Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского
| Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского | The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky |
| ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. | Part IV |
| КНИГА ОДИННАДЦАТАЯ. | Book XI |
| < < < | > > > |
| Глава I | Chapter I |
| – Он выслушал и ничего не сказал. Сказал, что у него уже составилось определенное мнение. Но обещал мои слова взять в соображение. | “He listened and said nothing. He told me that he had already formed his opinion. But he promised to give my words consideration.” |
| – Как это в соображение! Ах они мошенники! Погубят они его! Ну, а доктора-то, доктора зачем та выписала? | “Consideration! Ah, they are swindlers! They’ll ruin him. And why did she send for the doctor?” |
| – Как эксперта. Хотят вывести, что брат сумасшедший и убил в помешательстве, себя не помня, – тихо улыбнулся Алеша, – только брат не согласится на это. | “As an expert. They want to prove that Mitya’s mad and committed the murder when he didn’t know what he was doing”; Alyosha smiled gently; “but Mitya won’t agree to that.” |
| – Ах, да ведь это правда, если б он убил! – воскликнула Грушенька. – Помешанный он был тогда, совсем помешанный, и это я, я, подлая, в том виновата! Только ведь он же не убил, не убил! И все-то на него, что он убил, весь город. Даже Феня, и та так показала, что выходит, будто он убил. А в лавке-то, а этот чиновник, а прежде в трактире слышали! Все, все против него, так и галдят. | “Yes; but that would be the truth if he had killed him!” cried Grushenka. “He was mad then, perfectly mad, and that was my fault, wretch that I am! But, of course, he didn’t do it, he didn’t do it! And they are all against him, the whole town. Even Fenya’s evidence went to prove he had done it. And the people at the shop, and that official, and at the tavern, too, before, people had heard him say so! They are all, all against him, all crying out against him.” |
| – Да, показания ужасно умножились, – угрюмо заметил Алеша. | “Yes, there’s a fearful accumulation of evidence,” Alyosha observed grimly. |
| – А Григорий-то, Григорий-то Васильич, ведь стоит на своем, что дверь была отперта, ломит на своем, что видел, не собьешь его, я к нему бегала, сама с ним говорила. Ругается еще! | “And Grigory—Grigory Vassilyevitch—sticks to his story that the door was open, persists that he saw it—there’s no shaking him. I went and talked to him myself. He’s rude about it, too.” |
| – Да, это может быть самое сильное показание против брата, – проговорил Алеша. | “Yes, that’s perhaps the strongest evidence against him,” said Alyosha. |
| – А про то, что Митя помешанный, так он и теперь точно таков, – с каким-то особенно озабоченным и таинственным видом начала вдруг Грушенька. – Знаешь, Алешенька, давно я хотела тебе про это сказать: хожу к нему каждый день и просто дивлюсь. Скажи ты мне, как ты думаешь: об чем это он теперь начал все говорить? заговорит, заговорит, – ничего понимать не могу, думаю, это он об чем умном, ну я глупая, не понять мне, думаю; только стал он мне вдруг говорить про дите, то-есть про дитятю какого-то, “зачем, дескать, бедно дите?” “За дите-то это я теперь и в Сибирь пойду, я не убил, но мне надо в Сибирь пойти!” Что это такое, какое такое дите – ничегошеньки не поняла. Только расплакалась, как он говорил, потому очень уж он хорошо это говорил, сам плачет, и я заплакала, он меня вдруг и поцеловал и рукой перекрестил. Что это такое, Алеша, расскажи ты мне, какое это “дите”? | “And as for Mitya’s being mad, he certainly seems like it now,” Grushenka began with a peculiarly anxious and mysterious air. “Do you know, Alyosha, I’ve been wanting to talk to you about it for a long time. I go to him every day and simply wonder at him. Tell me, now, what do you suppose he’s always talking about? He talks and talks and I can make nothing of it. I fancied he was talking of something intellectual that I couldn’t understand in my foolishness. Only he suddenly began talking to me about a babe—that is, about some child. ‘Why is the babe poor?’ he said. ‘It’s for that babe I am going to Siberia now. I am not a murderer, but I must go to Siberia!’ What that meant, what babe, I couldn’t tell for the life of me. Only I cried when he said it, because he said it so nicely. He cried himself, and I cried, too. He suddenly kissed me and made the sign of the cross over me. What did it mean, Alyosha, tell me? What is this babe?” |
| – Это к нему Ракитин почему-то повадился ходить, – улыбнулся Алеша, – впрочем… это не от Ракитина. Я у него вчера не был, сегодня буду. | “It must be Rakitin, who’s been going to see him lately,” smiled Alyosha, “though … that’s not Rakitin’s doing. I didn’t see Mitya yesterday. I’ll see him to‐day.” |
| – Нет, это не Ракитка, это его брат Иван Федорович смущает, это он к нему ходит, вот что… – проговорила Грушенька и вдруг как бы осеклась. Алеша уставился на нее как пораженный. Akirill.com | “No, it’s not Rakitin; it’s his brother Ivan Fyodorovitch upsetting him. It’s his going to see him, that’s what it is,” Grushenka began, and suddenly broke off. Alyosha gazed at her in amazement. |
| – Как ходит? Да разве он ходил к нему? Митя мне сам говорил, что Иван ни разу не приходил. | “Ivan’s going? Has he been to see him? Mitya told me himself that Ivan hasn’t been once.” |
| – Ну… ну, вот я какая! проболталась! – воскликнула Грушенька в смущении, вся вдруг зарумянившись. – Стой, Алеша, молчи, так и быть, коль уж проболталась, всю правду скажу: он у него два раза был, первый раз только что он тогда приехал – тогда же ведь он сейчас из Москвы и прискакал, я еще и слечь не успела, а другой раз приходил неделю назад. Мите-то он не велел об том тебе сказывать, отнюдь не велел, да и никому не велел сказывать, потаенно приходил. | “There … there! What a girl I am! Blurting things out!” exclaimed Grushenka, confused and suddenly blushing. “Stay, Alyosha, hush! Since I’ve said so much I’ll tell the whole truth—he’s been to see him twice, the first directly he arrived. He galloped here from Moscow at once, of course, before I was taken ill; and the second time was a week ago. He told Mitya not to tell you about it, under any circumstances; and not to tell any one, in fact. He came secretly.” |
| Алеша сидел в глубокой задумчивости и что-то соображал. Известие видимо его поразило. | Alyosha sat plunged in thought, considering something. The news evidently impressed him. |
| – Брат Иван об Митином деле со мной не говорит, – проговорил он медленно, – да и вообще со мною он во все эти два месяца очень мало говорил, а когда я приходил к нему, то всегда бывал недоволен, что я пришел, так что я три недели к нему уже не хожу. Гм… Если он был неделю назад, то… за эту неделю в Мите действительно произошла какая-то перемена… | “Ivan doesn’t talk to me of Mitya’s case,” he said slowly. “He’s said very little to me these last two months. And whenever I go to see him, he seems vexed at my coming, so I’ve not been to him for the last three weeks. H’m!… if he was there a week ago … there certainly has been a change in Mitya this week.” |
| – Перемена, перемена! – быстро подхватила Грушенька. – У них секрет, у них был секрет! Митя мне сам сказал, что секрет и, знаешь, такой секрет, что Митя и успокоиться не может. А ведь прежде был веселый, да он и теперь веселый, только, знаешь, когда начнет этак головой мотать, да по комнате шагать, а вот этим правым пальцем себе тут на виске волосы теребить, то уж я и знаю, что у него что-то беспокойное на душе… я уж знаю!.. А то был веселый, да и сегодня веселый! | “There has been a change,” Grushenka assented quickly. “They have a secret, they have a secret! Mitya told me himself there was a secret, and such a secret that Mitya can’t rest. Before then, he was cheerful—and, indeed, he is cheerful now—but when he shakes his head like that, you know, and strides about the room and keeps pulling at the hair on his right temple with his right hand, I know there is something on his mind worrying him…. I know! He was cheerful before, though, indeed, he is cheerful to‐day.” |
| – А ты сказала: раздражен? | “But you said he was worried.” |
| – Да он и раздражен, да веселый. Он и все раздражен, да на минутку, а там веселый, а потом вдруг опять раздражен. И знаешь, Алеша, все я на него дивлюсь: впереди такой страх, а он даже иной раз таким пустякам хохочет, точно сам-то дитя. | “Yes, he is worried and yet cheerful. He keeps on being irritable for a minute and then cheerful and then irritable again. And you know, Alyosha, I am constantly wondering at him—with this awful thing hanging over him, he sometimes laughs at such trifles as though he were a baby himself.” |
| – И это правда, что он мне не велел говорить про Ивана? так и сказал: не говори? | “And did he really tell you not to tell me about Ivan? Did he say, ‘Don’t tell him’?” |
| – Так и сказал: не говори. Тебя-то он, главное, и боится, Митя-то. Потому тут секрет, сам сказал, что секрет… Алеша, голубчик, сходи, выведай: какой это такой у них секрет, да и приди мне сказать, – вскинулась и взмолилась вдруг Грушенька, – пореши ты меня бедную, чтоб уж знала я мою участь проклятую! С тем и звала тебя. | “Yes, he told me, ‘Don’t tell him.’ It’s you that Mitya’s most afraid of. Because it’s a secret: he said himself it was a secret. Alyosha, darling, go to him and find out what their secret is and come and tell me,” Grushenka besought him with sudden eagerness. “Set my mind at rest that I may know the worst that’s in store for me. That’s why I sent for you.” |
| – Ты думаешь, что это про тебя что-нибудь? Так ведь тогда бы он не сказал при тебе про секрет. | “You think it’s something to do with you? If it were, he wouldn’t have told you there was a secret.” |
