Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky Bilingual Book Russian/English Page 27

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Help us, buy us a cup of coffee
Aidez-nous en nous offrant une tasse de café

Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского

Братья Карамазовы. Роман Федора ДостоевскогоThe Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.Part IV
КНИГА ДЕСЯТАЯ. Book X
< < <> > >
Глава VIChapter VI
– Вольтер в бога верил, но кажется мало, и, кажется, мало любил и человечество, – тихо, сдержанно и совершенно натурально произнес Алеша, как бы разговаривая с себе равным по летам, или даже со старшим летами человеком. Колю именно поразила эта как бы неуверенность Алеши в свое мнение о Вольтере и что он как будто именно ему, маленькому Коле, отдает этот вопрос на решение.“Voltaire believed in God, though not very much, I think, and I don’t think he loved mankind very much either,” said Alyosha quietly, gently, and quite naturally, as though he were talking to some one of his own age, or even older. Kolya was particularly struck by Alyosha’s apparent diffidence about his opinion of Voltaire. He seemed to be leaving the question for him, little Kolya, to settle.
– А вы разве читали Вольтера? – заключил Алеша.“Have you read Voltaire?” Alyosha finished.
– Нет, не то чтобы читал… Я впрочем Кандида читал, в русском переводе… в старом, уродливом переводе, смешном… (Опять, опять!)“No, not to say read…. But I’ve read Candide in the Russian translation … in an absurd, grotesque, old translation … (At it again! again!)”
– И поняли?“And did you understand it?”
– О да, все… то есть… почему же вы думаете, что я бы не понял? Там конечно много сальностей… Я конечно в состоянии понять, что это роман философский, и написан, чтобы провести идею… – запутался уже совсем Коля. – Я социалист, Карамазов, я неисправимый социалист, – вдруг оборвал он ни с того ни с сего.“Oh, yes, everything…. That is … Why do you suppose I shouldn’t understand it? There’s a lot of nastiness in it, of course…. Of course I can understand that it’s a philosophical novel and written to advocate an idea….” Kolya was getting mixed by now. “I am a Socialist, Karamazov, I am an incurable Socialist,” he announced suddenly, apropos of nothing.
– Социалист? – засмеялся Алеша, – да когда это вы успели? Ведь вам еще только тринадцать лет, кажется?“A Socialist?” laughed Alyosha. “But when have you had time to become one? Why, I thought you were only thirteen?”
Колю скрючило.Kolya winced.
– Во-первых, не тринадцать, а четырнадцать, через две недели четырнадцать, – так и вспыхнул он, – а во-вторых, совершенно не понимаю, к чему тут мои лета? Дело в том каковы мои убеждения, а не который мне год, не правда ли?“In the first place I am not thirteen, but fourteen, fourteen in a fortnight,” he flushed angrily, “and in the second place I am at a complete loss to understand what my age has to do with it? The question is what are my convictions, not what is my age, isn’t it?”
– Когда вам будет больше лет, то вы сами увидите, какое значение имеет на убеждение возраст. Мне показалось тоже, что вы не свои слова говорите, – скромно и спокойно ответил Алеша, но Коля горячо его прервал.
Akirill.com
“When you are older, you’ll understand for yourself the influence of age on convictions. I fancied, too, that you were not expressing your own ideas,” Alyosha answered serenely and modestly, but Kolya interrupted him hotly:
– Помилуйте, вы хотите послушания и мистицизма. Согласитесь в том, что, например, христианская вера послужила лишь богатым и знатным, чтобы держать в рабстве низший класс, не правда ли?“Come, you want obedience and mysticism. You must admit that the Christian religion, for instance, has only been of use to the rich and the powerful to keep the lower classes in slavery. That’s so, isn’t it?”
– Ах, я знаю, где вы это прочли, и вас непременно кто-нибудь научил! – воскликнул Алеша.“Ah, I know where you read that, and I am sure some one told you so!” cried Alyosha.
– Помилуйте, зачем же непременно прочел? И никто ровно не научил. Я и сам могу… И если хотите, я не против Христа. Это была вполне гуманная личность, и живи он в наше время, он бы прямо примкнул к революционерам и может быть играл бы видную роль… Это даже непременно.“I say, what makes you think I read it? And certainly no one told me so. I can think for myself…. I am not opposed to Christ, if you like. He was a most humane person, and if He were alive to‐day, He would be found in the ranks of the revolutionists, and would perhaps play a conspicuous part…. There’s no doubt about that.”
– Ну где, ну где вы этого нахватались! С каким это дураком вы связались? – воскликнул Алеша.“Oh, where, where did you get that from? What fool have you made friends with?” exclaimed Alyosha.
– Помилуйте, правды не скроешь. Я конечно, по одному случаю, часто говорю с господином Ракитиным, но… Это еще старик Белинский тоже, говорят, говорил.“Come, the truth will out! It has so chanced that I have often talked to Mr. Rakitin, of course, but … old Byelinsky said that, too, so they say.”
– Белинский? Не помню. Он этого нигде не написал.“Byelinsky? I don’t remember. He hasn’t written that anywhere.”
– Если не написал, то, говорят, говорил. Я это слышал от одного… впрочем чорт…“If he didn’t write it, they say he said it. I heard that from a … but never mind.”
– А Белинского вы читали?“And have you read Byelinsky?”
– Видите ли… нет… я не совсем читал, но… место о Татьяне, зачем она не пошла с Онегиным, я читал.“Well, no … I haven’t read all of him, but … I read the passage about Tatyana, why she didn’t go off with Onyegin.”
– Как не пошла с Онегиным? Да разве вы это уж… понимаете?“Didn’t go off with Onyegin? Surely you don’t … understand that already?”
– Помилуйте, вы, кажется, принимаете меня за мальчика Смурова, – раздражительно осклабился Коля. – Впрочем пожалуста не думайте, что я уж такой революционер. Я очень часто не согласен с господином Ракитиным. Если я о Татьяне, то я вовсе не за эманципацию женщин. Я признаю, что женщина есть существо подчиненное и должна слушаться. Les femmes tricottent, как сказал Наполеон, – усмехнулся почему-то Коля, – и по крайней мере в этом я совершенно разделяю убеждение этого псевдо-великого человека. Я тоже например считаю, что бежать в Америку из отечества – низость, хуже низости – глупость. Зачем в Америку, когда и у нас можно много принести пользы для человечества? Именно теперь. Целая масса плодотворной деятельности. Так я и отвечал.“Why, you seem to take me for little Smurov,” said Kolya, with a grin of irritation. “But please don’t suppose I am such a revolutionist. I often disagree with Mr. Rakitin. Though I mention Tatyana, I am not at all for the emancipation of women. I acknowledge that women are a subject race and must obey. Les femmes tricottent, as Napoleon said.” Kolya, for some reason, smiled, “And on that question at least I am quite of one mind with that pseudo‐great man. I think, too, that to leave one’s own country and fly to America is mean, worse than mean—silly. Why go to America when one may be of great service to humanity here? Now especially. There’s a perfect mass of fruitful activity open to us. That’s what I answered.”
– Как отвечали? Кому? Разве вас кто-нибудь уже приглашал в Америку?“What do you mean? Answered whom? Has some one suggested your going to America already?”
– Признаюсь, меня подбивали, но я отверг. Это, разумеется, между нами, Карамазов, слышите, никому ни слова. Это я вам только. Я совсем не желаю попасть в лапки Третьего Отделения и брать уроки у Цепного Моста,“I must own, they’ve been at me to go, but I declined. That’s between ourselves, of course, Karamazov; do you hear, not a word to any one. I say this only to you. I am not at all anxious to fall into the clutches of the secret police and take lessons at the Chain bridge.
Будешь помнить зданиеLong will you remember
У Цепного Моста! Помните? Великолепно! Чему вы смеетесь? Уж не думаете ли вы, что я вам все наврал? (А что, если он узнает, что у меня в отцовском шкафу всего только и есть один этот нумер Колокола, а больше я из этого ничего не читал? – мельком, но с содроганием подумал Коля.)The house at the Chain bridge.
Do you remember? It’s splendid. Why are you laughing? You don’t suppose I am fibbing, do you?” (“What if he should find out that I’ve only that one number of The Bell in father’s bookcase, and haven’t read any more of it?” Kolya thought with a shudder.)
