчал все время рассказа и был серьезен, и вот самолюбивому мальчику мало-по-малу начало уже скрести по сердцу: “не оттого ли де он молчит, что меня презирает, думая, что я его похвалы ищу? В таком случае, если он осмеливается это думать, то я…” | “Oh, that’s all nonsense about Troy, a trivial matter. I consider this an unimportant question,” said Kolya with haughty humility. He had by now completely recovered his dignity, though he was still a little uneasy. He felt that he was greatly excited and that he had talked about the goose, for instance, with too little reserve, while Alyosha had looked serious and had not said a word all the time. And the vain boy began by degrees to have a rankling fear that Alyosha was silent because he despised him, and thought he was showing off before him. If he dared to think anything like that Kolya would— |
| – Я считаю этот вопрос решительно пустым, – отрезал он еще раз горделиво. | “I regard the question as quite a trivial one,” he rapped out again, proudly. |
| – А я знаю, кто основал Трою, – вдруг проговорил совсем неожиданно один доселе ничего почти еще не сказавший мальчик, молчаливый и видимо застенчивый, очень собою хорошенький, лет одиннадцати, по фамилии Карташов. Он сидел у самых дверей. Коля с удивлением и важностию поглядел на него. Дело в том, что вопрос: “Кто именно основал Трою?” решительно обратился во всех классах в секрет, и чтобы проникнуть его, надо было прочесть у Смарагдова. Но Смарагдова ни у кого кроме Коли не было. И вот раз мальчик Карташов потихоньку, когда Коля отвернулся, поскорей развернул лежащего между его книгами Смарагдова и прямо попал на то место, где говорилось об основателях Трои. Случилось это довольно уже давно, но он все как-то конфузился и не решался открыть публично, что и он знает, кто основал Трою, опасаясь, чтобы не вышло чего-нибудь и чтобы не сконфузил его как-нибудь за это Коля. А теперь вдруг почему-то не утерпел и сказал. Да и давно ему хотелось. | “And I know who founded Troy,” a boy, who had not spoken before, said suddenly, to the surprise of every one. He was silent and seemed to be shy. He was a pretty boy of about eleven, called Kartashov. He was sitting near the door. Kolya looked at him with dignified amazement. The fact was that the identity of the founders of Troy had become a secret for the whole school, a secret which could only be discovered by reading Smaragdov, and no one had Smaragdov but Kolya. One day, when Kolya’s back was turned, Kartashov hastily opened Smaragdov, which lay among Kolya’s books, and immediately lighted on the passage relating to the foundation of Troy. This was a good time ago, but he felt uneasy and could not bring himself to announce publicly that he too knew who had founded Troy, afraid of what might happen and of Krassotkin’s somehow putting him to shame over it. But now he couldn’t resist saying it. For weeks he had been longing to. |
| – Ну, кто же основал? – надменно и свысока повернулся к нему Коля, уже по лицу угадав, что тот действительно знает, и, разумеется, тотчас же приготовившись ко всем последствиям. В общем настроении произошел что называется диссонанс. | “Well, who did found it?” asked Kolya, turning to him with haughty superciliousness. He saw from his face that he really did know and at once made up his mind how to take it. There was, so to speak, a discordant note in the general harmony. |
| – Трою основали Тевкр, Дардан, Иллюс и Трос, – разом отчеканил мальчик и в один миг весь покраснел, так покраснел, что на него жалко стало смотреть. Но мальчики все на него глядели в упор, глядели целую минуту, и потом вдруг все эти глядящие в упор глаза разом повернулись к Коле. Тот с презрительным хладнокровием все еще продолжал обмеривать взглядом дерзкого мальчика: | “Troy was founded by Teucer, Dardanus, Ilius and Tros,” the boy rapped out at once, and in the same instant he blushed, blushed so, that it was painful to look at him. But the boys stared at him, stared at him for a whole minute, and then all the staring eyes turned at once and were fastened upon Kolya, who was still scanning the audacious boy with disdainful composure. |