| – Не знаю. Может мне-то он и хочет сказать, да не смеет. Предупреждает. Секрет дескать есть, а какой секрет – не сказал. | “I don’t know. Perhaps he wants to tell me, but doesn’t dare to. He warns me. There is a secret, he tells me, but he won’t tell me what it is.” |
| – Ты сама-то что же думаешь? | “What do you think yourself?” |
| – А что думаю? Конец мне пришел, вот что думаю. Конец мне они все трое приготовили, потому что тут Катька. Все это Катька, от нее и идет. “Такая она и сякая”, значит это я не такая. Это он вперед говорит, вперед меня предупреждает. Бросить он меня замыслил, вот и весь тут секрет! Втроем это и придумали, – Митька, Катька, да Иван Федорович. Алеша, хотела я тебя спросить давно: неделю назад он мне, вдруг и открывает, что Иван влюблен в Катьку, потому что часто к той ходит. Правду он это мне сказал или нет? Говори по совести, режь меня. | “What do I think? It’s the end for me, that’s what I think. They all three have been plotting my end, for Katerina’s in it. It’s all Katerina, it all comes from her. She is this and that, and that means that I am not. He tells me that beforehand—warns me. He is planning to throw me over, that’s the whole secret. They’ve planned it together, the three of them—Mitya, Katerina, and Ivan Fyodorovitch. Alyosha, I’ve been wanting to ask you a long time. A week ago he suddenly told me that Ivan was in love with Katerina, because he often goes to see her. Did he tell me the truth or not? Tell me, on your conscience, tell me the worst.” |
| – Я тебе не солгу. Иван в Катерину Ивановну не влюблен, так я думаю. | “I won’t tell you a lie. Ivan is not in love with Katerina Ivanovna, I think.” |
| – Ну, так и я тогда же подумала! Лжет он мне, бесстыжий, вот что! И приревновал он теперь меня, чтобы потом на меня свалить. Ведь он дурак, ведь он не умеет концов хоронить, откровенный он ведь такой… Только я ж ему, я ж ему! “Ты, говорит, веришь, что я убил” – это мне-то он говорит, мне-то, это меня-то он тем попрекнул! Бог с ним! Ну, постой, плохо этой Катьке будет от меня на суде! Я там одно такое словечко скажу… Я там уж все скажу! | “Oh, that’s what I thought! He is lying to me, shameless deceiver, that’s what it is! And he was jealous of me just now, so as to put the blame on me afterwards. He is stupid, he can’t disguise what he is doing; he is so open, you know…. But I’ll give it to him, I’ll give it to him! ‘You believe I did it,’ he said. He said that to me, to me. He reproached me with that! God forgive him! You wait, I’ll make it hot for Katerina at the trial! I’ll just say a word then … I’ll tell everything then!” |
| И опять она горько заплакала. | And again she cried bitterly. |
| – Вот что я тебе могу твердо объявить, Грушенька, – сказал, вставая с места, Алеша, – первое то, что он тебя любит, любит более всех на свете, и одну тебя, в этом ты мне верь. Я знаю. Уж я знаю. Второе то скажу тебе, что я секрета выпытывать от него не хочу, а если сам мне скажет сегодня, то прямо скажу ему, что тебе обещался сказать. Тогда приду к тебе сегодня же и скажу. Только… кажется мне… нет тут Катерины Ивановны и в помине, а это про другое про что-нибудь этот секрет. И это наверно так. И не похоже совсем, чтобы про Катерину Ивановну, так мне сдается. А пока прощай! | “This I can tell you for certain, Grushenka,” Alyosha said, getting up. “First, that he loves you, loves you more than any one in the world, and you only, believe me. I know. I do know. The second thing is that I don’t want to worm his secret out of him, but if he’ll tell me of himself to‐ day, I shall tell him straight out that I have promised to tell you. Then I’ll come to you to‐day, and tell you. Only … I fancy … Katerina Ivanovna has nothing to do with it, and that the secret is about something else. That’s certain. It isn’t likely it’s about Katerina Ivanovna, it seems to me. Good‐by for now.” |
| Алеша пожал ей руку. Грушенька все еще плакала. Он видел, что она его утешениям очень мало поверила, но и то уж было ей хорошо, что хоть горе сорвала, высказалась. Жалко ему было оставлять ее в таком состоянии, но он спешил. Предстояло ему еще много дела. | Alyosha shook hands with her. Grushenka was still crying. He saw that she put little faith in his consolation, but she was better for having had her sorrow out, for having spoken of it. He was sorry to leave her in such a state of mind, but he was in haste. He had a great many things to do still. |
| II. БОЛЬНАЯ НОЖКА. | Chapter II. The Injured Foot |
| Первое из этих дел было в доме г-жи Хохлаковой, и он поспешил туда, чтобы покончить там поскорее и не опоздать к Мите. Г-жа Хохлакова уже три недели как прихварывала: у ней отчего-то вспухла нога, и она хоть не лежала в постели, но все равно, днем, в привлекательном, но пристойном дезабилье полулежала у себя в будуаре на кушетке. Алеша как-то раз заметил про себя с невинною усмешкой, что г-жа Хохлакова, несмотря на болезнь свою, стала почти щеголять: явились какие-то наколочки, бантики, распашеночки, и он смекал почему это так, хотя и гнал эти мысли как праздные. В последние два месяца г-жу Хохлакову стал посещать, между прочими ее гостями, молодой человек Перхотин. Алеша не заходил уже дня четыре, и, войдя в дом, поспешил было прямо пройти к Лизе, ибо у ней и было его дело, так как Лиза еще вчера прислала к нему девушку с настоятельною просьбой немедленно к ней придти “по очень важному обстоятельству”, что, по некоторым причинам, заинтересовало Алешу. Но пока девушка ходила к Лизе докладывать, г-жа Хохлакова уже узнала от кого-то о его прибытии и немедленно прислала попросить его к себе “на одну только минутку”. Алеша рассудил, что лучше уж удовлетворить сперва просьбу мамаши, ибо та будет поминутно посылать к Лизе, пока он будет у той сидеть. Г-жа Хохлакова лежала на кушетке, как-то особенно празднично одетая и видимо в чрезвычайном нервическом возбуждении. Алешу встретила криками восторга. | The first of these things was at the house of Madame Hohlakov, and he hurried there to get it over as quickly as possible and not be too late for Mitya. Madame Hohlakov had been slightly ailing for the last three weeks: her foot had for some reason swollen up, and though she was not in bed, she lay all day half‐reclining on the couch in her boudoir, in a fascinating but decorous déshabillé. Alyosha had once noted with innocent amusement that, in spite of her illness, Madame Hohlakov had begun to be rather dressy—top‐knots, ribbons, loose wrappers, had made their appearance, and he had an inkling of the reason, though he dismissed such ideas from his mind as frivolous. During the last two months the young official, Perhotin, had become a regular visitor at the house. Alyosha had not called for four days and he was in haste to go straight to Lise, as it was with her he had to speak, for Lise had sent a maid to him the previous day, specially asking him to come to her “about something very important,” a request which, for certain reasons, had interest for Alyosha. But while the maid went to take his name in to Lise, Madame Hohlakov heard of his arrival from some one, and immediately sent to beg him to come to her “just for one minute.” Alyosha reflected that it was better to accede to the mamma’s request, or else she would be sending down to Lise’s room every minute that he was there. Madame Hohlakov was lying on a couch. She was particularly smartly dressed and was evidently in a state of extreme nervous excitement. She greeted Alyosha with cries of rapture. |
| – Век[AACUTE], век[AACUTE], целые век[AACUTE] не видала вас! Целую неделю, помилуйте, ах, впрочем вы были всего четыре дня назад, в среду. Вы к Lise, я уверена, что вы хотели пройти к ней прямо на цыпочках, чтоб я не слыхала. Милый, милый Алексей, Федорович, если бы вы знали, как она меня беспокоит! Но это потом. Это хоть и самое главное, но это потом. Милый Алексей Федорович, я вам доверяю мою Лизу вполне. После смерти старца Зосимы – упокой господи его душу! (она перекрестилась), после него я смотрю на вас как на схимника, хотя вы и премило носите ваш новый костюм. Где это вы достали здесь такого портного? Но нет, нет, это не главное, это потом. Простите, что я вас называю иногда Алешей, я старуха, мне все позволено, – кокетливо улыбнулась она, – но это тоже потом. Главное, мне бы не забыть про главное. – Пожалуста, напомните мне сами, чуть я заговорюсь, а вы скажите: “а главное?” Ах, почему я знаю, что теперь главное! – С тех пор как Lise взяла у вас назад свое обещание, – свое детское обещание, Алексей Федорович, – выйти за вас замуж, то вы конечно поняли, что все это была лишь детская игривая фантазия больной девочки, долго просидевшей в креслах, – слава богу, она теперь уже ходит. Этот новый доктор, которого Катя выписала из Москвы для этого несчастного вашего брата, которого завтра… Ну что об завтрашнем! Я умираю от одной мысли об завтрашнем! Главное же от любопытства… Одним словом, этот доктор вчера был у нас и видел Lise… Я ему пятьдесят рублей за визит заплатила. Но это все не то, опять не то… Видите, я уж совсем теперь сбилась. Я тороплюсь. Почему я тороплюсь? Я не знаю. Я ужасно перестаю теперь знать. Для меня все смешалось в какой-то комок. Я боюсь, что вы возьмете и выпрыгнете от меня от скуки, и я вас только и видела. Ах, боже мой! что же мы сидим, и во-первых, – кофе, Юлия, Глафира, кофе! | “It’s ages, ages, perfect ages since I’ve seen you! It’s a whole week—only think of it! Ah, but you were here only four days ago, on Wednesday. You have come to see Lise. I’m sure you meant to slip into her room on tiptoe, without my hearing you. My dear, dear Alexey Fyodorovitch, if you only knew how worried I am about her! But of that later, though that’s the most important thing, of that later. Dear Alexey Fyodorovitch, I trust you implicitly with my Lise. Since the death of Father Zossima—God rest his soul!” (she crossed herself)—“I look upon you as a monk, though you look charming in your new suit. Where did you find such a tailor in these parts? No, no, that’s not the chief thing—of that later. Forgive me for sometimes calling you Alyosha; an old woman like me may take liberties,” she smiled coquettishly; “but that will do later, too. The important thing is that I shouldn’t forget what is important. Please remind me of it yourself. As soon as my tongue runs away with me, you just say ‘the important thing?’ Ach! how do I know now what is of most importance? Ever since Lise took back her promise—her childish promise, Alexey Fyodorovitch—to marry you, you’ve realized, of course, that it was only the playful fancy of a sick child who had been so long confined to her chair—thank God, she can walk now!… that new doctor Katya sent for from Moscow for your unhappy brother, who will to‐morrow—But why speak of to‐ morrow? I am ready to die at the very thought of to‐morrow. Ready to die of curiosity…. That doctor was with us yesterday and saw Lise…. I paid him fifty roubles for the visit. But that’s not the point, that’s not the point again. You see, I’m mixing everything up. I am in such a hurry. Why am I in a hurry? I don’t understand. It’s awful how I seem growing unable to understand anything. Everything seems mixed up in a sort of tangle. I am afraid you are so bored you will jump up and run away, and that will be all I shall see of you. Goodness! Why are we sitting here and no coffee? Yulia, Glafira, coffee!” |