– Ох, нет, я не смеюсь и вовсе не думаю, что вы мне налгали. Вот то-то и есть, что этого не думаю, потому что все это, увы, сущая” правда! Ну скажите, а Пушкина-то вы читали, Онегина-то… Вот вы сейчас говорили о Татьяне?“Oh, no, I am not laughing and don’t suppose for a moment that you are lying. No, indeed, I can’t suppose so, for all this, alas! is perfectly true. But tell me, have you read Pushkin—Onyegin, for instance?… You spoke just now of Tatyana.”
– Нет, еще не читал, но хочу прочесть. Я без предрассудков, Карамазов. Я хочу выслушать и ту и другую сторону. Зачем вы спросили?“No, I haven’t read it yet, but I want to read it. I have no prejudices, Karamazov; I want to hear both sides. What makes you ask?”
– Так.“Oh, nothing.”
– Скажите, Карамазов, вы ужасно меня презираете? – отрезал вдруг Коля и весь вытянулся пред Алешей, как бы став в позицию. – Сделайте одолжение, без обиняков.“Tell me, Karamazov, have you an awful contempt for me?” Kolya rapped out suddenly and drew himself up before Alyosha, as though he were on drill. “Be so kind as to tell me, without beating about the bush.”
– Презираю вас? – с удивлением посмотрел на него Алеша. – Да за что же? Мне только грустно, что прелестная натура как ваша, еще и не начавшая жить, уже извращена всем этим грубым вздором.“I have a contempt for you?” Alyosha looked at him wondering. “What for? I am only sad that a charming nature such as yours should be perverted by all this crude nonsense before you have begun life.”
– Об моей натуре не заботьтесь, – не без самодовольства перебил Коля, – а что я мнителен, то это так. Глупо мнителен, грубо мнителен. Вы сейчас усмехнулись, мне и показалось, что вы как будто…“Don’t be anxious about my nature,” Kolya interrupted, not without complacency. “But it’s true that I am stupidly sensitive, crudely sensitive. You smiled just now, and I fancied you seemed to—”
– Ах, я усмехнулся совсем другому. Видите, чему я усмехнулся: я недавно прочел один отзыв одного заграничного немца, жившего в России, об нашей теперешней учащейся молодежи: “Покажите вы – он пишет – русскому школьнику карту звездного неба, о которой он до тех пор не имел никакого понятия, и он завтра же возвратит вам эту карту исправленною”. Никаких знаний и беззаветное самомнение – вот что хотел сказать немец про русского школьника.“Oh, my smile meant something quite different. I’ll tell you why I smiled. Not long ago I read the criticism made by a German who had lived in Russia, on our students and schoolboys of to‐day. ‘Show a Russian schoolboy,’ he writes, ‘a map of the stars, which he knows nothing about, and he will give you back the map next day with corrections on it.’ No knowledge and unbounded conceit—that’s what the German meant to say about the Russian schoolboy.”
– Ах, да ведь это совершенно верно! – захохотал вдруг Коля, – верниссимо, точь-в-точь! Браво, немец! Однако ж чухна не рассмотрел и хорошей стороны, а, как вы думаете? Самомнение – это пусть, это от молодости, это исправится, если только надо, чтоб это исправилось, но зато и независимый дух, с самого чуть не детства, зато смелость мысли и убеждения, а не дух ихнего колбаснического раболепства пред авторитетами… Но все-таки немец хорошо сказал! Браво, немец! Хотя все-таки немцев надо душить. Пусть они там сильны в науках, а их все-таки надо душить…“Yes, that’s perfectly right,” Kolya laughed suddenly, “exactly so! Bravo the German! But he did not see the good side, what do you think? Conceit may be, that comes from youth, that will be corrected if need be, but, on the other hand, there is an independent spirit almost from childhood, boldness of thought and conviction, and not the spirit of these sausage makers, groveling before authority…. But the German was right all the same. Bravo the German! But Germans want strangling all the same. Though they are so good at science and learning they must be strangled.”
– За что же душить-то? – улыбнулся Алеша.“Strangled, what for?” smiled Alyosha.
– Ну я соврал может быть, соглашаюсь. Я иногда ужасный ребенок, и когда рад чему, то не удерживаюсь и готов наврать вздору. Слушайте, мы с вами однако же здесь болтаем о пустяках, а этот доктор там что-то долго застрял. Впрочем, он может там и “мамашу” осмотрит и эту Ниночку безногую. Знаете, эта Ниночка мне понравилась. Она вдруг мне прошептала, когда я выходил: “Зачем вы не приходили раньше?” И таким голосом, с укором! Мне кажется, она ужасно добрая и жалкая.“Well, perhaps I am talking nonsense, I agree. I am awfully childish sometimes, and when I am pleased about anything I can’t restrain myself and am ready to talk any stuff. But, I say, we are chattering away here about nothing, and that doctor has been a long time in there. But perhaps he’s examining the mamma and that poor crippled Nina. I liked that Nina, you know. She whispered to me suddenly as I was coming away, ‘Why didn’t you come before?’ And in such a voice, so reproachfully! I think she is awfully nice and pathetic.”
– Да, да! Вот вы будете ходить, вы увидите, что это за существо. Вам очень полезно узнавать вот такие существа, чтоб уметь ценить и еще многое другое, что узнаете именно из знакомства с этими существами, – с жаром заметил Алеша. – Это лучше всего вас переделает.“Yes, yes! Well, you’ll be coming often, you will see what she is like. It would do you a great deal of good to know people like that, to learn to value a great deal which you will find out from knowing these people,” Alyosha observed warmly. “That would have more effect on you than anything.”
– О, как я жалею и браню всего себя, что не приходил раньше! – с горьким чувством воскликнул Коля.“Oh, how I regret and blame myself for not having come sooner!” Kolya exclaimed, with bitter feeling.
– Да, очень жаль. Вы видели сами, какое радостное вы произвели впечатление на бедного малютку! И как он убивался, вас ожидая!“Yes, it’s a great pity. You saw for yourself how delighted the poor child was to see you. And how he fretted for you to come!”
– Не говорите мне! Вы меня растравляете. А впрочем мне поделом: я не приходил из самолюбия, из эгоистического самолюбия и подлого самовластия, от которого всю жизнь не могу избавиться, хотя всю жизнь ломаю себя. Я теперь это вижу, я во многом подлец, Карамазов!“Don’t tell me! You make it worse! But it serves me right. What kept me from coming was my conceit, my egoistic vanity, and the beastly wilfullness, which I never can get rid of, though I’ve been struggling with it all my life. I see that now. I am a beast in lots of ways, Karamazov!”
– Нет, вы прелестная натура, хотя и извращенная, и я слишком понимаю, почему вы могли иметь такое влияние на этого благородного и болезненно-восприимчивого мальчика! – горячо ответил Алеша.“No, you have a charming nature, though it’s been distorted, and I quite understand why you have had such an influence on this generous, morbidly sensitive boy,” Alyosha answered warmly.
– И это вы говорите мне! – вскричал Коля, – а я, представьте, я думал, – я уже несколько раз, вот теперь как я здесь, думал, что вы меня презираете! Если б вы только знали, как я дорожу вашим мнением!“And you say that to me!” cried Kolya; “and would you believe it, I thought—I’ve thought several times since I’ve been here—that you despised me! If only you knew how I prize your opinion!”
– Но неужели вы вправду так мнительны? В таких летах! Ну представьте же себе, я именно подумал там в комнате, глядя на вас, когда вы рассказывали, что вы должны быть очень мнительны.“But are you really so sensitive? At your age! Would you believe it, just now, when you were telling your story, I thought, as I watched you, that you must be very sensitive!”
– Уж и подумали? Какой однако же у вас глаз, видите, видите! Бьюсь об заклад, что это было на том месте, когда я про гуся рассказывал. Мне именно в этом месте вообразилось, что вы меня глубоко презираете за то, что я спешу выставиться молодцом, и я даже вдруг возненавидел вас за это и начал нести ахинею. Потом мне вообразилось (это уже сейчас здесь) на том месте, когда я говорил: “Если бы не было бога, то его надо выдумать”, что я слишком тороплюсь выставить мое образование, тем более, что эту фразу я в книге прочел. Но клянусь вам, я торопился выставить не от тщеславия, а так, не знаю отчего, от радости, ей богу как будто от радости… хотя это глубоко-постыдная черта, когда человек всем лезет на шею от радости. Я это знаю. Но я зато убежден теперь, что вы меня не презираете, а все это я сам выдумал. О, Карамазов, я глубоко несчастен. Я воображаю иногда бог знает что, что надо мной все смеются, весь мир, и я тогда, я просто готов тогда уничтожить весь порядок вещей.“You thought so? What an eye you’ve got, I say! I bet that was when I was talking about the goose. That was just when I was fancying you had a great contempt for me for being in such a hurry to show off, and for a moment I quite hated you for it, and began talking like a fool. Then I fancied—just now, here—when I said that if there were no God He would have to be invented, that I was in too great a hurry to display my knowledge, especially as I got that phrase out of a book. But I swear I wasn’t showing off out of vanity, though I really don’t know why. Because I was so pleased? Yes, I believe it was because I was so pleased … though it’s perfectly disgraceful for any one to be gushing directly they are pleased, I know that. But I am convinced now that you don’t despise me; it was all my imagination. Oh, Karamazov, I am profoundly unhappy. I sometimes fancy all sorts of things, that every one is laughing at me, the whole world, and then I feel ready to overturn the whole order of things.”