| – То есть как же это они основали? – удостоил он наконец проговорить, – да и что значит вообще основать город или государство? Что ж: они пришли и по кирпичу положили что ли? | “In what sense did they found it?” he deigned to comment at last. “And what is meant by founding a city or a state? What do they do? Did they go and each lay a brick, do you suppose?” |
| Раздался смех. Виноватый мальчик из розового стал пунцовым. Он молчал, он готов был заплакать. Коля выдержал его так еще с минутку. | There was laughter. The offending boy turned from pink to crimson. He was silent and on the point of tears. Kolya held him so for a minute. |
| – Чтобы толковать о таких исторических событиях, как основание национальности, надо прежде всего понимать, что это значит, – строго отчеканил он в назидание. – Я впрочем не придаю всем этим бабьим сказкам важности, да и вообще всемирную историю не весьма уважаю, – прибавил он вдруг небрежно, обращаясь уже ко всем вообще. Akirill.com | “Before you talk of a historical event like the foundation of a nationality, you must first understand what you mean by it,” he admonished him in stern, incisive tones. “But I attach no consequence to these old wives’ tales and I don’t think much of universal history in general,” he added carelessly, addressing the company generally. |
| – Это всемирную-то историю-с? – с каким-то вдруг испугом осведомился штабс-капитан. | “Universal history?” the captain inquired, looking almost scared. |
| – Да, всемирную историю. Изучение ряда глупостей человеческих, и только. Я уважаю одну математику и естественные, – сфорсил Коля и мельком глянул на Алешу: его только одного мнения он здесь и боялся. Но Алеша все молчал и был все попрежнему серьезен. Если бы сказал что-нибудь сейчас Алеша, на том бы оно и покончилось, но Алеша смолчал, а “молчание его могло быть презрительным”, и Коля раздражился уже совсем. | “Yes, universal history! It’s the study of the successive follies of mankind and nothing more. The only subjects I respect are mathematics and natural science,” said Kolya. He was showing off and he stole a glance at Alyosha; his was the only opinion he was afraid of there. But Alyosha was still silent and still serious as before. If Alyosha had said a word it would have stopped him, but Alyosha was silent and “it might be the silence of contempt,” and that finally irritated Kolya. |
| – Опять эти классические теперь у нас языки: одно сумасшествие и ничего больше… Вы опять, кажется, не согласны со мной, Карамазов? | “The classical languages, too … they are simply madness, nothing more. You seem to disagree with me again, Karamazov?” |
| – Не согласен, – сдержанно улыбнулся Алеша. | “I don’t agree,” said Alyosha, with a faint smile. |
| – Классические языки, если хотите все мое о них мнение – это полицейская мера, вот для чего единственно они заведены, – мало-по-малу начал вдруг опять задыхаться Коля, – они заведены потому, что скучны, и потому, что отупляют способности. Было скучно, так вот как сделать, чтоб еще больше было скуки? Было бестолково, так как сделать, чтобы стало еще бестолковее? Вот и выдумали классические языки. Вот мое полное о них мнение и, надеюсь, что я никогда не изменю его, – резко закончил Коля. На обеих щеках его показалось по красной точке румянца. | “The study of the classics, if you ask my opinion, is simply a police measure, that’s simply why it has been introduced into our schools.” By degrees Kolya began to get breathless again. “Latin and Greek were introduced because they are a bore and because they stupefy the intellect. It was dull before, so what could they do to make things duller? It was senseless enough before, so what could they do to make it more senseless? So they thought of Greek and Latin. That’s my opinion, I hope I shall never change it,” Kolya finished abruptly. His cheeks were flushed. |
| – Это правда, – звонким и убежденным голоском согласился вдруг прилежно слушавший Смуров. | “That’s true,” assented Smurov suddenly, in a ringing tone of conviction. He had listened attentively. |
| – А сам первый по латинскому языку! – вдруг крикнул из толпы один мальчик. | “And yet he is first in Latin himself,” cried one of the group of boys suddenly. |
| – Да, папа, он сам говорит, а сам у нас первый по латинскому в классе, – отозвался и Илюша. | “Yes, father, he says that and yet he is first in Latin,” echoed Ilusha. |