| Алеша поспешно поблагодарил и объявил, что он сейчас только пил кофе. | Alyosha made haste to thank her, and said that he had only just had coffee. |
| – У кого? | “Where?” |
| – У Аграфены Александровны. | “At Agrafena Alexandrovna’s.” |
| – Это… это у этой женщины! Ах, это она всех погубила, а впрочем я не знаю, говорят, она стала святая, хотя и поздно. Лучше бы прежде, когда надо было, а теперь что ж, какая же польза? Молчите, молчите. Алексей Федорович, потому что я столько хочу сказать, что, кажется, так ничего и не скажу. Этот ужасный процесс… я непременно поеду, я готовлюсь, меня внесут в креслах, и при том я могу сидеть, со мной будут люди, и вы знаете, ведь я в свидетелях. Как я буду говорить, как я буду говорить! Я не знаю, что я буду говорить. Надо ведь присягу принять, ведь так, так? | “At … at that woman’s? Ah, it’s she has brought ruin on every one. I know nothing about it though. They say she has become a saint, though it’s rather late in the day. She had better have done it before. What use is it now? Hush, hush, Alexey Fyodorovitch, for I have so much to say to you that I am afraid I shall tell you nothing. This awful trial … I shall certainly go, I am making arrangements. I shall be carried there in my chair; besides I can sit up. I shall have people with me. And, you know, I am a witness. How shall I speak, how shall I speak? I don’t know what I shall say. One has to take an oath, hasn’t one?” |
| – Так, но не думаю, чтобы вам можно было явиться. | “Yes; but I don’t think you will be able to go.” |
| – Я могу сидеть; ах, вы меня сбиваете! Этот процесс, этот дикий поступок, и потом все идут в Сибирь, другие женятся, и все это быстро, быстро, и все меняется, и наконец ничего, все старики и в гроб смотрят. Ну и пусть, я устала. Эта Катя – cette charmante personne, она разбила все мои надежды: теперь она пойдет за одним вашим братом в Сибирь, а другой ваш брат поедет за ней и будет жить в соседнем городе, и все будут мучить друг друга. Меня это с ума сводит, а главное эта огласка: во всех газетах в Петербурге и в Москве миллион раз писали. Ах да, представьте себе, и про меня написали, что я была “милым другом” вашего брата, я не хочу проговорить гадкое слово, представьте себе, ну представьте себе! | “I can sit up. Ah, you put me out! Ah! this trial, this savage act, and then they are all going to Siberia, some are getting married, and all this so quickly, so quickly, everything’s changing, and at last—nothing. All grow old and have death to look forward to. Well, so be it! I am weary. This Katya, cette charmante personne, has disappointed all my hopes. Now she is going to follow one of your brothers to Siberia, and your other brother is going to follow her, and will live in the nearest town, and they will all torment one another. It drives me out of my mind. Worst of all—the publicity. The story has been told a million times over in all the papers in Moscow and Petersburg. Ah! yes, would you believe it, there’s a paragraph that I was ‘a dear friend’ of your brother’s ——, I can’t repeat the horrid word. Just fancy, just fancy!” |
| – Этого быть не может! Где же и как написали? | “Impossible! Where was the paragraph? What did it say?” |
| – Сейчас покажу. Вчера получила – вчера и прочла. Вот здесь в газете Слухи, в петербургской. Эти Слухи стали издаваться с нынешнего года, я ужасно люблю слухи, и подписалась, и вот себе на голову: вот они какие оказались слухи. Вот здесь, вот в этом месте, читайте. | “I’ll show you directly. I got the paper and read it yesterday. Here, in the Petersburg paper Gossip. The paper began coming out this year. I am awfully fond of gossip, and I take it in, and now it pays me out—this is what gossip comes to! Here it is, here, this passage. Read it.” |
| И она протянула Алеше газетный листок, лежавший у ней под подушкой. | And she handed Alyosha a sheet of newspaper which had been under her pillow. |
| Она не то что была расстроена, она была как-то вся разбита и действительно может быть у ней все в голове свернулось в комок. Газетное известие было весьма характерное и, конечно, должно было на нее очень щекотливо подействовать, но она, к своему счастью может быть, не способна была в сию минуту сосредоточиться на одном пункте, а потому чрез минуту могла забыть даже и о газете и перескочить совсем на другое. Про то же, что повсеместно по всей России уже прошла слава об ужасном процессе, Алеша знал давно и, боже, какие дикие известия и корреспонденции успел он прочесть за эти два месяца, среди других верных известий, о своем брате, о Карамазовых вообще и даже о себе самом. В одной газете даже сказано было, что он от страху после преступления брата посхимился и затворился; в другой это опровергали и писали, напротив, что он вместе со старцем своим Зосимой взломали монастырский ящик и “утекли из монастыря”. Теперешнее же известие в газете Слухи озаглавлено было: “Из Скотопригоньевска (увы, так называется наш городок, я долго скрывал его имя), к процессу Карамазова”. Оно было коротенькое, и о г-же Хохлаковой прямо ничего не упоминалось, да и вообще все имена были скрыты. Извещалось лишь, что преступник, которого с таким треском собираются теперь судить, отставной армейский капитан, нахального пошиба, лентяй и крепостник, то и дело занимался амурами и особенно влиял на некоторых “скучающих в одиночестве дам”. Одна де такая дама из “скучающих вдовиц”, молодящаяся, хотя уже имеющая взрослую дочь, до того им прельстилась, что всего только за два часа до преступления предлагала ему три тысячи рублей с тем, чтоб он тотчас же бежал с нею на золотые прииски. Но злодей предпочел де лучше убить отца и ограбить его именно на три же тысячи, рассчитывая сделать это безнаказанно, чем тащиться в Сибирь с сорокалетними прелестями своей скучающей дамы. Игривая корреспонденция эта, как и следует, заканчивалась благородным негодованием насчет безнравственности отцеубийства и бывшего крепостного права. Прочтя с любопытством. Алеша свернул листок и передал его обратно г-же Хохлаковой. | It was not exactly that she was upset, she seemed overwhelmed and perhaps everything really was mixed up in a tangle in her head. The paragraph was very typical, and must have been a great shock to her, but, fortunately perhaps, she was unable to keep her mind fixed on any one subject at that moment, and so might race off in a minute to something else and quite forget the newspaper. Alyosha was well aware that the story of the terrible case had spread all over Russia. And, good heavens! what wild rumors about his brother, about the Karamazovs, and about himself he had read in the course of those two months, among other equally credible items! One paper had even stated that he had gone into a monastery and become a monk, in horror at his brother’s crime. Another contradicted this, and stated that he and his elder, Father Zossima, had broken into the monastery chest and “made tracks from the monastery.” The present paragraph in the paper Gossip was under the heading, “The Karamazov Case at Skotoprigonyevsk.” (That, alas! was the name of our little town. I had hitherto kept it concealed.) It was brief, and Madame Hohlakov was not directly mentioned in it. No names appeared, in fact. It was merely stated that the criminal, whose approaching trial was making such a sensation—retired army captain, an idle swaggerer, and reactionary bully—was continually involved in amorous intrigues, and particularly popular with certain ladies “who were pining in solitude.” One such lady, a pining widow, who tried to seem young though she had a grown‐up daughter, was so fascinated by him that only two hours before the crime she offered him three thousand roubles, on condition that he would elope with her to the gold mines. But the criminal, counting on escaping punishment, had preferred to murder his father to get the three thousand rather than go off to Siberia with the middle‐aged charms of his pining lady. This playful paragraph finished, of course, with an outburst of generous indignation at the wickedness of parricide and at the lately abolished institution of serfdom. Reading it with curiosity, Alyosha folded up the paper and handed it back to Madame Hohlakov. |
| – Ну как же не я? – залепетала она опять, – ведь это я, я почти за час предлагала ему золотые прииски и вдруг “сорокалетние прелести”! Да разве я затем? Это он нарочно! Прости ему вечный судья за сорокалетние прелести, как и я прощаю, но ведь это… ведь это знаете кто? Это ваш друг Ракитин. | “Well, that must be me,” she hurried on again. “Of course I am meant. Scarcely more than an hour before, I suggested gold mines to him, and here they talk of ‘middle‐aged charms’ as though that were my motive! He writes that out of spite! God Almighty forgive him for the middle‐aged charms, as I forgive him! You know it’s— Do you know who it is? It’s your friend Rakitin.” |