– И мучаете окружающих, – улыбнулся Алеша.“And you worry every one about you,” smiled Alyosha.
– И мучаю окружающих, особенно мать. Карамазов, скажите, я очень теперь смешон?“Yes, I worry every one about me, especially my mother. Karamazov, tell me, am I very ridiculous now?”
– Да не думайте же про это, не думайте об этом совсем! – воскликнул Алеша. – Да и что такое смешон? Мало ли сколько раз бывает или кажется смешным человек? При том же нынче почти все люди со способностями ужасно боятся быть смешными и тем несчастны. Меня только удивляет, что вы так рано стали ощущать это, хотя впрочем я давно уже замечаю это и не на вас одних. Нынче даже почти дети начали уж этим страдать. Это почти сумасшествие. В это самолюбие воплотился чорт и залез во все поколение, именно чорт, – прибавил Алеша, вовсе не усмехнувшись, как подумал было глядевший в упор на него Коля. – Вы, как и все, – заключил Алеша, – то есть как очень многие, только не надо быть таким как все, вот что.“Don’t think about that, don’t think of it at all!” cried Alyosha. “And what does ridiculous mean? Isn’t every one constantly being or seeming ridiculous? Besides, nearly all clever people now are fearfully afraid of being ridiculous, and that makes them unhappy. All I am surprised at is that you should be feeling that so early, though I’ve observed it for some time past, and not only in you. Nowadays the very children have begun to suffer from it. It’s almost a sort of insanity. The devil has taken the form of that vanity and entered into the whole generation; it’s simply the devil,” added Alyosha, without a trace of the smile that Kolya, staring at him, expected to see. “You are like every one else,” said Alyosha, in conclusion, “that is, like very many others. Only you must not be like everybody else, that’s all.”
– Даже несмотря на то, что все такие?“Even if every one is like that?”
– Да, несмотря на то, что все такие. Один вы и будьте не такой. Вы и в самом деле не такой, как все: вы вот теперь не постыдились же признаться в дурном и даже в смешном. А нынче кто в этом сознается? Никто, да и потребность даже перестали находить в самоосуждении. Будьте же не такой как все; хотя бы только вы один оставались не такой, а все-таки будьте не такой.“Yes, even if every one is like that. You be the only one not like it. You really are not like every one else, here you are not ashamed to confess to something bad and even ridiculous. And who will admit so much in these days? No one. And people have even ceased to feel the impulse to self‐ criticism. Don’t be like every one else, even if you are the only one.”
– Великолепно! Я в вас не ошибся. Вы способны утешить. О, как я стремился к вам, Карамазов, как давно уже ищу встречи с вами! Неужели и вы обо мне тоже думали? Давеча вы говорили, что вы обо мне тоже думали?“Splendid! I was not mistaken in you. You know how to console one. Oh, how I have longed to know you, Karamazov! I’ve long been eager for this meeting. Can you really have thought about me, too? You said just now that you thought of me, too?”
– Да, я слышал об вас и об вас тоже думал… и если отчасти и самолюбие заставило вас теперь это спросить, то это ничего.“Yes, I’d heard of you and had thought of you, too … and if it’s partly vanity that makes you ask, it doesn’t matter.”
Akirill.com
– Знаете, Карамазов, наше объяснение похоже на объяснение в любви, – каким-то расслабленным и стыдливым голосом проговорил Коля. – Это не смешно, не смешно?“Do you know, Karamazov, our talk has been like a declaration of love,” said Kolya, in a bashful and melting voice. “That’s not ridiculous, is it?”
– Совсем не смешно, да хоть бы и смешно, так это ничего, потому что хорошо, – светло улыбнулся Алеша.“Not at all ridiculous, and if it were, it wouldn’t matter, because it’s been a good thing.” Alyosha smiled brightly.
– А знаете, Карамазов, согласитесь, что и вам самим теперь немного со мною стыдно… Я вижу по глазам, – как-то хитро, но и с каким-то почти счастьем усмехнулся Коля.“But do you know, Karamazov, you must admit that you are a little ashamed yourself, now…. I see it by your eyes.” Kolya smiled with a sort of sly happiness.
– Чего же это стыдно?“Why ashamed?”
– А зачем вы покраснели?“Well, why are you blushing?”
– Да это вы так сделали, что я покраснел! – засмеялся Алеша, и действительно весь покраснел. – Ну да, немного стыдно, бог знает отчего, не знаю отчего… – бормотал он, почти даже сконфузившись.“It was you made me blush,” laughed Alyosha, and he really did blush. “Oh, well, I am a little, goodness knows why, I don’t know…” he muttered, almost embarrassed.
– О, как я вас люблю и ценю в эту минуту, именно за то, что и вам чего-то стыдно со мной! Потому что и вы точно я! – в решительном восторге воскликнул Коля. Щеки его пылали, глаза блестели.“Oh, how I love you and admire you at this moment just because you are rather ashamed! Because you are just like me,” cried Kolya, in positive ecstasy. His cheeks glowed, his eyes beamed.
– Послушайте, Коля, вы между прочим будете и очень несчастный человек в жизни, – сказал вдруг отчего-то Алеша.“You know, Kolya, you will be very unhappy in your life,” something made Alyosha say suddenly.
– Знаю, знаю. Как вы это все знаете наперед! – тотчас же подтвердил Коля.“I know, I know. How you know it all beforehand!” Kolya agreed at once.
– Но в целом все-таки благословите жизнь.“But you will bless life on the whole, all the same.”
– Именно! ура! Вы пророк! О, мы сойдемся, Карамазов. Знаете, меня всего более восхищает, что вы со мной совершенно как с ровней. А мы не ровня, нет не ровня, вы выше! Но мы сойдемся. Знаете, я весь последний месяц говорил себе: “Или мы разом с ним сойдемся друзьями навеки, или с первого же разу разойдемся врагами до гроба!”“Just so, hurrah! You are a prophet. Oh, we shall get on together, Karamazov! Do you know, what delights me most, is that you treat me quite like an equal. But we are not equals, no, we are not, you are better! But we shall get on. Do you know, all this last month, I’ve been saying to myself, ‘Either we shall be friends at once, for ever, or we shall part enemies to the grave!’ ”
– И говоря так, уж конечно любили меня! – весело смеялся Алеша.“And saying that, of course, you loved me,” Alyosha laughed gayly.
– Любил, ужасно любил, любил и мечтал об вас! И как это вы знаете все наперед? Ба, вот и доктор. Господи, что-то скажет, посмотрите какое у него лицо!“I did. I loved you awfully. I’ve been loving and dreaming of you. And how do you know it all beforehand? Ah, here’s the doctor. Goodness! What will he tell us? Look at his face!”
VII. ИЛЮША.Chapter VII. Ilusha
Доктор выходил из избы опять уже закутанный в шубу и с фуражкой на голове. Лицо его было почти сердитое и брезгливое, как будто он все боялся обо что-то запачкаться. Мельком окинул он глазами сени и при этом строго глянул на Алешу и Колю. Алеша махнул из дверей кучеру, и карета, привезшая доктора, подъехала к выходным дверям. Штабс-капитан стремительно выскочил вслед за доктором и, согнувшись, почти извиваясь пред ним, остановил его для последнего слова. Лицо бедняка было убитое, взгляд испуганный:The doctor came out of the room again, muffled in his fur coat and with his cap on his head. His face looked almost angry and disgusted, as though he were afraid of getting dirty. He cast a cursory glance round the passage, looking sternly at Alyosha and Kolya as he did so. Alyosha waved from the door to the coachman, and the carriage that had brought the doctor drove up. The captain darted out after the doctor, and, bowing apologetically, stopped him to get the last word. The poor fellow looked utterly crushed; there was a scared look in his eyes.