| – Что ж такое? – счел нужным оборониться Коля, хотя ему очень приятна была и похвала. – Латынь я зубрю, потому что надо, потому что я обещался матери кончить курс, а по-моему, за что взялся, то уж делать хорошо, но в душе глубоко презираю классицизм и всю эту подлость… Не соглашаетесь, Карамазов? | “What of it?” Kolya thought fit to defend himself, though the praise was very sweet to him. “I am fagging away at Latin because I have to, because I promised my mother to pass my examination, and I think that whatever you do, it’s worth doing it well. But in my soul I have a profound contempt for the classics and all that fraud…. You don’t agree, Karamazov?” |
| – Ну зачем же “подлость”? – усмехнулся опять Алеша. | “Why ‘fraud’?” Alyosha smiled again. |
| – Да помилуйте, ведь классики все переведены на все языки, стало быть вовсе не для изучения классиков понадобилась им латынь, а единственно для полицейских мер и для отупления способностей. Как же после того не подлость? | “Well, all the classical authors have been translated into all languages, so it was not for the sake of studying the classics they introduced Latin, but solely as a police measure, to stupefy the intelligence. So what can one call it but a fraud?” |
| – Ну кто вас этому всему научил? – воскликнул удивленный наконец Алеша. | “Why, who taught you all this?” cried Alyosha, surprised at last. |
| – Во-первых, я и сам могу понимать, без научения, а во-вторых, знайте, вот это же самое, что я вам сейчас толковал про переведенных классиков, говорил вслух всему третьему классу сам преподаватель Колбасников… | “In the first place I am capable of thinking for myself without being taught. Besides, what I said just now about the classics being translated our teacher Kolbasnikov has said to the whole of the third class.” |
| – Доктор приехал! – воскликнула вдруг все время молчавшая Ниночка. | “The doctor has come!” cried Nina, who had been silent till then. |
| Действительно к воротам дома подъехала принадлежащая г-же Хохлаковой карета. Штабс-капитан, ждавший все утро доктора, сломя голову бросился к воротам встречать его. “Маменька” подобралась и напустила на себя важности. Алеша подошел к Илюше и стал оправлять ему подушку. Ниночка, из своих кресел, с беспокойством следила за тем, как он оправляет постельку. Мальчики торопливо стали прощаться, некоторые из них пообещались зайти вечером. Коля крикнул Перезвона, и тот соскочил с постели. | A carriage belonging to Madame Hohlakov drove up to the gate. The captain, who had been expecting the doctor all the morning, rushed headlong out to meet him. “Mamma” pulled herself together and assumed a dignified air. Alyosha went up to Ilusha and began setting his pillows straight. Nina, from her invalid chair, anxiously watched him putting the bed tidy. The boys hurriedly took leave. Some of them promised to come again in the evening. Kolya called Perezvon and the dog jumped off the bed. |
| – Я не уйду, не уйду! – проговорил впопыхах Коля Илюше, я пережду в сенях и приду опять, когда уедет доктор, приду с Перезвоном. | “I won’t go away, I won’t go away,” Kolya said hastily to Ilusha. “I’ll wait in the passage and come back when the doctor’s gone, I’ll come back with Perezvon.” |
| Но уже доктор входил – важная фигура в медвежьей шубе, с длинными темными бакенбардами и с глянцевито выбритым подбородком. Ступив через порог, он вдруг остановился, как бы опешив: ему верно показалось, что он не туда зашел: “что это? Где я?” пробормотал он, не скидая с плеч шубы и не снимая котиковой фуражки с котиковым же козырьком с своей головы. Толпа, бедность комнаты, развешанное в углу на веревке белье сбили его с толку. Штабс-капитан согнулся пред ним в три погибели. | But by now the doctor had entered, an important‐looking person with long, dark whiskers and a shiny, shaven chin, wearing a bearskin coat. As he crossed the threshold he stopped, taken aback; he probably fancied he had come to the wrong place. “How is this? Where am I?” he muttered, not removing his coat nor his peaked sealskin cap. The crowd, the poverty of the room, the washing hanging on a line in the corner, puzzled him. The captain, bent double, was bowing low before him. |
| – Вы здесь-с, здесь-с, – бормотал он подобострастно, – вы здесь-с, у меня-с, вам ко мне-с… | “It’s here, sir, here, sir,” he muttered cringingly; “it’s here, you’ve come right, you were coming to us…” |