| – Может быть, – сказал Алеша, – хотя я ничего не слыхал. | “Perhaps,” said Alyosha, “though I’ve heard nothing about it.” |
| – Он, он, а не может быть! Ведь я его выгнала… Ведь вы знаете всю эту историю? | “It’s he, it’s he! No ‘perhaps’ about it. You know I turned him out of the house…. You know all that story, don’t you?” |
| – Я знаю, что вы его пригласили не посещать вас впредь, но за что именно – этого я… от вас по крайней мере не слыхал. | “I know that you asked him not to visit you for the future, but why it was, I haven’t heard … from you, at least.” |
| – А стало быть от него слышали! Что ж он бранит меня, очень бранит? | “Ah, then you’ve heard it from him! He abuses me, I suppose, abuses me dreadfully?” |
| – Да, он бранит, но ведь он всех бранит. Но за что вы ему отказали – я и от него не слыхал. Да и вообще я очень редко с ним теперь встречаюсь. Мы не друзья. | “Yes, he does; but then he abuses every one. But why you’ve given him up I haven’t heard from him either. I meet him very seldom now, indeed. We are not friends.” |
| – Ну, так я вам это все открою и, нечего делать, покаюсь, потому что тут есть одна черта, в которой я может быть сама виновата. Только маленькая, маленькая черточка, самая маленькая, так что может быть ее и нет вовсе. Видите, голубчик мой (г-жа Хохлакова вдруг приняла какой-то игривый вид, и на устах ее замелькала милая, хотя и загадочная улыбочка), видите, я подозреваю… вы меня простите, Алеша, я вам как мать… о, нет, нет, напротив, я к вам теперь как к моему отцу… потому что мать тут совсем не идет… Ну, все равно как к старцу Зосиме на исповеди, и это самое верное, это очень подходит: назвала же я вас давеча схимником, – ну так вот этот бедный молодой человек, ваш друг Ракитин (о, боже, я просто на него не могу сердиться! Я сержусь и злюсь, но не очень), одним словом, этот легкомысленный молодой человек, вдруг, представьте себе, кажется, вздумал в меня влюбиться. Я это потом, потом только вдруг приметила, но вначале, т. е. с месяц назад, он стал бывать у меня чаще, почти каждый день, хотя и прежде мы были знакомы. Я ничего не знаю… и вот вдруг меня как бы озарило, и я начинаю, к удивлению, примечать. Вы знаете, я уже два месяца тому начала принимать этого скромного, милого и достойного молодого человека, Петра Ильича Перхотина, который здесь служит. Вы столько раз его встречали сами. И не правда ли, он достойный, серьезный. Приходит он в три дня раз, а не каждый день (хотя пусть бы и каждый день), и всегда так хороша одет, и вообще я люблю молодежь, Алеша, талантливую, скромную, вот как вы, а у него почти государственный ум, он так мило говорит, и я непременно, непременно буду просить за него. Это будущий дипломат. Он в тот ужасный день меня почти от смерти спас, придя ко мне ночью. Ну, а ваш друг Ракитин приходит всегда в таких сапогах и протянет их по ковру… одним словом, он начал мне даже что-то намекать, а вдруг один раз, уходя, пожал мне ужасно крепко руку. Только что он мне пожал руку, как вдруг у меня разболелась нога. Он и прежде встречал у меня Петра Ильича, и, верите ли, все шпыняет его, все шпыняет, так и мычит на него за что-то. Я только смотрю на них обоих, как они сойдутся, а внутри смеюсь. Вот вдруг я сижу одна, т. е. нет, я тогда уж лежала, вдруг я лежу одна, Михаил Иванович и приходит и, представьте, приносит свои стишки, самые коротенькие, на мою больную ногу, т. е. описал в стихах мою больную ногу, Постойте, как это: | “Well, then, I’ll tell you all about it. There’s no help for it, I’ll confess, for there is one point in which I was perhaps to blame. Only a little, little point, so little that perhaps it doesn’t count. You see, my dear boy”—Madame Hohlakov suddenly looked arch and a charming, though enigmatic, smile played about her lips—“you see, I suspect … You must forgive me, Alyosha. I am like a mother to you…. No, no; quite the contrary. I speak to you now as though you were my father—mother’s quite out of place. Well, it’s as though I were confessing to Father Zossima, that’s just it. I called you a monk just now. Well, that poor young man, your friend, Rakitin (Mercy on us! I can’t be angry with him. I feel cross, but not very), that frivolous young man, would you believe it, seems to have taken it into his head to fall in love with me. I only noticed it later. At first—a month ago—he only began to come oftener to see me, almost every day; though, of course, we were acquainted before. I knew nothing about it … and suddenly it dawned upon me, and I began to notice things with surprise. You know, two months ago, that modest, charming, excellent young man, Pyotr Ilyitch Perhotin, who’s in the service here, began to be a regular visitor at the house. You met him here ever so many times yourself. And he is an excellent, earnest young man, isn’t he? He comes once every three days, not every day (though I should be glad to see him every day), and always so well dressed. Altogether, I love young people, Alyosha, talented, modest, like you, and he has almost the mind of a statesman, he talks so charmingly, and I shall certainly, certainly try and get promotion for him. He is a future diplomat. On that awful day he almost saved me from death by coming in the night. And your friend Rakitin comes in such boots, and always stretches them out on the carpet…. He began hinting at his feelings, in fact, and one day, as he was going, he squeezed my hand terribly hard. My foot began to swell directly after he pressed my hand like that. He had met Pyotr Ilyitch here before, and would you believe it, he is always gibing at him, growling at him, for some reason. I simply looked at the way they went on together and laughed inwardly. So I was sitting here alone—no, I was laid up then. Well, I was lying here alone and suddenly Rakitin comes in, and only fancy! brought me some verses of his own composition—a short poem, on my bad foot: that is, he described my foot in a poem. |
| Wait a minute—how did it go? A captivating little foot. | |
| Эта ножка, эта ножка | |
| Разболелася немножко… или как там, – вот никак не могу стихов запомнить, – у меня тут лежат, – ну я вам потом покажу, только прелесть, прелесть, и, знаете, не об одной только ножке, а и нравоучительное, с прелестною идеей, только я ее забыла, одним словом, прямо в альбом. Ну, я, разумеется, поблагодарила, и он был видима польщен. Не успела поблагодарить, как вдруг входит и Петр Ильич, а Михаил Иванович вдруг насупился как ночь. Я уж вижу, что Петр Ильич ему в чем-то помешал, потому что Михаил Иванович непременно что-то хотел сказать сейчас после стихов, я уж предчувствовала, а Петр Ильич и вошел. Я вдруг Петру Ильичу стихи и показываю, да и не говорю кто сочинил. Но я уверена, я уверена, что он сейчас догадался, хотя и до сих пор не признается, а говорит, что не догадался; но это он нарочно. Петр Ильич тотчас захохотал и начал критиковать: – дрянные, говорит, стишенки, какой-нибудь семинарист написал, – да, знаете, с таким азартом, с таким азартом! Тут ваш друг вместо того, чтобы рассмеяться, вдруг совсем и взбесился… Господи, я думала, они подерутся: “Это я, говорит, написал. Я, говорит, написал в шутку, потому что считаю за низость писать стихи… Только стихи мои хороши. Вашему Пушкину за женские ножки монумент хотят ставить, а у меня с направлением, а вы сами, говорит, крепостник; вы, говорит, никакой гуманности не имеете, вы никаких теперешних просвещенных чувств не чувствуете, вас не коснулось развитие, вы, говорит. чиновник и взятки берете!” Тут уж я начала кричать и молить их. А Петр Ильич, вы знаете, такой не робкий, и вдруг принял самый благородный тон: смотрит на него насмешливо, слушает и извиняется: “я, говорит, не знал. Если б я знал, я бы не сказал, я бы, говорит, похвалил… Поэты, говорит, все так раздражительны”… Одним словом, такие насмешки под видом самого благородного тона. Это он мне сам потом объяснил, что это все были насмешки, а я думала он и в самом деле. Только вдруг я лежу, как вот теперь пред вами, и думаю: будет или не будет благородно, если я Михаила Ивановича вдруг прогоню за то, что неприлично кричит у меня в доме на моего гостя? И вот верите ли: лежу, закрыла глаза и думаю: будет или не будет благородно, и не могу решить, и мучаюсь, мучаюсь, и сердце бьется: крикнуть аль не крикнуть? Один голос говорит: кричи, а другой говорит: нет, не кричи! Только что этот другой голос сказал, я вдруг и закричала и вдруг упала в обморок. Ну, тут, разумеется, шум. Я вдруг встаю и говорю Михаилу Ивановичу: мне горько вам объявить, но я не желаю вас более принимать в моем доме. Так и выгнала. Ах, Алексей Федорович! я сама знаю, что скверно сделала, я все лгала, я вовсе на него не сердилась, но мне вдруг, главное вдруг, показалось, что это будет так хорошо, эта сцена… Только верите ли, эта сцена все-таки была натуральна, потому что я даже расплакалась, и несколько дней потом плакала, а потом вдруг после обеда все и позабыла. Вот он и перестал ходить уже две недели, я и думаю: да неужто ж он совсем не придет? Это еще вчера, а вдруг к вечеру приходят эти Слухи. Прочла и ахнула, ну кто же написал, это он написал, пришел тогда домой, сел – и написал; послал – и напечатали. Ведь это две недели как было. Только, Алеша, ужас я что говорю, а вовсе не говорю об чем надо? Ах, само говорится! | It began somehow like that. I can never remember poetry. I’ve got it here. I’ll show it to you later. But it’s a charming thing—charming; and, you know, it’s not only about the foot, it had a good moral, too, a charming idea, only I’ve forgotten it; in fact, it was just the thing for an album. So, of course, I thanked him, and he was evidently flattered. I’d hardly had time to thank him when in comes Pyotr Ilyitch, and Rakitin suddenly looked as black as night. I could see that Pyotr Ilyitch was in the way, for Rakitin certainly wanted to say something after giving me the verses. I had a presentiment of it; but Pyotr Ilyitch came in. I showed Pyotr Ilyitch the verses and didn’t say who was the author. But I am convinced that he guessed, though he won’t own it to this day, and declares he had no idea. But he says that on purpose. Pyotr Ilyitch began to laugh at once, and fell to criticizing it. ‘Wretched doggerel,’ he said they were, ‘some divinity student must have written them,’ and with such vehemence, such vehemence! Then, instead of laughing, your friend flew into a rage. ‘Good gracious!’ I thought, ‘they’ll fly at each other.’ ‘It was I who wrote them,’ said he. ‘I wrote them as a joke,’ he said, ‘for I think it degrading to write verses…. But they are good poetry. They want to put a monument to your Pushkin for writing about women’s feet, while I wrote with a moral purpose, and you,’ said he, ‘are an advocate of serfdom. You’ve no humane ideas,’ said he. ‘You have no modern enlightened feelings, you are uninfluenced by progress, you are a mere official,’ he said, ‘and you take bribes.’ Then I began screaming and imploring them. And, you know, Pyotr Ilyitch is anything but a coward. He at once took up the most gentlemanly tone, looked at him sarcastically, listened, and apologized. ‘I’d no idea,’ said he. ‘I shouldn’t have said it, if I had known. I should have praised it. Poets are all so irritable,’ he said. In short, he laughed at him under cover of the most gentlemanly tone. He explained to me afterwards that it was all sarcastic. I thought he was in earnest. Only as I lay there, just as before you now, I thought, ‘Would it, or would it not, be the proper thing for me to turn Rakitin out for shouting so rudely at a visitor in my house?’ And, would you believe it, I lay here, shut my eyes, and wondered, would it be the proper thing or not. I kept worrying and worrying, and my heart began to beat, and I couldn’t make up my mind whether to make an outcry or not. One voice seemed to be telling me, ‘Speak,’ and the other ‘No, don’t speak.’ And no sooner had the second voice said that than I cried out, and fainted. Of course, there was a fuss. I got up suddenly and said to Rakitin, ‘It’s painful for me to say it, but I don’t wish to see you in my house again.’ So I turned him out. Ah! Alexey Fyodorovitch, I know myself I did wrong. I was putting it on. I wasn’t angry with him at all, really; but I suddenly fancied—that was what did it—that it would be such a fine scene…. And yet, believe me, it was quite natural, for I really shed tears and cried for several days afterwards, and then suddenly, one afternoon, I forgot all about it. So it’s a fortnight since he’s been here, and I kept wondering whether he would come again. I wondered even yesterday, then suddenly last night came this Gossip. I read it and gasped. Who could have written it? He must have written it. He went home, sat down, wrote it on the spot, sent it, and they put it in. It was a fortnight ago, you see. But, Alyosha, it’s awful how I keep talking and don’t say what I want to say. Ah! the words come of themselves!” |
| – Мне сегодня ужасно как нужно поспеть во-время к брату, – пролепетал было Алеша. | “It’s very important for me to be in time to see my brother to‐day,” Alyosha faltered. |
| – Именно, именно! Вы мне все напомнили! Послушайте, что такое афект? | “To be sure, to be sure! You bring it all back to me. Listen, what is an aberration?” |
| – Какой афект? – удивился Алеша. | “What aberration?” asked Alyosha, wondering. |
| – Судебный афект. Такой афект, за который все прощают. Что бы вы ни сделали – вас сейчас простят. | “In the legal sense. An aberration in which everything is pardonable. Whatever you do, you will be acquitted at once.” |
| – Да вы про что это? | “What do you mean?” |
| – А вот про что: эта Катя… Ах это милое, милое существо, только я никак не знаю, в кого она влюблена. Недавно сидела у меня, и я ничего не могла выпытать. Тем более, что сама начинает со мною теперь так поверхностно, одним словом, все об моем здоровье и ничего больше, и даже такой тон принимает, а я и сказала себе: ну и пусть, ну и бог с вами… Ах да, ну так вот этот афект: этот доктор и приехал. Вы знаете, что приехал доктор? Ну как вам не знать, который узнает сумасшедших, вы же и выписали, то есть не вы, а Катя. Все Катя! ну так видите: Сидит человек совсем не сумасшедший, только вдруг у него афект. Он и помнит себя и знает что делает, а между тем он в афекте. Ну так вот и с Дмитрием Федоровичем наверно был афект. Это как новые суды открыли, так сейчас и узнали про афект. Это благодеяние новых судов. Доктор этот был и расспрашивает меня про тот вечер, ну про золотые прииски: каков дескать он тогда был? Как же не в афекте: пришел и кричит: денег, денег, три тысячи, давайте три тысячи, а потом пошел и вдруг убил. Не хочу, говорит, не хочу убивать, и вдруг убил. Вот за это-то самое его и простят, что противился, а убил. | “I’ll tell you. This Katya … Ah! she is a charming, charming creature, only I never can make out who it is she is in love with. She was with me some time ago and I couldn’t get anything out of her. Especially as she won’t talk to me except on the surface now. She is always talking about my health and nothing else, and she takes up such a tone with me, too. I simply said to myself, ‘Well, so be it. I don’t care’… Oh, yes. I was talking of aberration. This doctor has come. You know a doctor has come? Of course, you know it—the one who discovers madmen. You wrote for him. No, it wasn’t you, but Katya. It’s all Katya’s doing. Well, you see, a man may be sitting perfectly sane and suddenly have an aberration. He may be conscious and know what he is doing and yet be in a state of aberration. And there’s no doubt that Dmitri Fyodorovitch was suffering from aberration. They found out about aberration as soon as the law courts were reformed. It’s all the good effect of the reformed law courts. The doctor has been here and questioned me about that evening, about the gold mines. ‘How did he seem then?’ he asked me. He must have been in a state of aberration. He came in shouting, ‘Money, money, three thousand! Give me three thousand!’ and then went away and immediately did the murder. ‘I don’t want to murder him,’ he said, and he suddenly went and murdered him. That’s why they’ll acquit him, because he struggled against it and yet he murdered him.” |
| – Да ведь он же не убил, – немного резко прервал Алеша. Беспокойство и нетерпение одолевали его все больше и больше. | “But he didn’t murder him,” Alyosha interrupted rather sharply. He felt more and more sick with anxiety and impatience. |
| – Знаю, это убил тот старик Григорий… | “Yes, I know it was that old man Grigory murdered him.” |
| – Как Григорий? – вскричал Алеша. | “Grigory?” cried Alyosha. |
| – Он, он, это Григорий. Дмитрий Федорович как ударил его, так он лежал, а потом встал, видит дверь отворена, пошел и убил Федора Павловича. | “Yes, yes; it was Grigory. He lay as Dmitri Fyodorovitch struck him down, and then got up, saw the door open, went in and killed Fyodor Pavlovitch.” |
| – Да зачем, зачем? | “But why, why?” |
| – А получил афект. Как Дмитрий Федорович ударил его по голове, он очнулся и получил афект, пошел и убил. А что он говорит сам, что не убил, так этого он может и не помнит. Только видите ли: Лучше, гораздо лучше будет, если Дмитрий Федорович убил. Да это так и было, хоть я и говорю, что Григорий, но это наверно Дмитрий Федорович, и это гораздо, гораздо лучше! Ах, не потому лучше, что сын отца убил, я не хвалю, дети, напротив, должны почитать родителей, а только все-таки лучше, если это он, потому что вам тогда и плакать нечего, так как он убил себя не помня, или лучше сказать, все помня, но не зная, как это с ним сделалось. Нет, пусть они его простят; это так гуманно, и чтобы видели благодеяние новых судов, а я-то и не знала, а говорят, это уже давно, и как я вчера узнала, то меня это так поразило, что я тотчас же хотела за вами послать; и потом, коли его простят, то прямо его из суда ко мне обедать, а я созову знакомых, и мы выпьем за новые суды. Я не думаю, чтоб он был опасен, притом я позову очень много гостей, так что его можно всегда вывести, если он что-нибудь, а потом он может где-нибудь в другом городе быть мировым судьей или чем-нибудь, потому что те, которые сами перенесли несчастие, всех лучше судят. А главное, кто ж теперь не в афекте, вы, я, все в афекте, и сколько примеров: сидит человек, поет романс, вдруг ему что-нибудь не понравилось, взял пистолет и убил кого попало, а за тем ему все прощают. Я это недавно читала, и все доктора подтвердили. Доктора теперь подтверждают, все подтверждают. Помилуйте, у меня Lise в афекте, я еще вчера от нее плакала, третьего дня плакала, а сегодня и догадалась, что это у ней просто афект. Ox, Lise меня так огорчает! Я думаю, она совсем помешалась. Зачем она вас позвала? Она вас позвала, или вы сами к ней пришли? | “Suffering from aberration. When he recovered from the blow Dmitri Fyodorovitch gave him on the head, he was suffering from aberration; he went and committed the murder. As for his saying he didn’t, he very likely doesn’t remember. Only, you know, it’ll be better, ever so much better, if Dmitri Fyodorovitch murdered him. And that’s how it must have been, though I say it was Grigory. It certainly was Dmitri Fyodorovitch, and that’s better, ever so much better! Oh! not better that a son should have killed his father, I don’t defend that. Children ought to honor their parents, and yet it would be better if it were he, as you’d have nothing to cry over then, for he did it when he was unconscious or rather when he was conscious, but did not know what he was doing. Let them acquit him—that’s so humane, and would show what a blessing reformed law courts are. I knew nothing about it, but they say they have been so a long time. And when I heard it yesterday, I was so struck by it that I wanted to send for you at once. And if he is acquitted, make him come straight from the law courts to dinner with me, and I’ll have a party of friends, and we’ll drink to the reformed law courts. I don’t believe he’d be dangerous; besides, I’ll invite a great many friends, so that he could always be led out if he did anything. And then he might be made a justice of the peace or something in another town, for those who have been in trouble themselves make the best judges. And, besides, who isn’t suffering from aberration nowadays?—you, I, all of us are in a state of aberration, and there are ever so many examples of it: a man sits singing a song, suddenly something annoys him, he takes a pistol and shoots the first person he comes across, and no one blames him for it. I read that lately, and all the doctors confirm it. The doctors are always confirming; they confirm anything. Why, my Lise is in a state of aberration. She made me cry again yesterday, and the day before, too, and to‐day I suddenly realized that it’s all due to aberration. Oh, Lise grieves me so! I believe she’s quite mad. Why did she send for you? Did she send for you or did you come of yourself?” |