– Ваше превосходительство, ваше превосходительство… неужели?.. – начал было он, и не договорил, а лишь всплеснул руками в отчаянии, хотя все еще с последнею мольбой смотря на доктора, точно в самом деле от теперешнего слова доктора мог измениться приговор над бедным мальчиком.“Your Excellency, your Excellency … is it possible?” he began, but could not go on and clasped his hands in despair. Yet he still gazed imploringly at the doctor, as though a word from him might still change the poor boy’s fate.
– Что делать! Я не бог, – небрежным хотя и привычно внушительным голосом ответил доктор.“I can’t help it, I am not God!” the doctor answered offhand, though with the customary impressiveness.
– Доктор… Ваше превосходительство… и скоро это, скоро?“Doctor … your Excellency … and will it be soon, soon?”
– При-го-товь-тесь ко всему, – отчеканил, ударяя по каждому слогу, доктор и, склонив взор, сам приготовился было шагнуть за порог к карете.“You must be prepared for anything,” said the doctor in emphatic and incisive tones, and dropping his eyes, he was about to step out to the coach.
– Ваше превосходительство, ради Христа! – испуганно остановил его еще раз штабс-капитан, – ваше превосходительство!.. так разве ничего, неужели ничего, совсем ничего теперь не спасет?..“Your Excellency, for Christ’s sake!” the terror‐stricken captain stopped him again. “Your Excellency! but can nothing, absolutely nothing save him now?”
– Не от меня теперь за-ви-сит, – нетерпеливо проговорил доктор, – и однако же, гм, – приостановился он вдруг, – если б вы, например, могли… на-пра-вить… вашего пациента… сейчас и ни мало не медля (слова “сейчас и ни мало не медля” доктор произнес не то что строго, а почти гневно, так что штабс-капитан даже вздрогнул) в Си-ра-ку-зы, то… вследствие новых бла-го-при-ятных кли-ма-ти-ческих условий… могло бы может быть про-и-зойти…“It’s not in my hands now,” said the doctor impatiently, “but h’m!…” he stopped suddenly. “If you could, for instance … send … your patient … at once, without delay” (the words “at once, without delay,” the doctor uttered with an almost wrathful sternness that made the captain start) “to Syracuse, the change to the new be‐ne‐ficial climatic conditions might possibly effect—”
– В Сиракузы! – вскричал штабс-капитан, как бы ничего еще не понимая.“To Syracuse!” cried the captain, unable to grasp what was said.
– Сиракузы – это в Сицилии, – отрезал вдруг громко Коля, для пояснения. Доктор поглядел на него.“Syracuse is in Sicily,” Kolya jerked out suddenly in explanation. The doctor looked at him.
– В Сицилию! Батюшка, ваше превосходительство, – потерялся штабс-капитан, – да ведь вы видели! – обвел он обеими руками кругом, указывая на свою обстановку, – а маменька-то, а семейство-то?“Sicily! your Excellency,” faltered the captain, “but you’ve seen”—he spread out his hands, indicating his surroundings—“mamma and my family?”
– Н-нет, семейство не в Сицилию, а семейство ваше на Кавказ, раннею весной… дочь вашу на Кавказ, а супругу… продержав курс вод тоже на Кав-ка-зе в виду ее ревматизмов… немедленно после того на-пра-вить в Париж, в лечебницу доктора пси-хи-атра Ле-пель-летье, я бы мог вам дать к нему записку, и тогда… могло бы может быть произойти…“N—no, Sicily is not the place for the family, the family should go to Caucasus in the early spring … your daughter must go to the Caucasus, and your wife … after a course of the waters in the Caucasus for her rheumatism … must be sent straight to Paris to the mental specialist Lepelletier; I could give you a note to him, and then … there might be a change—”
– Доктор, доктор! Да ведь вы видите! – размахнул вдруг опять руками штабс-капитан, указывая в отчаянии на голые бревенчатые стены сеней.“Doctor, doctor! But you see!” The captain flung wide his hands again despairingly, indicating the bare wooden walls of the passage.
– А, это уж не мое дело, – усмехнулся доктор, – я лишь сказал то, что могла сказать на-у-ка на ваш вопрос о последних средствах, а остальное… к сожалению моему…“Well, that’s not my business,” grinned the doctor. “I have only told you the answer of medical science to your question as to possible treatment. As for the rest, to my regret—”
– Не беспокойтесь, лекарь, моя собака вас не укусит, – громко отрезал Коля, заметив несколько беспокойный взгляд доктора на Перезвона, ставшего на пороге. Гневная нотка прозвенела в голосе Коли. Слово же “лекарь” вместо доктора он сказал нарочно и, как сам объявил потом, “для оскорбления сказал”.“Don’t be afraid, apothecary, my dog won’t bite you,” Kolya rapped out loudly, noticing the doctor’s rather uneasy glance at Perezvon, who was standing in the doorway. There was a wrathful note in Kolya’s voice. He used the word apothecary instead of doctor on purpose, and, as he explained afterwards, used it “to insult him.”
– Что та-ко-е? – вскинул головой доктор, удивленно уставившись на Колю. – Ка-кой это? – обратился он вдруг к Алеше, будто спрашивая у того отчета.“What’s that?” The doctor flung up his head, staring with surprise at Kolya. “Who’s this?” he addressed Alyosha, as though asking him to explain.
– Это хозяин Перезвона, лекарь, не беспокойтесь о моей личности, – отчеканил опять Коля.“It’s Perezvon’s master, don’t worry about me,” Kolya said incisively again.
– Звон? – переговорил доктор, не поняв что такое Перезвон.“Perezvon?”[7] repeated the doctor, perplexed.
– Да не знает, где он. Прощайте, лекарь, увидимся в Сиракузах.“He hears the bell, but where it is he cannot tell. Good‐by, we shall meet in Syracuse.”
– Кто эт-то? Кто, кто? – вдруг закипятился ужасно доктор.“Who’s this? Who’s this?” The doctor flew into a terrible rage.
– Это здешний школьник, доктор, он шалун, не обращайте внимания, – нахмурившись и скороговоркой проговорил Алеша. – Коля, молчите! – крикнул он Красоткину. – Не надо обращать внимания, доктор, – повторил он уже несколько нетерпеливее.“He is a schoolboy, doctor, he is a mischievous boy; take no notice of him,” said Alyosha, frowning and speaking quickly. “Kolya, hold your tongue!” he cried to Krassotkin. “Take no notice of him, doctor,” he repeated, rather impatiently.
– Выс-сечь, выс-сечь надо, выс-сечь! – затопал было ногами слишком уже почему-то взбесившийся доктор.“He wants a thrashing, a good thrashing!” The doctor stamped in a perfect fury.
– А знаете, лекарь, ведь Перезвон-то у меня пожалуй что и кусается! – проговорил Коля задрожавшим голоском, побледнев и сверкнув глазами. – Ici, Перезвон!“And you know, apothecary, my Perezvon might bite!” said Kolya, turning pale, with quivering voice and flashing eyes. “Ici, Perezvon!”
– Коля, если вы скажете еще одно только слово, то я с вами разорву на веки, – властно крикнул Алеша.“Kolya, if you say another word, I’ll have nothing more to do with you,” Alyosha cried peremptorily.
– Лекарь, есть только одно существо в целом мире, которое может приказывать Николаю Красоткину, это вот этот человек (Коля указал на Алешу); ему повинуюсь, прощайте!“There is only one man in the world who can command Nikolay Krassotkin—this is the man”; Kolya pointed to Alyosha. “I obey him, good‐ by!”
Он сорвался с места и, отворив дверь, быстро прошел в комнату. Перезвон бросился за ним. Доктор постоял было еще секунд пять, как бы в столбняке, смотря на Алешу, потом вдруг плюнул и быстро пошел к карете, громко повторяя: “Этта, этта, этта, я не знаю, что этта!” Штабс-капитан бросился его подсаживать. Алеша прошел в комнату вслед за Колей. Тот стоял уже у постельки Илюши. Илюша держал его за руку и звал папу. Чрез минуту воротился и штабс-капитан.He stepped forward, opened the door, and quickly went into the inner room. Perezvon flew after him. The doctor stood still for five seconds in amazement, looking at Alyosha; then, with a curse, he went out quickly to the carriage, repeating aloud, “This is … this is … I don’t know what it is!” The captain darted forward to help him into the carriage. Alyosha followed Kolya into the room. He was already by Ilusha’s bedside. The sick boy was holding his hand and calling for his father. A minute later the captain, too, came back.