| – Сне-ги-рев? – произнес важно и громко доктор. – Господин Снегирев – это вы? | “Sne‐gi‐ryov?” the doctor said loudly and pompously. “Mr. Snegiryov—is that you?” |
| – Это я-с! | “That’s me, sir!” |
| – А! | “Ah!” |
| Доктор еще раз брезгливо оглядел комнату и сбросил с себя шубу. Всем в глаза блеснул важный орден на шее. Штабс-капитан подхватил на лету шубу, а доктор снял фуражку. | The doctor looked round the room with a squeamish air once more and threw off his coat, displaying to all eyes the grand decoration at his neck. The captain caught the fur coat in the air, and the doctor took off his cap. |
| – Где же пациент? – спросил он громко и настоятельно. | “Where is the patient?” he asked emphatically. |
| VI. РАННЕЕ РАЗВИТИЕ. | Chapter VI. Precocity |
| – Как вы думаете, что ему скажет доктор? – скороговоркой проговорил Коля; – какая отвратительная однако же харя, неправда ли? Терпеть не могу медицину! | “What do you think the doctor will say to him?” Kolya asked quickly. “What a repulsive mug, though, hasn’t he? I can’t endure medicine!” |
| – Илюша умрет. Это, мне кажется, уж наверно, – грустно ответил Алеша. | “Ilusha is dying. I think that’s certain,” answered Alyosha, mournfully. |
| – Шельмы! Медицина шельма! Я рад однако, что узнал вас, Карамазов. Я давно хотел вас узнать. Жаль только, что мы так грустно встретились… | “They are rogues! Medicine’s a fraud! I am glad to have made your acquaintance, though, Karamazov. I wanted to know you for a long time. I am only sorry we meet in such sad circumstances.” |
| Коле очень бы хотелось что-то сказать еще горячее, еще экспансивнее, но как будто что-то его коробило. Алеша это заметил, улыбнулся и пожал ему руку. | Kolya had a great inclination to say something even warmer and more demonstrative, but he felt ill at ease. Alyosha noticed this, smiled, and pressed his hand. |
| – Я давно научился уважать в вас редкое существо, – пробормотал опять Коля, сбиваясь и путаясь. – Я слышал, вы мистик и были в монастыре. Я знаю, что вы мистик, но… это меня не остановило. Прикосновение к действительности вас излечит… С натурами как вы не бывает иначе. | “I’ve long learned to respect you as a rare person,” Kolya muttered again, faltering and uncertain. “I have heard you are a mystic and have been in the monastery. I know you are a mystic, but … that hasn’t put me off. Contact with real life will cure you…. It’s always so with characters like yours.” |
| – Что вы называете мистиком? От чего излечит? – удивился немного Алеша. | “What do you mean by mystic? Cure me of what?” Alyosha was rather astonished. |
| – Ну там бог и прочее. | “Oh, God and all the rest of it.” |
| – Как, да разве вы в бога не веруете? | “What, don’t you believe in God?” |
| – Напротив, я ничего не имею против бога. Конечно бог есть только гипотеза… но… я признаю, что он нужен, для порядка… для мирового порядка и так далее… и если б его не было, то надо бы его выдумать, – прибавил Коля, начиная краснеть. Ему вдруг вообразилось, что Алеша сейчас подумает, что он хочет выставить свои познания и показать какой он “большой”. “А я вовсе не хочу выставлять пред ним мои познания”, с негодованием подумал Коля. И ему вдруг стало ужасно досадно. | “Oh, I’ve nothing against God. Of course, God is only a hypothesis, but … I admit that He is needed … for the order of the universe and all that … and that if there were no God He would have to be invented,” added Kolya, beginning to blush. He suddenly fancied that Alyosha might think he was trying to show off his knowledge and to prove that he was “grown up.” “I haven’t the slightest desire to show off my knowledge to him,” Kolya thought indignantly. And all of a sudden he felt horribly annoyed. |
| – Я, признаюсь, терпеть не могу вступать во все эти препирания, – отрезал он, – можно ведь и не веруя в бога любить человечество, как вы думаете? Вольтер же не веровал в бога, а любил человечество? (Опять, опять! подумал он про себя.) | “I must confess I can’t endure entering on such discussions,” he said with a final air. “It’s possible for one who doesn’t believe in God to love mankind, don’t you think so? Voltaire didn’t believe in God and loved mankind?” (“I am at it again,” he thought to himself.) |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 