| – Да, она звала, и я пойду сейчас к ней, – встал было решительно Алеша. | “Yes, she sent for me, and I am just going to her.” Alyosha got up resolutely. |
| – Ах милый, милый Алексей Федорович, тут-то может быть и самое главное, – вскрикнула г-жа Хохлакова, вдруг заплакав. – Бог видит, что я вам искренно доверяю Lise, и это ничего, что она вас тайком от матери позвала. Но Ивану Федоровичу, вашему брату, простите меня, я не могу доверить дочь мою с такою легкостью, хотя и продолжаю считать его за самого рыцарского молодого человека. А представьте, он вдруг и был у Lise, а я этого ничего и не знала. | “Oh, my dear, dear Alexey Fyodorovitch, perhaps that’s what’s most important,” Madame Hohlakov cried, suddenly bursting into tears. “God knows I trust Lise to you with all my heart, and it’s no matter her sending for you on the sly, without telling her mother. But forgive me, I can’t trust my daughter so easily to your brother Ivan Fyodorovitch, though I still consider him the most chivalrous young man. But only fancy, he’s been to see Lise and I knew nothing about it!” Akirill.com |
| – Как? Что? Когда? – ужасно удивился Алеша. Он уж не садился и слушал стоя. | “How? What? When?” Alyosha was exceedingly surprised. He had not sat down again and listened standing. |
| – Я вам расскажу, я для этого-то может быть вас и позвала, потому что я уж и не знаю, для чего вас позвала. Вот что: Иван Федорович был у меня всего два раза по возвращении своем из Москвы, первый раз пришел как знакомый сделать визит, а в другой раз, это уже недавно, Катя у меня сидела, он и зашел, узнав что она у меня. Я, разумеется, и не претендовала на его частые визиты, зная, сколько у него теперь и без того хлопот, vous comprenez, cette affaire et la mort terrible de votre papa, только вдруг узнаю, что он был опять, только не у меня, а у Lise, это уже дней шесть тому, пришел, просидел пять минут и ушел. А узнала я про это целых три дня спустя от Глафиры, так что это меня вдруг фрапировало. Тотчас призываю Lise, а она смеется: он, дескать, думал, что вы спите, и зашел ко мне спросить о вашем здоровье. Конечно, оно так и было. Только Lise, Lise, о боже, как она меня огорчает! Вообразите, вдруг с ней в одну ночь – это четыре дня тому, сейчас после того, как вы в последний раз были и ушли – вдруг с ней ночью припадок, крик, визг, истерика! Отчего у меня никогда не бывает истерики? Затем на другой день припадок, а потом и на третий день, и вчера, и вот вчера этот афект. А она мне вдруг кричит: “Я ненавижу Ивана Федоровича, я требую, чтобы вы его не принимали, чтобы вы ему отказали от дома!” Я обомлела при такой неожиданности и возражаю ей: с какой же стати буду я отказывать такому достойному молодому человеку и притом с такими познаниями и с таким несчастьем, потому что все-таки все эти истории – ведь это несчастье, а не счастие, не правда ли? Она вдруг расхохоталась над моими словами и так, знаете, оскорбительно. Ну я рада, думаю, что рассмешила ее, и припадки теперь пройдут, тем более, что я сама хотела отказать Ивану Федоровичу за странные визиты без моего согласия и потребовать объяснения. Только вдруг сегодня утром Лиза проснулась и рассердилась на Юлию и, представьте, ударила ее рукой по лицу. Но ведь это монструозно, я с моими девушками на вы. И вдруг чрез час она обнимает и целует у Юлии ноги. Ко мне же прислала сказать, что не придет ко мне вовсе и впредь никогда не хочет ходить, а когда я сама к ней потащилась, то бросилась меня целовать и плакать и целуя так и выпихнула вон, ни слова не говоря, так что я так ничего и не узнала. Теперь, милый Алексей Федорович, на вас все мои надежды и, конечно, судьба всей моей жизни в ваших руках. Я вас просто прошу пойти к Lise, разузнать у ней все, как вы только один умеете это сделать, и придти рассказать мне, мне, матери, потому что, вы понимаете, я умру, я просто умру, если все это будет продолжаться, или убегу из дома. Я больше не могу, у меня есть терпение, но я могу его лишиться, и тогда… и тогда будут ужасы. Ах, боже мой, наконец-то Петр Ильич! – вскрикнула, вся вдруг просияв г-жа Хохлакова, завидя входящего Петра Ильича Перхотина. – Опоздали, опоздали! Ну что, садитесь, говорите, решайте судьбу, ну что ж этот адвокат? Куда же вы, Алексей Федорович? | “I will tell you; that’s perhaps why I asked you to come, for I don’t know now why I did ask you to come. Well, Ivan Fyodorovitch has been to see me twice, since he came back from Moscow. First time he came as a friend to call on me, and the second time Katya was here and he came because he heard she was here. I didn’t, of course, expect him to come often, knowing what a lot he has to do as it is, vous comprenez, cette affaire et la mort terrible de votre papa. But I suddenly heard he’d been here again, not to see me but to see Lise. That’s six days ago now. He came, stayed five minutes, and went away. And I didn’t hear of it till three days afterwards, from Glafira, so it was a great shock to me. I sent for Lise directly. She laughed. ‘He thought you were asleep,’ she said, ‘and came in to me to ask after your health.’ Of course, that’s how it happened. But Lise, Lise, mercy on us, how she distresses me! Would you believe it, one night, four days ago, just after you saw her last time, and had gone away, she suddenly had a fit, screaming, shrieking, hysterics! Why is it I never have hysterics? Then, next day another fit, and the same thing on the third, and yesterday too, and then yesterday that aberration. She suddenly screamed out, ‘I hate Ivan Fyodorovitch. I insist on your never letting him come to the house again.’ I was struck dumb at these amazing words, and answered, ‘On what grounds could I refuse to see such an excellent young man, a young man of such learning too, and so unfortunate?’—for all this business is a misfortune, isn’t it? She suddenly burst out laughing at my words, and so rudely, you know. Well, I was pleased; I thought I had amused her and the fits would pass off, especially as I wanted to refuse to see Ivan Fyodorovitch anyway on account of his strange visits without my knowledge, and meant to ask him for an explanation. But early this morning Lise waked up and flew into a passion with Yulia and, would you believe it, slapped her in the face. That’s monstrous; I am always polite to my servants. And an hour later she was hugging Yulia’s feet and kissing them. She sent a message to me that she wasn’t coming to me at all, and would never come and see me again, and when I dragged myself down to her, she rushed to kiss me, crying, and as she kissed me, she pushed me out of the room without saying a word, so I couldn’t find out what was the matter. Now, dear Alexey Fyodorovitch, I rest all my hopes on you, and, of course, my whole life is in your hands. I simply beg you to go to Lise and find out everything from her, as you alone can, and come back and tell me—me, her mother, for you understand it will be the death of me, simply the death of me, if this goes on, or else I shall run away. I can stand no more. I have patience; but I may lose patience, and then … then something awful will happen. Ah, dear me! At last, Pyotr Ilyitch!” cried Madame Hohlakov, beaming all over as she saw Perhotin enter the room. “You are late, you are late! Well, sit down, speak, put us out of suspense. What does the counsel say. Where are you off to, Alexey Fyodorovitch?” |
| – Я к Lise. | “To Lise.” |
| – Ах, да! Так вы не забудете, не забудете, о чем я вас просила? Тут судьба, судьба! | “Oh, yes. You won’t forget, you won’t forget what I asked you? It’s a question of life and death!” |
| – Конечно не забуду, если только можно… но я так опоздал, – пробормотал, поскорее ретируясь, Алеша. | “Of course, I won’t forget, if I can … but I am so late,” muttered Alyosha, beating a hasty retreat. |
| – Нет наверно, наверно заходите, а не “если можно”, иначе я умру! – прокричала вслед ему г-жа Хохлакова, но Алеша уже вышел из комнаты. | “No, be sure, be sure to come in; don’t say ‘If you can.’ I shall die if you don’t,” Madame Hohlakov called after him, but Alyosha had already left the room. |
| III. БЕСЕНОК. | Chapter III. A Little Demon |