– Папа, папа, поди сюда… мы… – пролепетал было Илюша в чрезвычайном возбуждении, но, видимо, не в силах продолжать, вдруг бросил свои обе исхудалые ручки вперед и крепко, как только мог, обнял их обоих разом, и Колю и папу, соединив их в одно объятие и сам к ним прижавшись. Штабс-капитан вдруг весь так и затрясся от безмолвных рыданий, а у Коли задрожали губы и подбородок.“Father, father, come … we …” Ilusha faltered in violent excitement, but apparently unable to go on, he flung his wasted arms round his father and Kolya, uniting them in one embrace, and hugging them as tightly as he could. The captain suddenly began to shake with dumb sobs, and Kolya’s lips and chin twitched.
– Папа, папа! Как мне жалко тебя, папа! – горько простонал Илюша.“Father, father! How sorry I am for you!” Ilusha moaned bitterly.
– Илюшечка… голубчик… доктор сказал… будешь здоров… будем счастливы… доктор… – заговорил было штабс-капитан.“Ilusha … darling … the doctor said … you would be all right … we shall be happy … the doctor …” the captain began.
– Ах, папа! Я ведь знаю, что тебе новый доктор про меня сказал… Я ведь видел! – воскликнул Илюша и опять крепко, изо всей силы прижал их обоих к себе, спрятав на плече у папы свое лицо.“Ah, father! I know what the new doctor said to you about me…. I saw!” cried Ilusha, and again he hugged them both with all his strength, hiding his face on his father’s shoulder.
– Папа, не плачь… а как я умру, то возьми ты хорошего мальчика, другого… сам выбери из них из всех, хорошего, назови его Илюшей и люби его вместо меня…“Father, don’t cry, and when I die get a good boy, another one … choose one of them all, a good one, call him Ilusha and love him instead of me….”
– Молчи, старик, выздоровеешь! – точно осердившись, крикнул вдруг Красоткин.“Hush, old man, you’ll get well,” Krassotkin cried suddenly, in a voice that sounded angry.
– А меня, папа, меня не забывай никогда, – продолжал Илюша, – ходи ко мне на могилку… да вот что, папа, похорони ты меня у нашего большого камня, к которому мы с тобой гулять ходили, и ходи ко мне туда с Красоткиным, вечером… И Перезвон… А я буду вас ждать… Папа, папа!“But don’t ever forget me, father,” Ilusha went on, “come to my grave … and, father, bury me by our big stone, where we used to go for our walk, and come to me there with Krassotkin in the evening … and Perezvon … I shall expect you…. Father, father!”
Его голос пресекся, все трое стояли обнявшись и уже молчали. Плакала тихо на своем кресле и Ниночка, и вдруг, увидав всех плачущими, залилась слезами и мамаша.His voice broke. They were all three silent, still embracing. Nina was crying quietly in her chair, and at last seeing them all crying, “mamma,” too, burst into tears.
– Илюшечка! Илюшечка! – восклицала она. Красоткин вдруг высвободился из объятий Илюши:“Ilusha! Ilusha!” she exclaimed. Krassotkin suddenly released himself from Ilusha’s embrace.
– Прощай, старик, меня ждет мать к обеду, – проговорил он скороговоркой… – Как жаль, что я ее не предуведомил! Очень будет беспокоиться… Но после обеда я тотчас к тебе, на весь день, на весь вечер, и столько тебе расскажу, столько расскажу! И Перезвона приведу, а теперь с собой уведу, потому что он без меня выть начнет и тебе мешать будет; до свиданья!“Good‐by, old man, mother expects me back to dinner,” he said quickly. “What a pity I did not tell her! She will be dreadfully anxious…. But after dinner I’ll come back to you for the whole day, for the whole evening, and I’ll tell you all sorts of things, all sorts of things. And I’ll bring Perezvon, but now I will take him with me, because he will begin to howl when I am away and bother you. Good‐by!”
И он выбежал в сени. Ему не хотелось расплакаться, но в сенях он-таки заплакал. В этом состоянии нашел его Алеша.And he ran out into the passage. He didn’t want to cry, but in the passage he burst into tears. Alyosha found him crying.
– Коля, вы должны непременно сдержать слово и придти, а то он будет в страшном горе, – настойчиво проговорил Алеша.“Kolya, you must be sure to keep your word and come, or he will be terribly disappointed,” Alyosha said emphatically.
– Непременно! О, как я кляну себя, что не приходил раньше, – плача и уже не конфузясь, что плачет, пробормотал Коля. В эту минуту вдруг словно выскочил из комнаты штабс-капитан и тотчас затворил за собою дверь. Лицо его было исступленное, губы дрожали. Он стал пред обоими молодыми людьми и вскинул вверх обе руки:“I will! Oh, how I curse myself for not having come before!” muttered Kolya, crying, and no longer ashamed of it. At that moment the captain flew out of the room, and at once closed the door behind him. His face looked frenzied, his lips were trembling. He stood before the two and flung up his arms.
– Не хочу хорошего мальчика! не хочу другого мальчика! – прошептал он диким шепотом, скрежеща зубами, – аще забуду тебе, Иерусалиме, да прильпнет…“I don’t want a good boy! I don’t want another boy!” he muttered in a wild whisper, clenching his teeth. “If I forget thee, Jerusalem, may my tongue—” 
Он не договорил, как бы захлебнувшись, и опустился в бессилии пред деревянною лавкой на колени. Стиснув обоими кулаками свою голову, он начал рыдать, как-то нелепо взвизгивая, изо всей силы крепясь однако, чтобы не услышали его взвизгов в избе. Коля выскочил на улицу. He broke off with a sob and sank on his knees before the wooden bench. Pressing his fists against his head, he began sobbing with absurd whimpering cries, doing his utmost that his cries should not be heard in the room. Kolya ran out into the street.
– Прощайте, Карамазов! Сами-то придете? – резко и сердито крикнул он Алеше.“Good‐by, Karamazov? Will you come yourself?” he cried sharply and angrily to Alyosha.
– Вечером непременно буду.“I will certainly come in the evening.”
– Что он это такое про Иерусалим… Это что еще такое?“What was that he said about Jerusalem?… What did he mean by that?”
– Это из Библии: “Аще забуду тебе, Иерусалиме”, – то есть если забуду все, что есть самого у меня драгоценного, если променяю на что, то да поразит…“It’s from the Bible. ‘If I forget thee, Jerusalem,’ that is, if I forget all that is most precious to me, if I let anything take its place, then may—”
– Понимаю, довольно! Сами-то приходите! Ici, Перезвон! – совсем уже свирепо прокричал он собаке и большими, скорыми шагами зашагал домой.“I understand, that’s enough! Mind you come! Ici, Perezvon!” he cried with positive ferocity to the dog, and with rapid strides he went home.