| Войдя к Лизе, он застал ее полулежащею в ее прежнем кресле, в котором ее возили, когда она еще не могла ходить. Она не тронулась к нему навстречу, но зоркий, острый ее взгляд так и впился в него. Взгляд был несколько воспаленный, лицо бледно-желтое. Алеша изумился тому, как она изменилась в три дня, даже похудела. Она не протянула ему руки. Он сам притронулся к ее тонким, длинным пальчикам, неподвижно лежавшим на ее платье, затем молча сел против нее. | Going in to Lise, he found her half reclining in the invalid‐chair, in which she had been wheeled when she was unable to walk. She did not move to meet him, but her sharp, keen eyes were simply riveted on his face. There was a feverish look in her eyes, her face was pale and yellow. Alyosha was amazed at the change that had taken place in her in three days. She was positively thinner. She did not hold out her hand to him. He touched the thin, long fingers which lay motionless on her dress, then he sat down facing her, without a word. |
| – Я знаю, что вы спешите в острог, – резко проговорила Лиза, – а вас два часа задержала мама, сейчас вам про меня и про Юлию рассказала. | “I know you are in a hurry to get to the prison,” Lise said curtly, “and mamma’s kept you there for hours; she’s just been telling you about me and Yulia.” |
| – Почему вы узнали? – спросил Алеша. | “How do you know?” asked Alyosha. |
| – Я подслушивала. Чего вы на меня уставились? Хочу подслушивать и подслушиваю, ничего тут нет дурного. Прощенья не прошу. | “I’ve been listening. Why do you stare at me? I want to listen and I do listen, there’s no harm in that. I don’t apologize.” |
| – Вы чем-то расстроены? | “You are upset about something?” Akirill.com |
| – Напротив, очень рада. Только что сейчас рассуждала опять, в тридцатый раз: как хорошо, что я вам отказала и не буду вашею женой. Вы в мужья не годитесь: я за вас выйду, и вдруг дам вам записку, чтобы снести тому, которого полюблю после вас, вы возьмете и непременно отнесете, да еще ответ принесете. И сорок лет вам придет, и вы все так же будете мои такие записки носить. | “On the contrary, I am very happy. I’ve only just been reflecting for the thirtieth time what a good thing it is I refused you and shall not be your wife. You are not fit to be a husband. If I were to marry you and give you a note to take to the man I loved after you, you’d take it and be sure to give it to him and bring an answer back, too. If you were forty, you would still go on taking my love‐letters for me.” |
| Она вдруг засмеялась. | She suddenly laughed. |
| – В вас что-то злобное и в то же время что-то простодушное, – улыбнулся ей Алеша. | “There is something spiteful and yet open‐hearted about you,” Alyosha smiled to her. |
| – Простодушное это то, что я вас не стыжусь. Мало того, что не стыжусь, да и не хочу стыдиться, именно пред вами, именно вас. Алеша, почему я вас не уважаю? Я вас очень люблю, но я вас не уважаю. Если б уважала, ведь не говорила бы не стыдясь, ведь так? | “The open‐heartedness consists in my not being ashamed of myself with you. What’s more, I don’t want to feel ashamed with you, just with you. Alyosha, why is it I don’t respect you? I am very fond of you, but I don’t respect you. If I respected you, I shouldn’t talk to you without shame, should I?” |
| – Так. | “No.” |
| – А верите вы, что я вас не стыжусь? | “But do you believe that I am not ashamed with you?” |
| – Нет, не верю. | “No, I don’t believe it.” |
| Лиза опять нервно засмеялась; говорила она скоро, быстро. | Lise laughed nervously again; she spoke rapidly. |
| – Я вашему брату Дмитрию Федоровичу конфет в острог послала. Алеша, знаете, какой вы хорошенький! Я вас ужасно буду любить за то, что вы так скоро позволили мне вас не любить. | “I sent your brother, Dmitri Fyodorovitch, some sweets in prison. Alyosha, you know, you are quite pretty! I shall love you awfully for having so quickly allowed me not to love you.” |
| – Вы для чего меня сегодня звали, Lise? | “Why did you send for me to‐day, Lise?” |
| – Мне хотелось вам сообщить одно мое желание. Я хочу, чтобы меня кто-нибудь истерзал, женился на мне, а потом истерзал, обманул, ушел и уехал. Я не хочу быть счастливою! | “I wanted to tell you of a longing I have. I should like some one to torture me, marry me and then torture me, deceive me and go away. I don’t want to be happy.” |
| – Полюбили беспорядок? | “You are in love with disorder?” |
| – Ах, я хочу беспорядка. Я все хочу зажечь дом. Я воображаю как это я подойду и зажгу потихоньку, непременно чтобы потихоньку. Они-то тушат, а он-то горит. А я знаю да молчу. Ах, глупости! И как скучно! | “Yes, I want disorder. I keep wanting to set fire to the house. I keep imagining how I’ll creep up and set fire to the house on the sly; it must be on the sly. They’ll try to put it out, but it’ll go on burning. And I shall know and say nothing. Ah, what silliness! And how bored I am!” |
| Она с отвращением махнула ручкой. | She waved her hand with a look of repulsion. |
| – Богато живете, – тихо проговорил Алеша. | “It’s your luxurious life,” said Alyosha, softly. |
| – Лучше что ль бедной-то быть? | “Is it better, then, to be poor?” |
| – Лучше. | “Yes, it is better.” |
| – Это вам ваш монах покойный наговорил. Это неправда. Пусть я богата, а все бедные, я буду конфеты есть и сливки пить, а тем никому не дам. Ах, не говорите, не говорите ничего (замахала она ручкой, хотя Алеша и рта не открывал), вы мне уж прежде все это говорили, я все наизусть знаю. Скучно. Если я буду бедная, я кого-нибудь убью, – да и богата если буду может быть убью, – что сидеть-то! А знаете, я хочу жать, рожь жать. Я за вас выйду, а вы станьте мужиком, настоящим мужиком, у нас жеребеночек, хотите? Вы Калганова знаете? | “That’s what your monk taught you. That’s not true. Let me be rich and all the rest poor, I’ll eat sweets and drink cream and not give any to any one else. Ach, don’t speak, don’t say anything,” she shook her hand at him, though Alyosha had not opened his mouth. “You’ve told me all that before, I know it all by heart. It bores me. If I am ever poor, I shall murder somebody, and even if I am rich, I may murder some one, perhaps—why do nothing! But do you know, I should like to reap, cut the rye? I’ll marry you, and you shall become a peasant, a real peasant; we’ll keep a colt, shall we? Do you know Kalganov?” |
| – Знаю. | “Yes.” |
| – Он все ходит и мечтает. Он говорит: зачем взаправду жить, лучше мечтать. Намечтать можно самое веселое, а жить скука. А ведь сам скоро женится, он уж и мне объяснялся в любви. Вы умеете кубари спускать? | “He is always wandering about, dreaming. He says, ‘Why live in real life? It’s better to dream. One can dream the most delightful things, but real life is a bore.’ But he’ll be married soon for all that; he’s been making love to me already. Can you spin tops?” |
| – Умею. | “Yes.” |
| – Вот это он как кубарь: завертеть его и спустить и стегать, стегать, стегать кнутиком: выйду за него замуж, всю жизнь буду спускать. Вам не стыдно со мной сидеть? | “Well, he’s just like a top: he wants to be wound up and set spinning and then to be lashed, lashed, lashed with a whip. If I marry him, I’ll keep him spinning all his life. You are not ashamed to be with me?” |
| – Нет. | “No.” |
| – Вы ужасно сердитесь, что я не про святое говорю. Я не хочу быть святою. Что сделают на том свете за самый большой грех? Вам это должно быть в точности известно. | “You are awfully cross, because I don’t talk about holy things. I don’t want to be holy. What will they do to one in the next world for the greatest sin? You must know all about that.” |
| – Бог осудит, – пристально вглядывался в нее Алеша. | “God will censure you.” Alyosha was watching her steadily. |
| – Вот так я и хочу. Я бы пришла, а меня бы и осудили, а я бы вдруг всем им и засмеялась в глаза. Я ужасно хочу зажечь дом, Алеша, наш дом, вы мне все не верите? | “That’s just what I should like. I would go up and they would censure me, and I would burst out laughing in their faces. I should dreadfully like to set fire to the house, Alyosha, to our house; you still don’t believe me?” |
| – Почему же? Есть даже дети, лет по двенадцати, которым очень хочется зажечь что-нибудь, и они зажигают. Это в роде болезни, | “Why? There are children of twelve years old, who have a longing to set fire to something and they do set things on fire, too. It’s a sort of disease.” |
| – Неправда, неправда, пусть есть дети, но я не про то. | “That’s not true, that’s not true; there may be children, but that’s not what I mean.” |
| – Вы злое принимаете за доброе: это минутный кризис, в этом ваша прежняя болезнь может быть виновата. | “You take evil for good; it’s a passing crisis, it’s the result of your illness, perhaps.” |
| – А вы-таки меня презираете! Я просто не хочу делать доброе, я хочу делать злое, а никакой тут болезни нет. | “You do despise me, though! It’s simply that I don’t want to do good, I want to do evil, and it has nothing to do with illness.” |
| – Зачем делать злое? | “Why do evil?” |
| – А чтобы нигде ничего не осталось. Ах, как бы хорошо, кабы ничего не осталось! Знаете, Алеша, я иногда думаю наделать ужасно много зла и всего скверного, и долго буду тихонько делать, и вдруг все узнают. Все меня обступят и будут показывать на меня пальцами, а я буду на всех смотреть. Это очень приятно. Почему это так приятно, Алеша? | “So that everything might be destroyed. Ah, how nice it would be if everything were destroyed! You know, Alyosha, I sometimes think of doing a fearful lot of harm and everything bad, and I should do it for a long while on the sly and suddenly every one would find it out. Every one will stand round and point their fingers at me and I would look at them all. That would be awfully nice. Why would it be so nice, Alyosha?” |
| – Так. Потребность раздавить что-нибудь хорошее, али вот, как вы говорили, зажечь. Это тоже бывает. | “I don’t know. It’s a craving to destroy something good or, as you say, to set fire to something. It happens sometimes.” |
| – Я ведь не то что говорила, я ведь и сделаю. | “I not only say it, I shall do it.” |
| – Верю. | “I believe you.” |