КНИГА ОДИННАДЦАТАЯ.Book XI
БРАТ ИВАН ФЕДОРОВИЧIvan
I. У ГРУШЕНЬКИ.Chapter I. At Grushenka’s
Алеша направился к Соборной площади, в дом купчихи Морозовой, ко Грушеньке. Та еще рано утром присылала к нему Феню с настоятельною просьбой зайти к ней. Опросив Феню, Алеша узнал, что барыня в какой-то большой и особливой тревоге еще со вчерашнего дня. Во все эти два месяца после ареста Мити, Алеша часто захаживал в дом Морозовой и по собственному побуждению, и по поручениям Мити. Дня три после ареста Мити Грушенька сильно заболела и хворала чуть не пять недель. Одну неделю из этих пяти пролежала без памяти. Она сильно изменилась в лице, похудела и пожелтела, хотя вот уже почти две недели, как могла выходить со двора. Но на взгляд Алеши лицо ее стало как бы еще привлекательнее, и он любил, входя к ней, встречать ее взгляд. Что-то как бы укрепилось в ее взгляде твердое и осмысленное. Сказывался некоторый переворот духовный, являлась какая-то неизменная, смиренная, но благая и бесповоротная решимость. Между бровями на лбу появилась небольшая вертикальная морщинка, придававшая милому лицу ее вид сосредоточенной в себе задумчивости, почти даже суровой на первый взгляд. Прежней например ветренности не осталось и следа. Странно было для Алеши и то, что, несмотря на все несчастие, постигшее бедную женщину, невесту жениха, арестованного по страшному преступлению, почти в тот самый миг, когда она стала его невестой, несмотря потом на болезнь и на угрожающее впереди почти неминуемое решение суда, Грушенька все-таки не потеряла прежней своей молодой веселости. В гордых прежде глазах ее засияла теперь какая-то тихость, хотя… хотя впрочем глаза эти изредка опять-таки пламенели некоторым зловещим огоньком, когда ее посещала одна прежняя забота, не только не заглохнувшая, но даже и увеличившаяся в ее сердце. Предмет этой заботы был все тот же: Катерина Ивановна, о которой Грушенька, когда еще лежала больная, поминала даже в бреду. Алеша понимал, что она страшно ревнует к ней Митю, арестанта Митю, несмотря на то, что Катерина Ивановна ни разу не посетила того в заключении, хотя бы и могла это сделать, когда угодно. Все это обратилось для Алеши в некоторую трудную задачу, ибо Грушенька только одному ему доверяла свое сердце и беспрерывно просила у него советов; он же иногда совсем ничего не в силах был ей сказать.Alyosha went towards the cathedral square to the widow Morozov’s house to see Grushenka, who had sent Fenya to him early in the morning with an urgent message begging him to come. Questioning Fenya, Alyosha learned that her mistress had been particularly distressed since the previous day. During the two months that had passed since Mitya’s arrest, Alyosha had called frequently at the widow Morozov’s house, both from his own inclination and to take messages for Mitya. Three days after Mitya’s arrest, Grushenka was taken very ill and was ill for nearly five weeks. For one whole week she was unconscious. She was very much changed—thinner and a little sallow, though she had for the past fortnight been well enough to go out. But to Alyosha her face was even more attractive than before, and he liked to meet her eyes when he went in to her. A look of firmness and intelligent purpose had developed in her face. There were signs of a spiritual transformation in her, and a steadfast, fine and humble determination that nothing could shake could be discerned in her. There was a small vertical line between her brows which gave her charming face a look of concentrated thought, almost austere at the first glance. There was scarcely a trace of her former frivolity. It seemed strange to Alyosha, too, that in spite of the calamity that had overtaken the poor girl, betrothed to a man who had been arrested for a terrible crime, almost at the instant of their betrothal, in spite of her illness and the almost inevitable sentence hanging over Mitya, Grushenka had not yet lost her youthful cheerfulness. There was a soft light in the once proud eyes, though at times they gleamed with the old vindictive fire when she was visited by one disturbing thought stronger than ever in her heart. The object of that uneasiness was the same as ever—Katerina Ivanovna, of whom Grushenka had even raved when she lay in delirium. Alyosha knew that she was fearfully jealous of her. Yet Katerina Ivanovna had not once visited Mitya in his prison, though she might have done it whenever she liked. All this made a difficult problem for Alyosha, for he was the only person to whom Grushenka opened her heart and from whom she was continually asking advice. Sometimes he was unable to say anything.
Озабоченно вступил он в ее квартиру. Она была уже дома; с полчаса как воротилась от Мити, и уже по тому быстрому движению, с которым она вскочила с кресел из-за стола к нему на встречу, он заключил, что ждала она его с большим нетерпением. На столе лежали карты и была сдана игра в дурачки. На кожаном диване с другой стороны стола была постлана постель, и на ней полулежал, в халате и в бумажном колпаке, Максимов, видимо больной и ослабевший, хотя и сладко улыбавшийся. Этот бездомный старичок, как воротился тогда, еще месяца два тому, с Грушенькой из Мокрого, так и остался у ней и при ней с тех пор неотлучно. Приехав тогда с ней в дождь и слякоть, он, промокший и испуганный, сел на диван и уставился на нее молча, с робкою просящею улыбкой. Грушенька, бывшая в страшном горе и уже в начинавшейся лихорадке, почти забывшая о нем в первые полчаса по приезде за разными хлопотами, – вдруг как-то пристально посмотрела на него: он жалко и потерянно хихикнул ей в глаза. Она кликнула Феню и велела дать ему покушать. Весь этот день он просидел на своем месте почти не шелохнувшись; когда же стемнело и заперли ставни, Феня спросила барыню:Full of anxiety he entered her lodging. She was at home. She had returned from seeing Mitya half an hour before, and from the rapid movement with which she leapt up from her chair to meet him he saw that she had been expecting him with great impatience. A pack of cards dealt for a game of “fools” lay on the table. A bed had been made up on the leather sofa on the other side and Maximov lay, half‐reclining, on it. He wore a dressing‐ gown and a cotton nightcap, and was evidently ill and weak, though he was smiling blissfully. When the homeless old man returned with Grushenka from Mokroe two months before, he had simply stayed on and was still staying with her. He arrived with her in rain and sleet, sat down on the sofa, drenched and scared, and gazed mutely at her with a timid, appealing smile. Grushenka, who was in terrible grief and in the first stage of fever, almost forgot his existence in all she had to do the first half‐ hour after her arrival. Suddenly she chanced to look at him intently: he laughed a pitiful, helpless little laugh. She called Fenya and told her to give him something to eat. All that day he sat in the same place, almost without stirring. When it got dark and the shutters were closed, Fenya asked her mistress:
– Что ж, барыня, разве они ночевать останутся?“Is the gentleman going to stay the night, mistress?”
– Да, постели ему на диване, – ответила Грушенька.“Yes; make him a bed on the sofa,” answered Grushenka.
Опросив его подробнее, Грушенька узнала от него, что действительно ему как раз теперь некуда деться совсем, и что “господин Калганов, благодетель мой, прямо мне заявили-с, что более меня уж не примут, и пять рублей подарили”. – “Ну, бог с тобой, оставайся уж”, решила в тоске Грушенька, сострадательно ему улыбнувшись. Старика передернуло от ее улыбки, и губы его задрожали от благодарного плача. Так с тех пор и остался у ней скитающийся приживальщик. Даже в болезни ее он не ушел из дома. Феня и ее мать, кухарка Грушеньки, его не прогнали, а продолжали его кормить и стлать ему постель на диване. Впоследствии Грушенька даже привыкла к нему и, приходя от Мити (к которому, чуть оправившись, тотчас же стала ходить, не успев даже хорошенько выздороветь), чтоб убить тоску, садилась и начинала разговаривать с “Максимушкой” о всяких пустяках, только чтобы не думать о своем горе. Оказалось, что старичок умел иногда кое-что и порассказать, так что стал ей наконец даже и необходим. Кроме Алеши, заходившего однако не каждый день, и всегда не надолго, Грушенька никого почти и не принимала. Старик же ее, купец, лежал в это время уже страшно больной, “отходил”, как говорили в городе, и действительно умер всего неделю спустя после суда над Митей. За три недели до смерти, почувствовав близкий финал, он кликнул к себе наконец на верх сыновей своих, с их женами и детьми, и повелел им уже более не отходить от себя. Грушеньку же с этой самой минуты строго заказал слугам не принимать вовсе, а коли придет, то говорить ей: “Приказывает дескать вам долго в веселии жить, а их совсем позабыть”. Грушенька однако ж посылала почти каждый день справляться об его здоровье.Questioning him more in detail, Grushenka learned from him that he had literally nowhere to go, and that “Mr. Kalganov, my benefactor, told me straight that he wouldn’t receive me again and gave me five roubles.”
“Well, God bless you, you’d better stay, then,” Grushenka decided in her grief, smiling compassionately at him. Her smile wrung the old man’s heart and his lips twitched with grateful tears. And so the destitute wanderer had stayed with her ever since. He did not leave the house even when she was ill. Fenya and her grandmother, the cook, did not turn him out, but went on serving him meals and making up his bed on the sofa. Grushenka had grown used to him, and coming back from seeing Mitya (whom she had begun to visit in prison before she was really well) she would sit down and begin talking to “Maximushka” about trifling matters, to keep her from thinking of her sorrow. The old man turned out to be a good story‐teller on occasions, so that at last he became necessary to her. Grushenka saw scarcely any one else beside Alyosha, who did not come every day and never stayed long. Her old merchant lay seriously ill at this time, “at his last gasp” as they said in the town, and he did, in fact, die a week after Mitya’s trial. Three weeks before his death, feeling the end approaching, he made his sons, their wives and children, come upstairs to him at last and bade them not leave him again. From that moment he gave strict orders to his servants not to admit Grushenka and to tell her if she came, “The master wishes you long life and happiness and tells you to forget him.” But Grushenka sent almost every day to inquire after him.
– Наконец-то пришел! – крикнула она, бросив карты и радостно здороваясь с Алешей, – а Максимушка так пугал, что пожалуй уж и не придешь. Ах, как тебя нужно! Садись к столу; ну что тебе, кофею?“You’ve come at last!” she cried, flinging down the cards and joyfully greeting Alyosha, “and Maximushka’s been scaring me that perhaps you wouldn’t come. Ah, how I need you! Sit down to the table. What will you have—coffee?”