| – Ах как я вас люблю за то, что вы говорите: верю. И ведь вы вовсе, вовсе не лжете. А может быть вы думаете, что я вам все это нарочно, чтобы вас дразнить? | “Ah, how I love you for saying you believe me. And you are not lying one little bit. But perhaps you think that I am saying all this on purpose to annoy you?” |
| – Нет, не думаю… хотя может быть и есть немного этой потребности. | “No, I don’t think that … though perhaps there is a little desire to do that in it, too.” |
| – Немного есть. Никогда пред вами не солгу, – проговорила она со сверкнувшими каким-то огоньком глазами. | “There is a little. I never can tell lies to you,” she declared, with a strange fire in her eyes. |
| Алешу всего более поражала ее серьезность: ни тени смешливости и шутливости не было теперь в ее лице, хотя прежде веселость и шутливость не покидали ее в самые “серьезные” ее минуты. | What struck Alyosha above everything was her earnestness. There was not a trace of humor or jesting in her face now, though, in old days, fun and gayety never deserted her even at her most “earnest” moments. |
| – Есть минуты, когда люди любят преступление, – задумчиво проговорил Алеша. | “There are moments when people love crime,” said Alyosha thoughtfully. |
| – Да, да! Вы мою мысль сказали, любят, все любят, и всегда любят, а не то что “минуты”. Знаете, в этом все как будто когда-то условились лгать и все с тех пор лгут. Все говорят, что ненавидят дурное, а про себя все его любят. | “Yes, yes! You have uttered my thought; they love crime, every one loves crime, they love it always, not at some ‘moments.’ You know, it’s as though people have made an agreement to lie about it and have lied about it ever since. They all declare that they hate evil, but secretly they all love it.” |
| – А вы все попрежнему дурные книги читаете? | “And are you still reading nasty books?” |
| – Читаю. Мама читает и под подушку прячет, а я краду. | “Yes, I am. Mamma reads them and hides them under her pillow and I steal them.” |
| – Как вам не совестно разрушать себя? | “Aren’t you ashamed to destroy yourself?” |
| – Я хочу себя разрушать. Тут есть один мальчик, он под рельсами пролежал, когда над ним вагоны ехали. Счастливец! Послушайте, теперь вашего брата судят за то, что он отца убил, и все любят, что он отца убил. | “I want to destroy myself. There’s a boy here, who lay down between the railway lines when the train was passing. Lucky fellow! Listen, your brother is being tried now for murdering his father and every one loves his having killed his father.” |
| – Любят, что отца убил? | “Loves his having killed his father?” |
| – Любят, все любят! Все говорят, что это ужасно, но про себя ужасно любят. Я первая люблю. | “Yes, loves it; every one loves it! Everybody says it’s so awful, but secretly they simply love it. I for one love it.” |
| – В ваших словах про всех есть несколько правды, – проговорил тихо Алеша. | “There is some truth in what you say about every one,” said Alyosha softly. |
| – Ах, какие у вас мысли! – взвизгнула в восторге Лиза, – это у монаха-то! Вы не поверите, как я вас уважаю, Алеша, за то, что вы никогда не лжете. Ах, я вам один мой смешной сон расскажу: мне иногда во сне снятся черти, будто ночь, я в моей комнате со свечкой, и вдруг везде черти, во всех углах, и под столом, и двери отворяют, а их там за дверями толпа и им хочется войти и меня схватить. И уж подходят, уж хватают. А я вдруг перекрещусь, и они все назад, боятся, только не уходят совсем, а у дверей стоят и по углам, ждут. И вдруг мне ужасно захочется вслух начать бога бранить, вот и начну бранить, а они-то вдруг опять толпой ко мне, так и обрадуются, вот уж и хватают меня опять, а я вдруг опять перекрещусь – а они все назад. Ужасно весело, дух замирает. | “Oh, what ideas you have!” Lise shrieked in delight. “And you a monk, too! You wouldn’t believe how I respect you, Alyosha, for never telling lies. Oh, I must tell you a funny dream of mine. I sometimes dream of devils. It’s night; I am in my room with a candle and suddenly there are devils all over the place, in all the corners, under the table, and they open the doors; there’s a crowd of them behind the doors and they want to come and seize me. And they are just coming, just seizing me. But I suddenly cross myself and they all draw back, though they don’t go away altogether, they stand at the doors and in the corners, waiting. And suddenly I have a frightful longing to revile God aloud, and so I begin, and then they come crowding back to me, delighted, and seize me again and I cross myself again and they all draw back. It’s awful fun. it takes one’s breath away.” |
| – И у меня бывал этот самый сон, – вдруг сказал Алеша. | “I’ve had the same dream, too,” said Alyosha suddenly. |
| – Неужто? – вскрикнула Лиза в удивлении. – Послушайте, Алеша, не смейтесь, это ужасно важно: разве можно, чтоб у двух разных был один и тот же сон? | “Really?” cried Lise, surprised. “I say, Alyosha, don’t laugh, that’s awfully important. Could two different people have the same dream?” |
| – Верно можно. | “It seems they can.” |
| – Алеша, говорю вам, это ужасно важно, – в каком-то чрезмерном уже удивлении продолжала Лиза. – Не сон важен, а то, что вы могли видеть этот же самый сон как и я. Вы никогда мне не лжете, не лгите и теперь: это правда? Вы не смеетесь? | “Alyosha, I tell you, it’s awfully important,” Lise went on, with really excessive amazement. “It’s not the dream that’s important, but your having the same dream as me. You never lie to me, don’t lie now: is it true? You are not laughing?” |
| – Правда. | “It’s true.” |
| Лиза была чем-то ужасно поражена и на полминутку примолкла. | Lise seemed extraordinarily impressed and for half a minute she was silent. |
| – Алеша, ходите ко мне, ходите ко мне чаще, – проговорила она вдруг молящим голосом. | “Alyosha, come and see me, come and see me more often,” she said suddenly, in a supplicating voice. |
| – Я всегда, всю жизнь буду к вам приходить, – твердо ответил Алеша. | “I’ll always come to see you, all my life,” answered Alyosha firmly. |
| – Я ведь одному вам говорю, – начала опять Лиза. – Я себе одной говорю, да еще вам. Вам одному в целом мире. И вам охотнее, чем самой себе говорю. И вас совсем не стыжусь. Алеша, почему я вас совсем не стыжусь, совсем? Алеша, правда ли, что жиды на Пасху детей крадут и режут? | “You are the only person I can talk to, you know,” Lise began again. “I talk to no one but myself and you. Only you in the whole world. And to you more readily than to myself. And I am not a bit ashamed with you, not a bit. Alyosha, why am I not ashamed with you, not a bit? Alyosha, is it true that at Easter the Jews steal a child and kill it?” |
| – Не знаю. | “I don’t know.” |
| – Вот у меня одна книга, я читала про какой-то где-то суд, и что жид четырехлетнему мальчику сначала все пальчики обрезал на обеих ручках, а потом распял на стене, прибил гвоздями и распял, а потом на суде сказал, что мальчик умер скоро, чрез четыре часа. Эка скоро! Говорит: стонал, все стонал, а тот стоял и на него любовался. Это хорошо! | “There’s a book here in which I read about the trial of a Jew, who took a child of four years old and cut off the fingers from both hands, and then crucified him on the wall, hammered nails into him and crucified him, and afterwards, when he was tried, he said that the child died soon, within four hours. That was ‘soon’! He said the child moaned, kept on moaning and he stood admiring it. That’s nice!” |
| – Хорошо? | “Nice?” |
| – Хорошо. Я иногда думаю, что это я сама распяла. Он висит и стонет, а я сяду против него и буду ананасный компот есть. Я очень люблю ананасный компот. Вы любите? | “Nice; I sometimes imagine that it was I who crucified him. He would hang there moaning and I would sit opposite him eating pineapple compote. I am awfully fond of pineapple compote. Do you like it?” |
| Алеша молчал и смотрел на нее. Бледно-желтое лицо ее вдруг исказилось, глаза загорелись. | Alyosha looked at her in silence. Her pale, sallow face was suddenly contorted, her eyes burned. |
| – Знаете, я про жида этого как прочла, то всю ночь так и тряслась в слезах. Воображаю, как ребеночек кричит и стонет (ведь четырехлетние мальчики понимают), а у меня все эта мысль про компот не отстает. Утром я послала письмо к одному человеку, чтобы непременно пришел ко мне. Он пришел, а я ему вдруг рассказала про мальчика и про компот, все рассказала, все, и сказала, что “это хорошо”. Он вдруг засмеялся и сказал, что это в самом деле хорошо. Затем встал и ушел. Всего пять минут сидел. Презирал он меня, презирал? Говорите, говорите, Алеша, презирал он меня или нет? – выпрямилась она на кушетке, засверкав глазами. | “You know, when I read about that Jew I shook with sobs all night. I kept fancying how the little thing cried and moaned (a child of four years old understands, you know), and all the while the thought of pineapple compote haunted me. In the morning I wrote a letter to a certain person, begging him particularly to come and see me. He came and I suddenly told him all about the child and the pineapple compote. All about it, all, and said that it was nice. He laughed and said it really was nice. Then he got up and went away. He was only here five minutes. Did he despise me? Did he despise me? Tell me, tell me, Alyosha, did he despise me or not?” She sat up on the couch, with flashing eyes. |
| – Скажите, – проговорил в волнении Алеша, – вы сами его позвали, этого человека? | “Tell me,” Alyosha asked anxiously, “did you send for that person?” |
| – Сама. | “Yes, I did.” |
| – Письмо ему послали? | “Did you send him a letter?” |
| – Письмо. | “Yes.” |
| – Собственно про это спросить, про ребенка? | “Simply to ask about that, about that child?” |
| – Нет, совсем не про это, совсем. А как он вошел, я сейчас про это и спросила. Он ответил, засмеялся, встал и ушел. | “No, not about that at all. But when he came, I asked him about that at once. He answered, laughed, got up and went away.” |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 