– А пожалуй, – сказал Алеша, подсаживаясь к столу, – очень проголодался.“Yes, please,” said Alyosha, sitting down at the table. “I am very hungry.”
– То-то; Феня, Феня, кофею! – крикнула Грушенька, – он у меня уж давно кипит, тебя ждет, да пирожков принеси, да чтобы горячих. Нет, постой, Алеша, у меня с этими пирогами сегодня гром вышел. Понесла я их к нему в острог, а он, веришь ли, назад мне их бросил, так и не ел. Один пирог так совсем на пол кинул и растоптал. Я и сказала: “сторожу оставлю; коли не съешь до вечера, значит, тебя злость эхидная кормит!” с тем и ушла. Опять ведь поссорились, веришь тому. Что ни приду, так и поссоримся.“That’s right. Fenya, Fenya, coffee,” cried Grushenka. “It’s been made a long time ready for you. And bring some little pies, and mind they are hot. Do you know, we’ve had a storm over those pies to‐day. I took them to the prison for him, and would you believe it, he threw them back to me: he would not eat them. He flung one of them on the floor and stamped on it. So I said to him: ‘I shall leave them with the warder; if you don’t eat them before evening, it will be that your venomous spite is enough for you!’ With that I went away. We quarreled again, would you believe it? Whenever I go we quarrel.”
Грушенька проговорила все это залпом, в волнении. Максимов. тотчас же оробев, улыбался, потупив глазки.Grushenka said all this in one breath in her agitation. Maximov, feeling nervous, at once smiled and looked on the floor.
– Этот-то раз за что же поссорились? – спросил Алеша.“What did you quarrel about this time?” asked Alyosha.
– Да уж совсем и не ожидала! Представь себе, к “прежнему” приревновал: “Зачем дескать ты его содержишь. Ты его, значит, содержать начала?” Все ревнует, все меня ревнует! И спит и ест ревнует. К Кузьме даже раз на прошлой неделе приревновал.“I didn’t expect it in the least. Only fancy, he is jealous of the Pole. ‘Why are you keeping him?’ he said. ‘So you’ve begun keeping him.’ He is jealous, jealous of me all the time, jealous eating and sleeping! He even took it into his head to be jealous of Kuzma last week.”
– Да ведь он же знал про “прежнего”-то?“But he knew about the Pole before?”
– Ну вот поди. С самого начала до самого сегодня знал, а сегодня вдруг встал и начал ругать. Срамно только сказать, что говорил. Дурак! Ракитка к нему пришел, как я вышла. Может Ракитка-то его и уськает, а? как ты думаешь? – прибавила она как бы рассеянно.“Yes, but there it is. He has known about him from the very beginning, but to‐day he suddenly got up and began scolding about him. I am ashamed to repeat what he said. Silly fellow! Rakitin went in as I came out. Perhaps Rakitin is egging him on. What do you think?” she added carelessly.
Akirill.com
– Любит он тебя, вот что, очень любит. А теперь как раз и раздражен.“He loves you, that’s what it is: he loves you so much. And now he is particularly worried.”
– Еще бы не раздражен, завтра судят. И шла с тем, чтоб об завтрашнем ему мое слово сказать, потому, Алеша, страшно мне даже и подумать, что завтра будет! Ты вот говоришь, он раздражен, да я-то как раздражена. А он об поляке! Экой дурак! вот к Максимушке небось не ревнует.“I should think he might be, with the trial to‐morrow. And I went to him to say something about to‐morrow, for I dread to think what’s going to happen then. You say that he is worried, but how worried I am! And he talks about the Pole! He’s too silly! He is not jealous of Maximushka yet, anyway.”
– Меня супруга моя очень тоже ревновала-с, – вставил свое словцо Максимов.“My wife was dreadfully jealous over me, too,” Maximov put in his word.
– Ну уж тебя-то, – рассмеялась нехотя Грушенька, – к кому тебя и ревновать-то?“Jealous of you?” Grushenka laughed in spite of herself. “Of whom could she have been jealous?”
– К горничным девушкам-с.“Of the servant girls.”
– Э, молчи, Максимушка, не до смеху мне теперь, даже злость берет. На пирожки-то глаз не пяль, не дам, тебе вредно, и бальзамчику тоже не дам. Вот с ним тоже возись; точно у меня дом богадельный, право, – рассмеялась она.“Hold your tongue, Maximushka, I am in no laughing mood now; I feel angry. Don’t ogle the pies. I shan’t give you any; they are not good for you, and I won’t give you any vodka either. I have to look after him, too, just as though I kept an almshouse,” she laughed.
– Я ваших благодеяний не стою-с, я ничтожен-с, – проговорил слезящимся голоском Максимов. – Лучше бы вы расточали благодеяния ваши тем, которые нужнее меня-с.“I don’t deserve your kindness. I am a worthless creature,” said Maximov, with tears in his voice. “You would do better to spend your kindness on people of more use than me.”
– Эх, всякий нужен, Максимушка, и почему узнать, кто кого нужней. Хоть бы и не было этого поляка вовсе, Алеша, тоже ведь разболеться сегодня вздумал. Была и у него. Так вот нарочно же и ему пошлю пирогов, я не посылала, а Митя обвинил, что посылаю, так вот нарочно же теперь пошлю, нарочно! Ах, вот и Феня с письмом! Ну, так и есть, опять от поляков, опять денег просят!“Ech, every one is of use, Maximushka, and how can we tell who’s of most use? If only that Pole didn’t exist, Alyosha. He’s taken it into his head to fall ill, too, to‐day. I’ve been to see him also. And I shall send him some pies, too, on purpose. I hadn’t sent him any, but Mitya accused me of it, so now I shall send some! Ah, here’s Fenya with a letter! Yes, it’s from the Poles—begging again!”
Пан Муссялович действительно прислал чрезвычайно длинное и витиеватое по своему обыкновению письмо, в котором просил ссудить его тремя рублями. К письму была приложена расписка в получении с обязательством уплатить в течение трех месяцев; под распиской подписался и пан Врублевский. Таких писем и все с такими же расписками Грушенька уже много получила от своего “прежнего”. Началось это с самого выздоровления Грушеньки, недели две назад. Она знала однако, что оба пана и во время болезни ее приходили наведываться о ее здоровье. Первое письмо, полученное Грушенькой, было длинное, на почтовом листе большого формата, запечатанное большою фамильною печатью и страшно темное и витиеватое, так что Грушенька прочла только половину и бросила, ровно ничего не поняв. Да и не до писем ей тогда было. За этим первым письмом последовало на другой день второе, в котором пан Муссялович просил ссудить его двумя тысячами рублей на самый короткий срок. Грушенька и это письмо оставила без ответа. Затем последовал уже целый ряд писем, по письму в день, все так же важных и витиеватых, но в которых сумма, просимая взаймы, постепенно спускаясь, дошла до ста рублей, до двадцати пяти, до десяти рублей, и наконец вдруг Грушенька получила письмо, в котором оба пана просили у ней один только рубль и приложили расписку, на которой оба и подписались. Тогда Грушеньке стало вдруг жалко, и она, в сумерки, сбегала сама к пану. Нашла она обоих поляков в страшной бедности, почти в нищете, без кушанья, без дров, без папирос, задолжавших, хозяйке. Двести рублей, выигранные в Мокром у Мити, куда-то быстро исчезли. Удивило однако же Грушеньку, что встретили ее оба пана с заносчивою важностью и независимостью, с величайшим этикетом, с раздутыми речами. Грушенька только рассмеялась и дала своему “прежнему” десять рублей. Тогда же, смеясь, рассказала об этом Мите, и тот вовсе не приревновал. Но с тех пор паны ухватились за Грушеньку и каждый день ее бомбардировали письмами с просьбой о деньгах, а та каждый раз посылала понемножку. И вот вдруг сегодня Митя вздумал жестоко приревновать.Pan Mussyalovitch had indeed sent an extremely long and characteristically eloquent letter in which he begged her to lend him three roubles. In the letter was enclosed a receipt for the sum, with a promise to repay it within three months, signed by Pan Vrublevsky as well. Grushenka had received many such letters, accompanied by such receipts, from her former lover during the fortnight of her convalescence. But she knew that the two Poles had been to ask after her health during her illness. The first letter Grushenka got from them was a long one, written on large notepaper and with a big family crest on the seal. It was so obscure and rhetorical that Grushenka put it down before she had read half, unable to make head or tail of it. She could not attend to letters then. The first letter was followed next day by another in which Pan Mussyalovitch begged her for a loan of two thousand roubles for a very short period. Grushenka left that letter, too, unanswered. A whole series of letters had followed—one every day—all as pompous and rhetorical, but the loan asked for, gradually diminishing, dropped to a hundred roubles, then to twenty‐five, to ten, and finally Grushenka received a letter in which both the Poles begged her for only one rouble and included a receipt signed by both. Then Grushenka suddenly felt sorry for them, and at dusk she went round herself to their lodging. She found the two Poles in great poverty, almost destitution, without food or fuel, without cigarettes, in debt to their landlady. The two hundred roubles they had carried off from Mitya at Mokroe had soon disappeared. But Grushenka was surprised at their meeting her with arrogant dignity and self‐assertion, with the greatest punctilio and pompous speeches. Grushenka simply laughed, and gave her former admirer ten roubles. Then, laughing, she told Mitya of it and he was not in the least jealous. But ever since, the Poles had attached themselves to Grushenka and bombarded her daily with requests for money and she had always sent them small sums. And now that day Mitya had taken it into his head to be fearfully jealous.
– Я, дура, к нему тоже забежала, всего только на минутку, когда к Мите шла, потому разболелся тоже и он, пан-то мой прежний, – начала опять Грушенька, суетливо и торопясь, – смеюсь я это и рассказываю Мите-то: представь, говорю, поляк-то мой на гитаре прежние песни мне вздумал петь, думает, что я расчувствуюсь и за него пойду. А Митя-то как вскочит с ругательствами… Так вот нет же, пошлю панам пирогов! Феня, что они там девчонку эту прислали? Вот, отдай ей три рубля, да с десяток пирожков в бумагу им уверни и вели снести, а ты, Алеша, непременно расскажи Мите, что я им пирогов послала.“Like a fool, I went round to him just for a minute, on the way to see Mitya, for he is ill, too, my Pole,” Grushenka began again with nervous haste. “I was laughing, telling Mitya about it. ‘Fancy,’ I said, ‘my Pole had the happy thought to sing his old songs to me to the guitar. He thought I would be touched and marry him!’ Mitya leapt up swearing…. So, there, I’ll send them the pies! Fenya, is it that little girl they’ve sent? Here, give her three roubles and pack a dozen pies up in a paper and tell her to take them. And you, Alyosha, be sure to tell Mitya that I did send them the pies.”
– Ни за что не расскажу, – проговорил улыбнувшись Алеша.“I wouldn’t tell him for anything,” said Alyosha, smiling.
– Эх, ты думаешь, что он мучается; ведь он это нарочно приревновал, а ему самому все равно, – горько проговорила Грушенька.“Ech! You think he is unhappy about it. Why, he’s jealous on purpose. He doesn’t care,” said Grushenka bitterly.
– Как так нарочно? – спросил Алеша.“On purpose?” queried Alyosha.
– Глупый ты, Алешенька, вот что, ничего ты тут не понимаешь при всем уме, вот что. Мне не то обидно, что он меня, такую, приревновал, а то стало бы мне обидно, коли бы вовсе не ревновал. Я такова. Я за ревность не обижусь, у меня у самой сердце жестокое, я сама приревную. Только мне то обидно, что он меня вовсе не любит, и теперь нарочно приревновал, вот что. Слепая я, что ли, не вижу? Он мне об той, об Катьке, вдруг сейчас и говорит: такая-де она и сякая, доктора из Москвы на суд для меня выписала, чтобы спасти меня выписала, адвоката самого первого, самого ученого тоже выписала. Значит, ее любит, коли мне в глаза начал хвалить, бесстыжие его глаза! Предо мной сам виноват, так вот ко мне и привязался, чтобы меня прежде себя виноватой сделать, да на меня на одну и свалить: “ты дескать прежде меня с поляком была, так вот мне с Катькой и позволительно это стало”. Вот оно что! На меня на одну всю вину свалить хочет. Нарочно он привязался, нарочно, говорю тебе, только я…“I tell you you are silly, Alyosha. You know nothing about it, with all your cleverness. I am not offended that he is jealous of a girl like me. I would be offended if he were not jealous. I am like that. I am not offended at jealousy. I have a fierce heart, too. I can be jealous myself. Only what offends me is that he doesn’t love me at all. I tell you he is jealous now on purpose. Am I blind? Don’t I see? He began talking to me just now of that woman, of Katerina, saying she was this and that, how she had ordered a doctor from Moscow for him, to try and save him; how she had ordered the best counsel, the most learned one, too. So he loves her, if he’ll praise her to my face, more shame to him! He’s treated me badly himself, so he attacked me, to make out I am in fault first and to throw it all on me. ‘You were with your Pole before me, so I can’t be blamed for Katerina,’ that’s what it amounts to. He wants to throw the whole blame on me. He attacked me on purpose, on purpose, I tell you, but I’ll—”
Грушенька не договорила, что она сделает, закрыла глаза платком и ужасно разрыдалась.Grushenka could not finish saying what she would do. She hid her eyes in her handkerchief and sobbed violently.
– Он Катерину Ивановну не любит, – сказал твердо Алеша.“He doesn’t love Katerina Ivanovna,” said Alyosha firmly.
– Ну любит не любит, это я сама скоро узнаю, – с грозною ноткой в голосе проговорила Грушенька, отнимая от глаз платок. Лицо ее исказилось. Алеша с горестью увидел, как вдруг, из кроткого и тихо-веселого лицо ее стало угрюмым и злым.“Well, whether he loves her or not, I’ll soon find out for myself,” said Grushenka, with a menacing note in her voice, taking the handkerchief from her eyes. Her face was distorted. Alyosha saw sorrowfully that from being mild and serene, it had become sullen and spiteful.
– Об этих глупостях полно! – отрезала она вдруг, – не затем вовсе я и звала тебя. Алеша, голубчик, завтра-то, завтра-то что будет? Вот ведь, что меня мучит! Одну только меня и мучит! Смотрю на всех, никто-то об том не думает, никому-то до этого и дела нет никакого. Думаешь ли хоть ты об этом? Завтра ведь судят! Расскажи ты мне, как его там будут судить? Ведь это лакей, лакей убил, лакей! Господи! неужто ж его за лакея осудят, и никто-то за него не заступится? Ведь и не потревожили лакея-то вовсе, а?“Enough of this foolishness,” she said suddenly; “it’s not for that I sent for you. Alyosha, darling, to‐morrow—what will happen to‐morrow? That’s what worries me! And it’s only me it worries! I look at every one and no one is thinking of it. No one cares about it. Are you thinking about it even? To‐morrow he’ll be tried, you know. Tell me, how will he be tried? You know it’s the valet, the valet killed him! Good heavens! Can they condemn him in place of the valet and will no one stand up for him? They haven’t troubled the valet at all, have they?”
– Его строго опрашивали, – заметил Алеша задумчиво, – но все заключили, что не он. Теперь он очень больной лежит. С тех пор болен, с той падучей. В самом деле болен, – прибавил Алеша.“He’s been severely cross‐examined,” observed Alyosha thoughtfully; “but every one came to the conclusion it was not he. Now he is lying very ill. He has been ill ever since that attack. Really ill,” added Alyosha.
– Господи, да сходил бы ты к этому адвокату сам и рассказал бы дело с глазу на глаз. Ведь из Петербурга за три тысячи, говорят, выписали.“Oh, dear! couldn’t you go to that counsel yourself and tell him the whole thing by yourself? He’s been brought from Petersburg for three thousand roubles, they say.”
– Это мы втроем дали три тысячи, я, брат Иван и Катерина Ивановна, а доктора из Москвы выписала за две тысячи уж она сама. Адвокат Фетюкович больше бы взял, да дело это получило огласку по всей России, во всех газетах и журналах о нем говорят, Фетюкович и согласился больше для славы приехать, потому что слишком уж знаменитое дело стало. Я его вчера видел.“We gave these three thousand together—Ivan, Katerina Ivanovna and I—but she paid two thousand for the doctor from Moscow herself. The counsel Fetyukovitch would have charged more, but the case has become known all over Russia; it’s talked of in all the papers and journals. Fetyukovitch agreed to come more for the glory of the thing, because the case has become so notorious. I saw him yesterday.”
– Ну и что ж? говорил ему? – вскинулась торопливо Грушенька.“Well? Did you talk to him?” Grushenka put in eagerly.
< < < > > >
Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение
https://www.Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.

Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles