Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky Bilingual Book Russian/English Page 29

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Help us, buy us a cup of coffee
Aidez-nous en nous offrant une tasse de café

Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского

Братья Карамазовы. Роман Федора ДостоевскогоThe Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.Part IV
КНИГА ОДИННАДЦАТАЯ.Book XI
< < <> > >
Глава IIIChapter III
– Этот человек честно с вами поступил, – тихо проговорил Алеша.“That person behaved honorably,” Alyosha murmured.
– А меня презирал? Смеялся?“And did he despise me? Did he laugh at me?”
– Нет, потому что он сам, может, верит ананасному компоту. Он тоже очень теперь болен. Lise.“No, for perhaps he believes in the pineapple compote himself. He is very ill now, too, Lise.”
– Да, верит! – засверкала глазами Лиза.“Yes, he does believe in it,” said Lise, with flashing eyes.
– Он никого не презирает, – продолжал Алеша. – Он только никому не верит. Коль не верит, то конечно и презирает.“He doesn’t despise any one,” Alyosha went on. “Only he does not believe any one. If he doesn’t believe in people, of course, he does despise them.”
– Стало быть и меня? меня?“Then he despises me, me?”
– И вас.“You, too.”
– Это хорошо, – как-то проскрежетала Лиза. – Когда он вышел и засмеялся, я почувствовала, что в презрении быть хорошо. И мальчик с отрезанными пальчиками хорошо, и в презрении быть хорошо…“Good,” Lise seemed to grind her teeth. “When he went out laughing, I felt that it was nice to be despised. The child with fingers cut off is nice, and to be despised is nice….”
Akirill.com
И она как-то злобно и воспаленно засмеялась Алеше в глаза.And she laughed in Alyosha’s face, a feverish malicious laugh.
– Знаете, Алеша, знаете, я бы хотела… Алеша, спасите меня! – вскочила она вдруг с кушетки, бросилась к нему и крепко обхватила его руками. – Спасите меня, – почти простонала она. – Разве я кому-нибудь в мире скажу, что вам говорила? А ведь я правду, правду, правду говорила! Я убью себя, потому что мне все гадко! Я не хочу жить, потому что мне все гадко! Мне все гадко, все гадко! Алеша, зачем вы меня совсем, совсем не любите! – закончила она в исступлении.“Do you know, Alyosha, do you know, I should like—Alyosha, save me!” She suddenly jumped from the couch, rushed to him and seized him with both hands. “Save me!” she almost groaned. “Is there any one in the world I could tell what I’ve told you? I’ve told you the truth, the truth. I shall kill myself, because I loathe everything! I don’t want to live, because I loathe everything! I loathe everything, everything. Alyosha, why don’t you love me in the least?” she finished in a frenzy.
– Нет, люблю! – горячо ответил Алеша.“But I do love you!” answered Alyosha warmly.
– А будете обо мне плакать, будете?“And will you weep over me, will you?”
– Буду.“Yes.”
– Не за то, что я вашею женой не захотела быть, а просто обо мне плакать, просто?“Not because I won’t be your wife, but simply weep for me?”
– Буду.“Yes.”
– Спасибо! Мне только ваших слез надо. А все остальные пусть казнят меня и раздавят ногой, все, все, не исключая никого. Потому что я не люблю никого. Слышите, ни-ко-го! Напротив, ненавижу! Ступайте, Алеша, вам пора к брату! – оторвалась она от него вдруг.“Thank you! It’s only your tears I want. Every one else may punish me and trample me under foot, every one, every one, not excepting any one. For I don’t love any one. Do you hear, not any one! On the contrary, I hate him! Go, Alyosha; it’s time you went to your brother”; she tore herself away from him suddenly.
– Как же вы останетесь? – почти в испуге проговорил Алеша.“How can I leave you like this?” said Alyosha, almost in alarm.
– Ступайте к брату, острог запрут, ступайте, вот ваша шляпа! Поцелуйте Митю, ступайте, ступайте!“Go to your brother, the prison will be shut; go, here’s your hat. Give my love to Mitya, go, go!”
И она с силой почти выпихнула Алешу в двери. Тот смотрел с горестным недоумением, как вдруг почувствовал в своей правой руке письмо, маленькое письмецо, твердо сложенное и запечатанное. Он взглянул и мгновенно прочел адрес: Ивану Федоровичу Карамазову. Он быстро поглядел на Лизу. Лицо ее сделалось почти грозно.And she almost forcibly pushed Alyosha out of the door. He looked at her with pained surprise, when he was suddenly aware of a letter in his right hand, a tiny letter folded up tight and sealed. He glanced at it and instantly read the address, “To Ivan Fyodorovitch Karamazov.” He looked quickly at Lise. Her face had become almost menacing.
– Передайте, непременно передайте! – исступленно, вся сотрясаясь, приказывала она, – сегодня, сейчас ! Иначе я отравлюсь! Я вас затем и звала!“Give it to him, you must give it to him!” she ordered him, trembling and beside herself. “To‐day, at once, or I’ll poison myself! That’s why I sent for you.”
И быстро захлопнула дверь. Щелкнула щеколда. Алеша положил письмо в карман и пошел прямо на лестницу, не заходя к госпоже Хохлаковой, даже забыв о ней. А Лиза, только что удалился Алеша, тотчас же отвернула щеколду, приотворила капельку дверь, вложила в щель свой палец и, захлопнув дверь, изо всей силы придавила его. Секунд через десять, высвободив руку, она тихо, медленно прошла на свое кресло, села, вся выпрямившись, и стала пристально смотреть на свой почерневший пальчик и на выдавившуюся из-под ногтя кровь. Губы ее дрожали, и она быстро, быстро шептала про себя:And she slammed the door quickly. The bolt clicked. Alyosha put the note in his pocket and went straight downstairs, without going back to Madame Hohlakov; forgetting her, in fact. As soon as Alyosha had gone, Lise unbolted the door, opened it a little, put her finger in the crack and slammed the door with all her might, pinching her finger. Ten seconds after, releasing her finger, she walked softly, slowly to her chair, sat up straight in it and looked intently at her blackened finger and at the blood that oozed from under the nail. Her lips were quivering and she kept whispering rapidly to herself:
– Подлая, подлая, подлая, подлая!“I am a wretch, wretch, wretch, wretch!”
IV. ГИМН И СЕКРЕТ.Chapter IV. A Hymn And A Secret
Было уже совсем поздно (да и велик ли ноябрьский день), когда Алеша позвонил у ворот острога. Начинало даже смеркаться. Но Алеша знал, что его пропустят к Мите беспрепятственно. Все это у нас, в нашем городке, как и везде. Сначала, конечно, по заключении всего предварительного следствия, доступ к Мите для свидания с родственниками и с некоторыми другими лицами все же был обставлен некоторыми необходимыми формальностями, но впоследствии формальности не то что ослабели, но для иных лиц по крайней мере, приходивших к Мите, как-то сами собой установились некоторые исключения. До того что иной раз даже и свидания с заключенным в назначенной для того комнате происходили почти между четырех глаз. Впрочем таких лиц было очень немного: всего только Грушенька, Алеша и Ракитин. Но к Грушеньке очень благоволил сам исправник Михаил Макарович. У старика лежал на сердце его окрик на нее в Мокром. Потом, узнав всю суть, он изменил совсем о ней свои мысли. И странное дело: хотя был твердо убежден в преступлении Мити, но со времени заключения его все как-то более и более смотрел на него мягче: “с хорошею может быть душой был человек, а вот пропал как швед, от пьянства и беспорядка!” Прежний ужас сменился в сердце его какою-то жалостью. Что же до Алеши, то исправник очень любил его и давно уже был с ним знаком, а Ракитин, повадившийся впоследствии приходить очень часто к заключенному, был одним из самых близких знакомых “исправничьих барышень”, как он называл их, и ежедневно терся в их доме. У смотрителя же острога, благодушного старика, хотя и крепкого служаки, он давал в доме уроки. Алеша же опять-таки был особенный и стародавний знакомый и смотрителя, любившего говорить с ним вообще о “премудрости”. Ивана Федоровича, например, смотритель не то что уважал, а даже боялся, главное, его суждений, хотя сам был большим философом, разумеется, “своим умом дойдя”. Но к Алеше в нем была какая-то непобедимая симпатия. В последний год старик как раз засел за апокрифические евангелия и поминутно сообщал о своих впечатлениях своему молодому другу. Прежде даже заходил к нему в монастырь и толковал с ним и с иеромонахами по целым часам. Словом, Алеше, если бы даже он и запоздал в острог, стоило пройти к смотрителю, и дело всегда улаживалось. К тому же к Алеше все до последнего сторожа в остроге привыкли. Караул же конечно не стеснял, было бы лишь дозволение начальства. Митя из своей каморки, когда вызывали его, сходил всегда вниз в место, назначенное для свиданий. Войдя в комнату, Алеша как раз столкнулся с Ракитиным, уже уходившим от Мити. Оба они громко говорили. Митя, провожая его, чему-то очень смеялся, а Ракитин как будто ворчал. Ракитин, особенно в последнее время, не любил встречаться с Алешей, почти не говорил с ним, даже и раскланивался с натугой. Завидя теперь входящего Алешу, он особенно нахмурил брови и отвел глаза в сторону, как бы весь занятый застегиванием своего большого теплого с меховым воротником пальто. Потом тотчас же принялся искать свой зонтик.It was quite late (days are short in November) when Alyosha rang at the prison gate. It was beginning to get dusk. But Alyosha knew that he would be admitted without difficulty. Things were managed in our little town, as everywhere else. At first, of course, on the conclusion of the preliminary inquiry, relations and a few other persons could only obtain interviews with Mitya by going through certain inevitable formalities. But later, though the formalities were not relaxed, exceptions were made for some, at least, of Mitya’s visitors. So much so, that sometimes the interviews with the prisoner in the room set aside for the purpose were practically tête‐à‐tête. These exceptions, however, were few in number; only Grushenka, Alyosha and Rakitin were treated like this. But the captain of the police, Mihail Mihailovitch, was very favorably disposed to Grushenka. His abuse of her at Mokroe weighed on the old man’s conscience, and when he learned the whole story, he completely changed his view of her. And strange to say, though he was firmly persuaded of his guilt, yet after Mitya was once in prison, the old man came to take a more and more lenient view of him. “He was a man of good heart, perhaps,” he thought, “who had come to grief from drinking and dissipation.” His first horror had been succeeded by pity. As for Alyosha, the police captain was very fond of him and had known him for a long time. Rakitin, who had of late taken to coming very often to see the prisoner, was one of the most intimate acquaintances of the “police captain’s young ladies,” as he called them, and was always hanging about their house. He gave lessons in the house of the prison superintendent, too, who, though scrupulous in the performance of his duties, was a kind‐ hearted old man. Alyosha, again, had an intimate acquaintance of long standing with the superintendent, who was fond of talking to him, generally on sacred subjects. He respected Ivan Fyodorovitch, and stood in awe of his opinion, though he was a great philosopher himself; “self‐ taught,” of course. But Alyosha had an irresistible attraction for him. During the last year the old man had taken to studying the Apocryphal Gospels, and constantly talked over his impressions with his young friend. He used to come and see him in the monastery and discussed for hours together with him and with the monks. So even if Alyosha were late at the prison, he had only to go to the superintendent and everything was made easy. Besides, every one in the prison, down to the humblest warder, had grown used to Alyosha. The sentry, of course, did not trouble him so long as the authorities were satisfied.
When Mitya was summoned from his cell, he always went downstairs, to the place set aside for interviews. As Alyosha entered the room he came upon Rakitin, who was just taking leave of Mitya. They were both talking loudly. Mitya was laughing heartily as he saw him out, while Rakitin seemed grumbling. Rakitin did not like meeting Alyosha, especially of late. He scarcely spoke to him, and bowed to him stiffly. Seeing Alyosha enter now, he frowned and looked away, as though he were entirely absorbed in buttoning his big, warm, fur‐trimmed overcoat. Then he began looking at once for his umbrella.
– Своего бы не забыть чего, – пробормотал он единственно, чтобы что-нибудь сказать.“I must mind not to forget my belongings,” he muttered, simply to say something.
– Ты чужого-то чего не забудь! – сострил Митя и тотчас же сам расхохотался своей остроте. Ракитин мигом вспылил.“Mind you don’t forget other people’s belongings,” said Mitya, as a joke, and laughed at once at his own wit. Rakitin fired up instantly.
– Ты это своим Карамазовым рекомендуй, крепостничье ваше отродье, а не Ракитину! – крикнул он вдруг, так и затрясшись от злости.“You’d better give that advice to your own family, who’ve always been a slave‐driving lot, and not to Rakitin,” he cried, suddenly trembling with anger.
– Чего ты? Я пошутил! – вскрикнул Митя, – фу, чорт! Вот они все таковы, – обратился он к Алеше, кивая на быстро уходившего Ракитина, – то все сидел, смеялся и весел был, а тут вдруг и вскипел! Тебе даже и головой не кивнул, совсем что ли вы рассорились? Что ты так поздно? Я тебя не то что ждал, а жаждал все утро. Ну да ничего! Наверстаем.“What’s the matter? I was joking,” cried Mitya. “Damn it all! They are all like that,” he turned to Alyosha, nodding towards Rakitin’s hurriedly retreating figure. “He was sitting here, laughing and cheerful, and all at once he boils up like that. He didn’t even nod to you. Have you broken with him completely? Why are you so late? I’ve not been simply waiting, but thirsting for you the whole morning. But never mind. We’ll make up for it now.”
– Что он к тебе так часто повадился? Подружился ты с ним что ли? – спросил Алеша, кивая тоже на дверь, в которую убрался Ракитин.“Why does he come here so often? Surely you are not such great friends?” asked Alyosha. He, too, nodded at the door through which Rakitin had disappeared.
– С Михаилом-то подружился? Нет, не то чтоб. Да и чего, свинья! Считает, что я… подлец. Шутки тоже не понимают – вот что в них главное. Никогда не поймут шутки. Да и сухо у них в душе, плоско и сухо, точно как я тогда к острогу подъезжал и на острожные стены смотрел. Но умный человек, умный. Ну, Алексей, пропала теперь моя голова!“Great friends with Rakitin? No, not as much as that. Is it likely—a pig like that? He considers I am … a blackguard. They can’t understand a joke either, that’s the worst of such people. They never understand a joke, and their souls are dry, dry and flat; they remind me of prison walls when I was first brought here. But he is a clever fellow, very clever. Well, Alexey, it’s all over with me now.”
Он сел на скамейку и посадил с собою рядом Алешу.He sat down on the bench and made Alyosha sit down beside him.
– Да, завтра суд. Что ж, неужели же ты так совсем не надеешься, брат? – с робким чувством проговорил Алеша.“Yes, the trial’s to‐morrow. Are you so hopeless, brother?” Alyosha said, with an apprehensive feeling.
– Ты это про что? – как-то неопределенно глянул на него Митя, – ах, ты про суд! Ну, чорт! Мы до сих пор все с тобой о пустяках говорили, вот все про этот суд, а я об самом главном с тобою молчал. Да, завтра суд, только я не про суд сказал, что пропала моя голова. Голова не пропала, а то, что в голове сидело, то пропало. Что ты на меня с такою критикой в лице смотришь?“What are you talking about?” said Mitya, looking at him rather uncertainly. “Oh, you mean the trial! Damn it all! Till now we’ve been talking of things that don’t matter, about this trial, but I haven’t said a word to you about the chief thing. Yes, the trial is to‐morrow; but it wasn’t the trial I meant, when I said it was all over with me. Why do you look at me so critically?”
– Про что ты это, Митя?“What do you mean, Mitya?”
– Идеи, идеи, вот что! Эфика. Это что такое эфика?“Ideas, ideas, that’s all! Ethics! What is ethics?”
– Эфика? – удивился Алеша.“Ethics?” asked Alyosha, wondering.
– Да, наука что ли какая?“Yes; is it a science?”
– Да, есть такая наука… только… я, признаюсь, не могу тебе объяснить какая наука.“Yes, there is such a science … but … I confess I can’t explain to you what sort of science it is.”
– Ракитин знает. Много знает Ракитин, чорт его дери! В монахи не пойдет. В Петербург собирается. Там, говорит, в отделение критики, но с благородством направления. Что ж, может пользу принесть и карьеру устроить. Ух, карьеру они мастера! Чорт с эфикой! Я-то пропал, Алексей, я-то, божий ты человек! Я тебя больше всех люблю. Сотрясается у меня сердце на тебя, вот что. Какой там был Карл Бернар?“Rakitin knows. Rakitin knows a lot, damn him! He’s not going to be a monk. He means to go to Petersburg. There he’ll go in for criticism of an elevating tendency. Who knows, he may be of use and make his own career, too. Ough! they are first‐rate, these people, at making a career! Damn ethics, I am done for, Alexey, I am, you man of God! I love you more than any one. It makes my heart yearn to look at you. Who was Karl Bernard?”
– Карл Бернар? – удивился опять Алеша.“Karl Bernard?” Alyosha was surprised again.
– Нет, не Карл, постой соврал: Клод Бернар. Это что такое? Химия что ли?“No, not Karl. Stay, I made a mistake. Claude Bernard. What was he? Chemist or what?”
– Это должно быть ученый один, – ответил Алеша, – только, признаюсь тебе, и о нем много не сумею сказать. Слышал только, ученый, а какой, не знаю.“He must be a savant,” answered Alyosha; “but I confess I can’t tell you much about him, either. I’ve heard of him as a savant, but what sort I don’t know.”
– Ну и чорт его дери, и я не знаю, – обругался Митя. – Подлец какой-нибудь, всего вероятнее, да и все подлецы. А Ракитин пролезет, Ракитин в щелку пролезет, тоже Бернар. Ух, Бернары! Много их расплодилось!“Well, damn him, then! I don’t know either,” swore Mitya. “A scoundrel of some sort, most likely. They are all scoundrels. And Rakitin will make his way. Rakitin will get on anywhere; he is another Bernard. Ugh, these Bernards! They are all over the place.”
– Да что с тобою? – настойчиво спросил Алеша.“But what is the matter?” Alyosha asked insistently.
– Хочет он обо мне, об моем деле статью написать, и тем в литературе свою роль начать, с тем и ходит, сам объяснял. С направлением что-то хочет: “дескать, нельзя было ему не убить, заеден средой” и проч., объяснял мне. С оттенком социализма, говорит, будет. Ну и чорт его дери, с оттенком, так с оттенком, мне все равно. Брата Ивана не любит, ненавидим тебя тоже не жалует. Ну, а я его не гоню, потому что человек умный. Возносится очень однако. Я ему сейчас вот говорил: “Карамазовы не подлецы, а философы, потому что все настоящие русские люди философы, а ты хоть и учился, а не философ, ты смерд”. Смеется, злобно так. А я ему: де мыслибус non est disputandum, хороша острота? По крайней мере и я в классицизм вступил, – захохотал вдруг Митя.“He wants to write an article about me, about my case, and so begin his literary career. That’s what he comes for; he said so himself. He wants to prove some theory. He wants to say ‘he couldn’t help murdering his father, he was corrupted by his environment,’ and so on. He explained it all to me. He is going to put in a tinge of Socialism, he says. But there, damn the fellow, he can put in a tinge if he likes, I don’t care. He can’t bear Ivan, he hates him. He’s not fond of you, either. But I don’t turn him out, for he is a clever fellow. Awfully conceited, though. I said to him just now, ‘The Karamazovs are not blackguards, but philosophers; for all true Russians are philosophers, and though you’ve studied, you are not a philosopher—you are a low fellow.’ He laughed, so maliciously. And I said to him, ‘De ideabus non est disputandum.’ Isn’t that rather good? I can set up for being a classic, you see!” Mitya laughed suddenly.
– Отчего ты пропал-то? Вот ты сейчас сказал? – перебил Алеша.“Why is it all over with you? You said so just now,” Alyosha interposed.
– Отчего пропал? Гм! В сущности… если все целое взять – бога жалко, вот от чего !“Why is it all over with me? H’m!… The fact of it is … if you take it as a whole, I am sorry to lose God—that’s why it is.”
– Как бога жалко?“What do you mean by ‘sorry to lose God’?”
– Вообрази себе: это там в нервах, в голове, то есть там в мозгу эти нервы… (ну чорт их возьми!) есть такие этакие хвостики, у нервов этих хвостики, ну, и как только они там задрожат… то есть видишь, я посмотрю на что-нибудь глазами, вот так, и они задрожат, хвостики-то… а как задрожат, то и является образ, и не сейчас является, а там какое-то мгновение, секунда такая пройдет, и является такой будто бы момент, то есть не момент, – чорт его дери момент, – а образ, то есть предмет, али происшествие, ну там чорт дери – вот почему я и созерцаю, а потом мыслю… потому что хвостики, а вовсе не потому, что у меня душа и что я там какой-то образ и подобие, все это глупости. Это, брат, мне Михаил еще вчера объяснял, и меня точно обожгло. Великолепна, Алеша, эта наука! Новый человек пойдет, это-то я понимаю… А все-таки бога жалко!“Imagine: inside, in the nerves, in the head—that is, these nerves are there in the brain … (damn them!) there are sort of little tails, the little tails of those nerves, and as soon as they begin quivering … that is, you see, I look at something with my eyes and then they begin quivering, those little tails … and when they quiver, then an image appears … it doesn’t appear at once, but an instant, a second, passes … and then something like a moment appears; that is, not a moment—devil take the moment!—but an image; that is, an object, or an action, damn it! That’s why I see and then think, because of those tails, not at all because I’ve got a soul, and that I am some sort of image and likeness. All that is nonsense! Rakitin explained it all to me yesterday, brother, and it simply bowled me over. It’s magnificent, Alyosha, this science! A new man’s arising—that I understand…. And yet I am sorry to lose God!”
– Ну и то хорошо, – сказал Алеша.“Well, that’s a good thing, anyway,” said Alyosha.
– Что бога-то жалко! Химия, брат, химия! Нечего делать, ваше преподобие, подвиньтесь немножко, химия идет! А не любит бога Ракитин, ух не любит! Это у них самое больное место у всех! Но скрывают. Лгут. Представляются. “Что же, будешь это проводить в отделении критики?” спрашиваю. – “Ну явно-то не дадут”, говорит, смеется. – “Только как же, спрашиваю, после того человек-то? Без бога-то и без будущей жизни? Ведь это стало быть теперь все позволено, все можно делать?” – “А ты и не знал?” говорит. Смеется. – “Умному, говорит, человеку все можно, умный человек умеет раков ловить, ну а вот ты, говорит, убил и влопался, и в тюрьме гниешь!” Это он мне-то говорит. Свинья естественная! Я этаких прежде вон вышвыривал, ну а теперь слушаю. Много ведь и дельного говорит. Умно тоже пишет. Он мне с неделю назад статью одну начал читать, я там три строки тогда нарочно выписал, вот постой, вот здесь.“That I am sorry to lose God? It’s chemistry, brother, chemistry! There’s no help for it, your reverence, you must make way for chemistry. And Rakitin does dislike God. Ough! doesn’t he dislike Him! That’s the sore point with all of them. But they conceal it. They tell lies. They pretend. ‘Will you preach this in your reviews?’ I asked him. ‘Oh, well, if I did it openly, they won’t let it through,’ he said. He laughed. ‘But what will become of men then?’ I asked him, ‘without God and immortal life? All things are lawful then, they can do what they like?’ ‘Didn’t you know?’ he said laughing, ‘a clever man can do what he likes,’ he said. ‘A clever man knows his way about, but you’ve put your foot in it, committing a murder, and now you are rotting in prison.’ He says that to my face! A regular pig! I used to kick such people out, but now I listen to them. He talks a lot of sense, too. Writes well. He began reading me an article last week. I copied out three lines of it. Wait a minute. Here it is.”
Митя, спеша, вынул из жилетного кармана бумажку и прочел:Mitya hurriedly pulled out a piece of paper from his pocket and read:
“Чтоб разрешить этот вопрос, необходимо прежде всего поставить свою личность в разрез со своею действительностию.”“ ‘In order to determine this question, it is above all essential to put one’s personality in contradiction to one’s reality.’
– Понимаешь или нет?Do you understand that?”
– Нет, не понимаю, – сказал Алеша.“No, I don’t,” said Alyosha. He looked at Mitya and listened to him with curiosity.
Он с любопытством приглядывался к Мите и слушал его.“I don’t understand either. It’s dark and obscure, but intellectual.
– И я не понимаю. Темно и неясно, зато умно. “Все, говорит, так теперь пишут, потому что такая уж среда”… Среды боятся. Стихи тоже пишет, подлец, Хохлаковой ножку воспел, xa-xa-xa!‘Every one writes like that now,’ he says, ‘it’s the effect of their environment.’ They are afraid of the environment. He writes poetry, too, the rascal. He’s written in honor of Madame Hohlakov’s foot. Ha ha ha!”
– Я слышал, – сказал Алеша.“I’ve heard about it,” said Alyosha.
– Слышал? А стишонки слышал?“Have you? And have you heard the poem?”
– Нет.“No.”
– У меня они есть, вот, я прочту. Ты не знаешь, я тебе не рассказывал, тут целая история. Шельма! Три недели назад меня дразнить вздумал: “Ты, вот, говорит, влопался как дурак, из-за трех тысяч, а я полтораста их тяпну, на вдовице одной женюсь и каменный дом в Петербурге куплю”. И рассказал мне, что строит куры Хохлаковой, а та и смолоду умна не была, а в сорок-то лет и совсем ума решилась. “Да чувствительна, говорит, уж очень, вот я ее на том и добью. Женюсь, в Петербург ее отвезу, а там газету издавать начну”. И такая у него скверная сладострастная слюна на губах, – не на Хохлакову слюна, а на полтораста эти тысяч. И уверил меня, уверил; все ко мне ходит, каждый день: поддается, говорит. Радостью сиял. А тут вдруг его и выгнали: Перхотин Петр Ильич взял верх, молодец! То есть так бы и расцеловал эту дурищу за то, что его прогнала! Вот он как ходил-то ко мне, тогда и сочинил эти стишонки. “В первый раз, говорит, руки мараю, стихи пишу, для обольщения, значит, для полезного дела. Забрав капитал у дурищи, гражданскую пользу потом принести могу”. У них ведь всякой мерзости гражданское оправдание есть! “А все-таки, говорит, лучше твоего Пушкина написал, потому что и в шутовской стишок сумел гражданскую скорбь всучить”. Это что про Пушкина-то – я понимаю. Что же, если в самом деле способный был человек, а только ножки описывал! Да ведь гордился-то стишонками как! Самолюбие-то у них, самолюбие! “На выздровление больной ножки моего предмета” – это он такое заглавие придумал, – резвый человек!“I’ve got it. Here it is. I’ll read it to you. You don’t know—I haven’t told you—there’s quite a story about it. He’s a rascal! Three weeks ago he began to tease me. ‘You’ve got yourself into a mess, like a fool, for the sake of three thousand, but I’m going to collar a hundred and fifty thousand. I am going to marry a widow and buy a house in Petersburg.’ And he told me he was courting Madame Hohlakov. She hadn’t much brains in her youth, and now at forty she has lost what she had. ‘But she’s awfully sentimental,’ he says; ‘that’s how I shall get hold of her. When I marry her, I shall take her to Petersburg and there I shall start a newspaper.’ And his mouth was simply watering, the beast, not for the widow, but for the hundred and fifty thousand. And he made me believe it. He came to see me every day. ‘She is coming round,’ he declared. He was beaming with delight. And then, all of a sudden, he was turned out of the house. Perhotin’s carrying everything before him, bravo! I could kiss the silly old noodle for turning him out of the house. And he had written this doggerel. ‘It’s the first time I’ve soiled my hands with writing poetry,’ he said. ‘It’s to win her heart, so it’s in a good cause. When I get hold of the silly woman’s fortune, I can be of great social utility.’ They have this social justification for every nasty thing they do! ‘Anyway it’s better than your Pushkin’s poetry,’ he said, ‘for I’ve managed to advocate enlightenment even in that.’ I understand what he means about Pushkin, I quite see that, if he really was a man of talent and only wrote about women’s feet. But wasn’t Rakitin stuck up about his doggerel! The vanity of these fellows! ‘On the convalescence of the swollen foot of the object of my affections’—he thought of that for a title. He’s a waggish fellow.
Уж какая ж эта ножка,
Ножка, вспухшая немножко!
Доктора к ней ездят, лечат
И бинтуют и калечат.

Не по ножкам я тоскую, –
Пусть их Пушкин воспевает:
По головке я тоскую,
Что идей не понимает.

Понимала уж немножко,
Да вот ножка помешала!
Пусть же вылечится ножка,		A captivating little foot,
Though swollen and red and tender!
The doctors come and plasters put,
But still they cannot mend her.

Yet, ’tis not for her foot I dread—
A theme for Pushkin’s muse more fit—
It’s not her foot, it is her head:
I tremble for her loss of wit!

For as her foot swells, strange to say,
Her intellect is on the wane—
Oh, for some remedy I pray
Чтоб головка понимала. Свинья, чистая свинья, а игриво у мерзавца вышло! И действительно “гражданскую”-то всучил. А как рассердился, когда его выгнали. Скрежетал!That may restore both foot and brain!
He is a pig, a regular pig, but he’s very arch, the rascal! And he really has put in a progressive idea. And wasn’t he angry when she kicked him out! He was gnashing his teeth!”
– Он уже отмстил, – сказал Алеша. – Он про Хохлакову корреспонденцию написал.“He’s taken his revenge already,” said Alyosha. “He’s written a paragraph about Madame Hohlakov.”
И Алеша рассказал ему наскоро о корреспонденции в газете Слухи.And Alyosha told him briefly about the paragraph in Gossip.
– Это он, он! – подтвердил Митя нахмурившись, – это он! Эти корреспонденции… я ведь знаю… т. е. сколько низостей было уже написано, про Грушу например!.. И про ту тоже, про Катю… Гм!“That’s his doing, that’s his doing!” Mitya assented, frowning. “That’s him! These paragraphs … I know … the insulting things that have been written about Grushenka, for instance…. And about Katya, too…. H’m!”
Он озабочено прошелся по комнате.He walked across the room with a harassed air.
– Брат, мне нельзя долго оставаться, – сказал помолчав Алеша. – Завтра ужасный, великий день для тебя: божий суд над тобой совершится… и вот я удивляюсь, ходишь ты и вместо дела говоришь бог знает о чем…“Brother, I cannot stay long,” Alyosha said, after a pause. “To‐morrow will be a great and awful day for you, the judgment of God will be accomplished … I am amazed at you, you walk about here, talking of I don’t know what …”
– Нет, не удивляйся, – горячо перебил Митя. – Что же мне о смердящем этом псе говорить, что ли? Об убийце? Довольно мы с тобой об этом переговорили. Не хочу больше о смердящем, сыне Смердящей! Его бог убьет, вот увидишь, молчи!“No, don’t be amazed at me,” Mitya broke in warmly. “Am I to talk of that stinking dog? Of the murderer? We’ve talked enough of him. I don’t want to say more of the stinking son of Stinking Lizaveta! God will kill him, you will see. Hush!”
Akirill.com
Он в волнении подошел к Алеше и вдруг поцеловал его. Глаза его загорелись.He went up to Alyosha excitedly and kissed him. His eyes glowed.
– Ракитин этого не поймет, – начал он весь как бы в каком-то восторге, – а ты, ты все поймешь. Оттого и жаждал тебя. Видишь, я давно хотел тебе многое здесь в этих облезлых стенах выразить, но молчал о главнейшем: время как будто все еще не приходило. Дождался теперь последнего срока, чтобы тебе душу вылить. Брат, я в себе в эти два последние месяца нового человека ощутил, воскрес во мне новый человек! Был заключен во мне, но никогда бы не явился, если бы не этот гром. Страшно! И что мне в том, что в рудниках буду двадцать лет молотком руду выколачивать, – не боюсь я этого вовсе, а другое мне страшно теперь: чтобы не отошел от меня воскресший человек! Можно найти и там, в рудниках, под землею, рядом с собой, в таком же каторжном и убийце человеческое сердце, и сойтись с ним, потому что и там можно жить и любить, и страдать! Можно возродить и воскресить в этом каторжном человеке замершее сердце, можно ухаживать за ним годы и выбить наконец из вертепа на свет уже душу высокую, страдальческое сознание, возродить ангела, воскресить героя! А их ведь много, их сотни, и все мы за них виноваты! Зачем мне тогда приснилось “дите” в такую минуту? “Отчего бедно дите?” Это пророчество мне было в ту минуту! За “дите” и пойду. Потому что все за всех виноваты. За всех “дите”, потому что есть малые дети и большие дети. Все – “дите”. За всех и пойду, потому что надобно же кому-нибудь и за всех пойти. Я не убил отца, но мне надо пойти. Принимаю! Мне это здесь все пришло… вот в этих облезлых стенах. А их ведь много, их там сотни, подземных-то, с молотками в руках. О, да, мы будем в цепях, и не будет воли, но тогда, в великом горе нашем, мы вновь воскреснем в радость, без которой человеку жить невозможно, а богу быть, ибо бог дает радость, это его привилегия, великая… Господи, ист[AACUTE]й человек в молитве! Как я буду там под землей без бога? Врет Ракитин: если бога с земли изгонят, мы под землей его сретим! Каторжному без бога быть невозможно, невозможнее даже, чем не каторжному! И тогда мы, подземные человеки, запоем из недр земли трагический гимн богу, у которого радость! Да здравствует бог и его радость! Люблю его!“Rakitin wouldn’t understand it,” he began in a sort of exaltation; “but you, you’ll understand it all. That’s why I was thirsting for you. You see, there’s so much I’ve been wanting to tell you for ever so long, here, within these peeling walls, but I haven’t said a word about what matters most; the moment never seems to have come. Now I can wait no longer. I must pour out my heart to you. Brother, these last two months I’ve found in myself a new man. A new man has risen up in me. He was hidden in me, but would never have come to the surface, if it hadn’t been for this blow from heaven. I am afraid! And what do I care if I spend twenty years in the mines, breaking ore with a hammer? I am not a bit afraid of that—it’s something else I am afraid of now: that that new man may leave me. Even there, in the mines, under‐ground, I may find a human heart in another convict and murderer by my side, and I may make friends with him, for even there one may live and love and suffer. One may thaw and revive a frozen heart in that convict, one may wait upon him for years, and at last bring up from the dark depths a lofty soul, a feeling, suffering creature; one may bring forth an angel, create a hero! There are so many of them, hundreds of them, and we are all to blame for them. Why was it I dreamed of that ‘babe’ at such a moment? ‘Why is the babe so poor?’ That was a sign to me at that moment. It’s for the babe I’m going. Because we are all responsible for all. For all the ‘babes,’ for there are big children as well as little children. All are ‘babes.’ I go for all, because some one must go for all. I didn’t kill father, but I’ve got to go. I accept it. It’s all come to me here, here, within these peeling walls. There are numbers of them there, hundreds of them underground, with hammers in their hands. Oh, yes, we shall be in chains and there will be no freedom, but then, in our great sorrow, we shall rise again to joy, without which man cannot live nor God exist, for God gives joy: it’s His privilege—a grand one. Ah, man should be dissolved in prayer! What should I be underground there without God? Rakitin’s laughing! If they drive God from the earth, we shall shelter Him underground. One cannot exist in prison without God; it’s even more impossible than out of prison. And then we men underground will sing from the bowels of the earth a glorious hymn to God, with Whom is joy. Hail to God and His joy! I love Him!”
Митя, произнося свою дикую речь, почти задыхался. Он побледнел, губы его вздрагивали, из глаз катились слезы,Mitya was almost gasping for breath as he uttered his wild speech. He turned pale, his lips quivered, and tears rolled down his cheeks.
– Нет, жизнь полна, жизнь есть и под землею! – начал он опять. – Ты не поверишь, Алексей, как я теперь жить хочу, какая жажда существовать и сознавать, именно в этих облезлых стенах, во мне зародилась! Ракитин этого не понимает, ему бы только дом выстроить да жильцов пустить, но я ждал тебя. Да и что такое страдание? Не боюсь его, хотя бы оно было бесчисленно. Теперь не боюсь, прежде боялся. Знаешь, я может быть не буду и отвечать на суде… И кажется столько во мне этой силы теперь, что я все поборю, все страдания, только чтобы сказать и говорить себе поминутно: я есмь! В тысячи мук – я есмь, в пытке корчусь – но есмь! В столпе сижу, но и я существую, солнце вижу, а не вижу солнца, то знаю, что оно есть. А знать, что есть солнце – это уже вся жизнь. Алеша, херувим ты мой, меня убивают разные философии, чорт их дери! Брат Иван…“Yes, life is full, there is life even underground,” he began again. “You wouldn’t believe, Alexey, how I want to live now, what a thirst for existence and consciousness has sprung up in me within these peeling walls. Rakitin doesn’t understand that; all he cares about is building a house and letting flats. But I’ve been longing for you. And what is suffering? I am not afraid of it, even if it were beyond reckoning. I am not afraid of it now. I was afraid of it before. Do you know, perhaps I won’t answer at the trial at all…. And I seem to have such strength in me now, that I think I could stand anything, any suffering, only to be able to say and to repeat to myself every moment, ‘I exist.’ In thousands of agonies—I exist. I’m tormented on the rack—but I exist! Though I sit alone on a pillar—I exist! I see the sun, and if I don’t see the sun, I know it’s there. And there’s a whole life in that, in knowing that the sun is there. Alyosha, my angel, all these philosophies are the death of me. Damn them! Brother Ivan—”
– Что брат Иван? – перебил было Алеша, но Митя не расслышал.“What of brother Ivan?” interrupted Alyosha, but Mitya did not hear.
– Видишь, я прежде этих всех сомнений никаких не имел, но все во мне это таилось. Именно может оттого, что идеи бушевали во мне неизвестные, я и пьянствовал, и дрался, и бесился. Чтоб утолить в себе их, дрался, чтоб их усмирить, сдавить. Брат Иван не Ракитин, он таит идею. Брат Иван сфинкс, и молчит, все молчит. А меня бог мучит. Одно только это и мучит. А что как его нет? Что если прав Ракитин, что это идея искусственная в человечестве? Тогда, если его нет, то человек шеф земли, мироздания. Великолепно! Только как он будет добродетелен без бога-то? Вопрос! Я все про это. Ибо кого же он будет тогда любить, человек-то? Кому благодарен-то будет, кому гимн-то воспоет? Ракитин смеется. Ракитин говорит, что можно любить человечество и без бога. Ну это сморчек сопливый может только так утверждать, а я понять не могу. Легко жить Ракитину: “ты, говорит он мне сегодня, о расширении гражданских прав человека хлопочи лучше, али хоть о том, чтобы цена на говядину не возвысилась; этим проще и ближе человечеству любовь окажешь, чем философиями”. Я ему на это и отмочил: “А ты, говорю, без бога-то сам еще на говядину цену набьешь, коль под руку попадет, и наколотишь рубль на копейку”. Рассердился. Ибо что такое добродетель? – отвечай ты мне, Алексей. У меня одна добродетель, а у китайца другая – вещь, значит, относительная. Или нет? Или не относительная? Вопрос коварный! Ты не засмеешься, если скажу, что я две ночи не спал от этого. Я удивляюсь теперь только тому, как люди там живут и об этом ничего не думают. Суета! У Ивана бога нет. У него идея. Не в моих размерах. Но он молчит. Я думаю, он масон. Я его спрашивал – молчит. В роднике у него хотел водицы испить – молчит. Один только раз одно словечко сказал.“You see, I never had any of these doubts before, but it was all hidden away in me. It was perhaps just because ideas I did not understand were surging up in me, that I used to drink and fight and rage. It was to stifle them in myself, to still them, to smother them. Ivan is not Rakitin, there is an idea in him. Ivan is a sphinx and is silent; he is always silent. It’s God that’s worrying me. That’s the only thing that’s worrying me. What if He doesn’t exist? What if Rakitin’s right—that it’s an idea made up by men? Then if He doesn’t exist, man is the chief of the earth, of the universe. Magnificent! Only how is he going to be good without God? That’s the question. I always come back to that. For whom is man going to love then? To whom will he be thankful? To whom will he sing the hymn? Rakitin laughs. Rakitin says that one can love humanity without God. Well, only a sniveling idiot can maintain that. I can’t understand it. Life’s easy for Rakitin. ‘You’d better think about the extension of civic rights, or even of keeping down the price of meat. You will show your love for humanity more simply and directly by that, than by philosophy.’ I answered him, ‘Well, but you, without a God, are more likely to raise the price of meat, if it suits you, and make a rouble on every copeck.’ He lost his temper. But after all, what is goodness? Answer me that, Alexey. Goodness is one thing with me and another with a Chinaman, so it’s a relative thing. Or isn’t it? Is it not relative? A treacherous question! You won’t laugh if I tell you it’s kept me awake two nights. I only wonder now how people can live and think nothing about it. Vanity! Ivan has no God. He has an idea. It’s beyond me. But he is silent. I believe he is a free‐mason. I asked him, but he is silent. I wanted to drink from the springs of his soul—he was silent. But once he did drop a word.”
– Что сказал? – поспешно поднял Алеша.“What did he say?” Alyosha took it up quickly.
– Я ему говорю: стало быть, все позволено, коли так? – Он нахмурился: “Федор Павлович, говорит, папенька наш, был поросенок, но мыслил он правильно”. Вот ведь что отмочил. Только всего и сказал. Это уже почище Ракитина.“I said to him, ‘Then everything is lawful, if it is so?’ He frowned. ‘Fyodor Pavlovitch, our papa,’ he said, ‘was a pig, but his ideas were right enough.’ That was what he dropped. That was all he said. That was going one better than Rakitin.”
– Да, – горько подтвердил Алеша. – Когда он у тебя был?“Yes,” Alyosha assented bitterly. “When was he with you?”
– Об этом после, теперь другое. Я об Иване не говорил тебе до сих пор почти ничего. Откладывал до конца. Когда эта штука моя здесь кончится и скажут приговор, тогда тебе кое-что расскажу, все расскажу. Страшное тут дело одно… А ты будешь мне судья в этом деле. А теперь и не начинай об этом, теперь молчок. Вот ты говоришь об завтрашнем, о суде, а веришь ли, я ничего не знаю.“Of that later; now I must speak of something else. I have said nothing about Ivan to you before. I put it off to the last. When my business here is over and the verdict has been given, then I’ll tell you something. I’ll tell you everything. We’ve something tremendous on hand…. And you shall be my judge in it. But don’t begin about that now; be silent. You talk of to‐morrow, of the trial; but, would you believe it, I know nothing about it.”
– Ты с этим адвокатом говорил?“Have you talked to the counsel?”
– Что адвокат! Я ему про все говорил. Мягкая шельма, столичная. Бернар! Только не верит мне ни на сломанный грош. Верит, что я убил, вообрази себе, – уж я вижу. “Зачем же, спрашиваю, в таком случае вы меня защищать приехали?” Наплевать на них. Тоже доктора выписали, сумасшедшим хотят меня показать. Не позволю! Катерина Ивановна “свой долг” до конца исполнить хочет. С натуги! (Митя горько усмехнулся.) Кошка! Жестокое сердце! А ведь она знает, что я про нее сказал тогда в Мокром, что она: “великого гнева” женщина! Передали. Да, показания умножились как песок морской! Григорий стоит на своем. Григорий честен, но дурак. Много людей честных благодаря тому, что дураки. Это – мысль Ракитина. Григорий мне враг. Иного выгоднее иметь в числе врагов, чем друзей. Говорю это про Катерину Ивановну. Боюсь, ох, боюсь, что она на суде расскажет про земной поклон после четырех-то тысяч пятисот! До конца отплатит, последний кадрант. Не хочу ее жертвы! Устыдят они меня на суде! Как-то вытерплю. Сходи к ней, Алеша, попроси ее, чтобы не говорила этого на суде. Аль нельзя? Да чорт, все равно, вытерплю! А ее не жаль. Сама желает. Поделом вору мука. Я, Алексей, свою речь скажу. (Он опять горько усмехнулся.) Только… только Груша-то, Груша-то, господи! Она-то за что такую муку на себя теперь примет? – воскликнул он вдруг со слезами. – Убивает меня Груша, мысль о ней убивает меня, убивает! Она давеча была у меня…“What’s the use of the counsel? I told him all about it. He’s a soft, city‐bred rogue—a Bernard! But he doesn’t believe me—not a bit of it. Only imagine, he believes I did it. I see it. ‘In that case,’ I asked him, ‘why have you come to defend me?’ Hang them all! They’ve got a doctor down, too, want to prove I’m mad. I won’t have that! Katerina Ivanovna wants to do her ‘duty’ to the end, whatever the strain!” Mitya smiled bitterly. “The cat! Hard‐hearted creature! She knows that I said of her at Mokroe that she was a woman of ‘great wrath.’ They repeated it. Yes, the facts against me have grown numerous as the sands of the sea. Grigory sticks to his point. Grigory’s honest, but a fool. Many people are honest because they are fools: that’s Rakitin’s idea. Grigory’s my enemy. And there are some people who are better as foes than friends. I mean Katerina Ivanovna. I am afraid, oh, I am afraid she will tell how she bowed to the ground after that four thousand. She’ll pay it back to the last farthing. I don’t want her sacrifice; they’ll put me to shame at the trial. I wonder how I can stand it. Go to her, Alyosha, ask her not to speak of that in the court, can’t you? But damn it all, it doesn’t matter! I shall get through somehow. I don’t pity her. It’s her own doing. She deserves what she gets. I shall have my own story to tell, Alexey.” He smiled bitterly again. “Only … only Grusha, Grusha! Good Lord! Why should she have such suffering to bear?” he exclaimed suddenly, with tears. “Grusha’s killing me; the thought of her’s killing me, killing me. She was with me just now….”
– Она мне рассказывала. Она очень была сегодня тобою огорчена.“She told me she was very much grieved by you to‐day.”
– Знаю. Чорт меня дери за характер. Приревновал! Отпуская раскаялся, целовал ее. Прощенья не попросил.“I know. Confound my temper! It was jealousy. I was sorry, I kissed her as she was going. I didn’t ask her forgiveness.”
– Почему не попросил? – воскликнул Алеша.“Why didn’t you?” exclaimed Alyosha.
Митя вдруг почти весело рассмеялся.Suddenly Mitya laughed almost mirthfully.
– Боже тебя сохрани, милого мальчика, когда-нибудь у любимой женщины за вину свою прощения просить! У любимой особенно, особенно, как бы ни был ты пред ней виноват! Потому женщина – это, брат, чорт знает что такое, уж в них-то я по крайней мере знаю толк! Ну попробуй пред ней сознаться в вине, “виноват дескать, прости, извини”: тут-то и пойдет град попреков! Ни за что не простит прямо и просто, а унизит тебя до тряпки, вычитает, чего даже не было, все возьмет, ничего не забудет, своего прибавит, и тогда уж только простит. И это еще лучшая, лучшая из них! Последние поскребки выскребет и все тебе на голову сложит – такая, я тебе скажу, живодерность в них сидит, во всех до единой, в этих ангелах-то, без которых жить-то нам невозможно! Видишь, голубчик, я откровенно и просто скажу: всякий порядочный человек должен быть под башмаком хоть у какой-нибудь женщины. Таково мое убеждение; не убеждение, а чувство. Мужчина должен быть великодушен, и мужчину это не замарает. Героя даже не замарает, Цезаря не замарает! Ну, а прощения все-таки не проси, никогда и ни за что. Помни правило: преподал тебе его брат твой Митя, от женщин погибший. Нет, уж я лучше без прощения Груше чем-нибудь заслужу. Благоговею я пред ней, Алексей, благоговею! Не видит только она этого, нет, все ей мало любви. И томит она меня, любовью томит. Что прежде! прежде меня только изгибы инфернальные томили, а теперь я всю ее душу в свою душу принял и через нее сам человеком стал! Повенчают ли нас? А без того я умру от ревности. Так и снится что-нибудь каждый день… Что она тебе обо мне говорила?“God preserve you, my dear boy, from ever asking forgiveness for a fault from a woman you love. From one you love especially, however greatly you may have been in fault. For a woman—devil only knows what to make of a woman! I know something about them, anyway. But try acknowledging you are in fault to a woman. Say, ‘I am sorry, forgive me,’ and a shower of reproaches will follow! Nothing will make her forgive you simply and directly, she’ll humble you to the dust, bring forward things that have never happened, recall everything, forget nothing, add something of her own, and only then forgive you. And even the best, the best of them do it. She’ll scrape up all the scrapings and load them on your head. They are ready to flay you alive, I tell you, every one of them, all these angels without whom we cannot live! I tell you plainly and openly, dear boy, every decent man ought to be under some woman’s thumb. That’s my conviction—not conviction, but feeling. A man ought to be magnanimous, and it’s no disgrace to a man! No disgrace to a hero, not even a Cæsar! But don’t ever beg her pardon all the same for anything. Remember that rule given you by your brother Mitya, who’s come to ruin through women. No, I’d better make it up to Grusha somehow, without begging pardon. I worship her, Alexey, worship her. Only she doesn’t see it. No, she still thinks I don’t love her enough. And she tortures me, tortures me with her love. The past was nothing! In the past it was only those infernal curves of hers that tortured me, but now I’ve taken all her soul into my soul and through her I’ve become a man myself. Will they marry us? If they don’t, I shall die of jealousy. I imagine something every day…. What did she say to you about me?”
Алеша повторил все давешние речи Грушеньки. Митя выслушал подробно, многое переспросил, и остался доволен.Alyosha repeated all Grushenka had said to him that day. Mitya listened, made him repeat things, and seemed pleased.
– Так не сердится, что ревную, – воскликнул он. – Прямо женщина! “У меня у самой жестокое сердце”. Ух, люблю таких, жестоких-то, хотя и не терплю, когда меня ревнуют, не терплю! Драться будем. Но любить – любить ее буду бесконечно. Повенчают ли нас? Каторжных разве венчают? Вопрос. А без нее я жить не могу…“Then she is not angry at my being jealous?” he exclaimed. “She is a regular woman! ‘I’ve a fierce heart myself!’ Ah, I love such fierce hearts, though I can’t bear any one’s being jealous of me. I can’t endure it. We shall fight. But I shall love her, I shall love her infinitely. Will they marry us? Do they let convicts marry? That’s the question. And without her I can’t exist….”
Митя нахмуренно прошелся по комнате. В комнате становилось почти темно. Он вдруг стал страшно озабочен.Mitya walked frowning across the room. It was almost dark. He suddenly seemed terribly worried.
– Так секрет, говорит, секрет? У меня дескать втроем против нее заговор, и “Катька” дескать замешана? Нет, брат, Грушенька, это не то. Ты тут маху дала, своего глупенького женского маху! Алеша, голубчик, эх куда ни шло! Открою я тебе наш секрет!“So there’s a secret, she says, a secret? We have got up a plot against her, and Katya is mixed up in it, she thinks. No, my good Grushenka, that’s not it. You are very wide of the mark, in your foolish feminine way. Alyosha, darling, well, here goes! I’ll tell you our secret!”
Он оглянулся во все стороны, быстро вплоть подошел к стоявшему пред ним Алеше и зашептал ему с таинственным видом, хотя по настоящему их никто не мог слышать: старик сторож дремал в углу на лавке, а до караульных солдат ни слова не долетало.He looked round, went close up quickly to Alyosha, who was standing before him, and whispered to him with an air of mystery, though in reality no one could hear them: the old warder was dozing in the corner, and not a word could reach the ears of the soldiers on guard.
– Я тебе всю нашу тайну открою! – зашептал спеша Митя. – Хотел потом открыть, потому что без тебя разве могу на что решиться? Ты у меня все. Я хоть и говорю, что Иван над нами высший, но ты у меня херувим. Только твое решение решит. Может ты-то и есть высший человек, а не Иван. Видишь, тут дело совести, дело высшей совести, – тайна столь важная, что я справиться сам не смогу и все отложил до тебя. А все-таки теперь рано решать, потому надо ждать приговора: приговор выйдет, тогда ты и решишь судьбу. Теперь не решай; я тебе сейчас скажу, ты услышишь, но не решай. Стой и молчи. Я тебе не все открою. Я тебе только идею скажу, без подробностей, а ты молчи. Ни вопроса, ни движения, согласен? А впрочем, господи, куда я дену глаза твои? Боюсь, глаза твои скажут решение, хотя бы ты и молчал. Ух, боюсь! Алеша, слушай: брат Иван мне предлагает бежать. Подробностей не говорю: все предупреждено, все может устроиться. Молчи, не решай. В Америку с Грушей. Ведь я без Груши жить не могу! Ну как ее ко мне там не пустят? Каторжных разве венчают? Брат Иван говорит, что нет. А без Груши что я там под землей с молотком-то? Я себе только голову раздроблю этим молотком! А с другой стороны, совесть-то? От страдания ведь убежал! Было указание – отверг указание, был путь очищения – поворотил налево кругом. Иван говорит, что в Америке “при добрых наклонностях” можно больше пользы принести, чем под землей. Ну, а гимн-то наш подземный где состоится? Америка что, Америка опять суета! Да и мошенничества тоже, я думаю, много в Америке-то. От распятья убежал! Потому ведь говорю тебе, Алексей, что ты один понять это можешь, а больше никто, для других это глупости, бред, вот все то, что, я тебе про гимн говорил. Скажут, с ума сошел, аль дурак. А я не сошел с ума, да и не дурак. Понимает про гимн и Иван, ух, понимает, только на это не отвечает, молчит. Гимну не верит. Не говори, не говори: я ведь вижу, как ты смотришь: Ты уж решил! Не решай, пощади меня, я без Груши жить не могу, подожди суда!
Akirill.com
“I will tell you all our secret,” Mitya whispered hurriedly. “I meant to tell you later, for how could I decide on anything without you? You are everything to me. Though I say that Ivan is superior to us, you are my angel. It’s your decision will decide it. Perhaps it’s you that is superior and not Ivan. You see, it’s a question of conscience, question of the higher conscience—the secret is so important that I can’t settle it myself, and I’ve put it off till I could speak to you. But anyway it’s too early to decide now, for we must wait for the verdict. As soon as the verdict is given, you shall decide my fate. Don’t decide it now. I’ll tell you now. You listen, but don’t decide. Stand and keep quiet. I won’t tell you everything. I’ll only tell you the idea, without details, and you keep quiet. Not a question, not a movement. You agree? But, goodness, what shall I do with your eyes? I’m afraid your eyes will tell me your decision, even if you don’t speak. Oo! I’m afraid! Alyosha, listen! Ivan suggests my escaping. I won’t tell you the details: it’s all been thought out: it can all be arranged. Hush, don’t decide. I should go to America with Grusha. You know I can’t live without Grusha! What if they won’t let her follow me to Siberia? Do they let convicts get married? Ivan thinks not. And without Grusha what should I do there underground with a hammer? I should only smash my skull with the hammer! But, on the other hand, my conscience? I should have run away from suffering. A sign has come, I reject the sign. I have a way of salvation and I turn my back on it. Ivan says that in America, ‘with the good‐will,’ I can be of more use than underground. But what becomes of our hymn from underground? What’s America? America is vanity again! And there’s a lot of swindling in America, too, I expect. I should have run away from crucifixion! I tell you, you know, Alexey, because you are the only person who can understand this. There’s no one else. It’s folly, madness to others, all I’ve told you of the hymn. They’ll say I’m out of my mind or a fool. I am not out of my mind and I am not a fool. Ivan understands about the hymn, too. He understands, only he doesn’t answer—he doesn’t speak. He doesn’t believe in the hymn. Don’t speak, don’t speak. I see how you look! You have already decided. Don’t decide, spare me! I can’t live without Grusha. Wait till after the trial!”
Митя кончил как исступленный. Он держал Алешу обеими руками за плечи и так и впился в его глаза своим жаждущим, воспаленным взглядом.Mitya ended beside himself. He held Alyosha with both hands on his shoulders, and his yearning, feverish eyes were fixed on his brother’s.
– Каторжных разве венчают? – повторил он в третий раз, молящим голосом.“They don’t let convicts marry, do they?” he repeated for the third time in a supplicating voice.
Алеша слушал с чрезвычайным удивлением и глубоко был потрясен.Alyosha listened with extreme surprise and was deeply moved.
– Скажи мне одно, – проговорил он: – Иван очень настаивает, и кто это выдумал первый?“Tell me one thing,” he said. “Is Ivan very keen on it, and whose idea was it?”
– Он, он выдумал, он настаивает! Он ко мне все не ходил, и вдруг пришел неделю назад и прямо с этого начал. Страшно настаивает. Не просит, а велит. В послушании не сомневается, хотя я ему все мое сердце как тебе вывернул и про гимн говорил. Он мне рассказал, как и устроит, все сведения собрал, но это потом. До истерики хочет. Главное деньги: десять тысяч, говорит, тебе на побег, а двадцать тысяч на Америку, а на десять тысяч, говорит, мы великолепный побег устроим.“His, his, and he is very keen on it. He didn’t come to see me at first, then he suddenly came a week ago and he began about it straight away. He is awfully keen on it. He doesn’t ask me, but orders me to escape. He doesn’t doubt of my obeying him, though I showed him all my heart as I have to you, and told him about the hymn, too. He told me he’d arrange it; he’s found out about everything. But of that later. He’s simply set on it. It’s all a matter of money: he’ll pay ten thousand for escape and give me twenty thousand for America. And he says we can arrange a magnificent escape for ten thousand.”
– И мне отнюдь не велел передавать? – переспросил снова Алеша.“And he told you on no account to tell me?” Alyosha asked again.
– Отнюдь, никому, а главное тебе: тебе ни за что! Боится верно, что ты как совесть предо мной станешь. Не говори ему, что я тебе передал. Ух, не говори!“To tell no one, and especially not you; on no account to tell you. He is afraid, no doubt, that you’ll stand before me as my conscience. Don’t tell him I told you. Don’t tell him, for anything.”
– Ты прав, – решил Алеша, – решить невозможно раньше приговора суда. После суда сам и решишь; тогда сам в себе нового человека найдешь, он и решит.“You are right,” Alyosha pronounced; “it’s impossible to decide anything before the trial is over. After the trial you’ll decide of yourself. Then you’ll find that new man in yourself and he will decide.”
– Нового человека, аль Бернара, тот и решит по-Бернаровски! Потому, кажется, я и сам Бернар презренный! – горько осклабился Митя.“A new man, or a Bernard who’ll decide à la Bernard, for I believe I’m a contemptible Bernard myself,” said Mitya, with a bitter grin.
– Но неужели, неужели, брат, ты так уж совсем не надеешься оправдаться?“But, brother, have you no hope then of being acquitted?”
Mitya shrugged his shoulders nervously and shook his head.
Митя судорожно вскинул вверх плечами и отрицательно покачал головой.“Alyosha, darling, it’s time you were going,” he said, with a sudden haste.
– Алеша, голубчик, тебе пора! – вдруг заспешил он. – Смотритель закричал на дворе, сейчас сюда будет. Нам поздно, беспорядок. Обними меня поскорей, поцелуй, перекрести меня, голубчик, перекрести на завтрашний крест…“There’s the superintendent shouting in the yard. He’ll be here directly. We are late; it’s irregular. Embrace me quickly. Kiss me! Sign me with the cross, darling, for the cross I have to bear to‐morrow.”
Они обнялись и поцеловались.They embraced and kissed.
– А Иван-то, – проговорил вдруг Митя, – бежать-то предложил, а сам ведь верит, что я убил!“Ivan,” said Mitya suddenly, “suggests my escaping; but, of course, he believes I did it.”
Грустная усмешка выдавилась на его губах.A mournful smile came on to his lips.
– Ты спрашивал его: верит он или нет? – спросил Алеша.“Have you asked him whether he believes it?” asked Alyosha.
– Нет, не спрашивал. Хотел спросить, да не смог, силы не хватило. Да все равно, я ведь по глазам вижу. Ну прощай!“No, I haven’t. I wanted to, but I couldn’t. I hadn’t the courage. But I saw it from his eyes. Well, good‐by!”
Еще раз поцеловались наскоро, и Алеша уже было вышел, как вдруг Митя кликнул его опять:Once more they kissed hurriedly, and Alyosha was just going out, when Mitya suddenly called him back.
– Становись предо мной, вот так.“Stand facing me!   That’s right!”
И он опять крепко схватил Алешу обеими руками за плечи. Лицо его стало вдруг совсем бледно, так что почти в темноте это было страшно заметно. Губы перекосились, взгляд впился в Алешу. And again he seized Alyosha, putting both hands on his shoulders. His face became suddenly quite pale, so that it was dreadfully apparent, even through the gathering darkness. His lips twitched, his eyes fastened upon Alyosha.
– Алеша, говори мне полную правду, как пред господом богом: веришь ты, что я убил, или не веришь? Ты-то, сам-то ты, веришь или нет? Полную правду, не лги! – крикнул он ему исступленно.“Alyosha, tell me the whole truth, as you would before God. Do you believe I did it? Do you, do you in yourself, believe it? The whole truth, don’t lie!” he cried desperately.
Алешу как бы всего покачнуло, а в сердце его, он слышал это, как бы прошло что-то острое.Everything seemed heaving before Alyosha, and he felt something like a stab at his heart.
– Полно, что ты… – пролепетал было он как потерянный.“Hush! What do you mean?” he faltered helplessly.
– Всю правду, всю, не лги! – повторил Митя.“The whole truth, the whole, don’t lie!” repeated Mitya.
– Ни единой минуты не верил, что ты убийца, – вдруг вырвалось дрожащим голосом из груди Алеши, и он поднял правую руку вверх, как бы призывая бога в свидетели своих слов. Блаженство озарило мгновенно все лицо Мити.“I’ve never for one instant believed that you were the murderer!” broke in a shaking voice from Alyosha’s breast, and he raised his right hand in the air, as though calling God to witness his words. Mitya’s whole face was lighted up with bliss.
– Спасибо тебе! – выговорил он протяжно, точно испуская вздох после обморока. – Теперь ты меня возродил… Веришь ли: до сих пор боялся спросить тебя, это тебя-то, тебя! Ну иди, иди! Укрепил ты меня на завтра, благослови тебя бог! Ну, ступай, люби Ивана! – вырвалось последним словом у Мити.“Thank you!” he articulated slowly, as though letting a sigh escape him after fainting. “Now you have given me new life. Would you believe it, till this moment I’ve been afraid to ask you, you, even you. Well, go! You’ve given me strength for to‐morrow. God bless you! Come, go along! Love Ivan!” was Mitya’s last word.
Алеша вышел весь в слезах. Такая степень мнительности Мити, такая степень недоверия его даже к нему, к Алеше – все это вдруг раскрыло пред Алешей такую бездну безвыходного горя и отчаяния в душе его несчастного брата, какой он и не подозревал прежде. Глубокое, бесконечное сострадание вдруг охватило и измучило его мгновенно. Пронзенное сердце его страшно болело. “Люби Ивана!” вспомнились ему вдруг сейчашние слова Мити. Да он и шел к Ивану. Ему еще утром страшно надо было видеть Ивана. Не менее как Митя его мучил Иван, а теперь, после свидания с братом, более чем когда-нибудь.Alyosha went out in tears. Such distrustfulness in Mitya, such lack of confidence even to him, to Alyosha—all this suddenly opened before Alyosha an unsuspected depth of hopeless grief and despair in the soul of his unhappy brother. Intense, infinite compassion overwhelmed him instantly. There was a poignant ache in his torn heart. “Love Ivan!”—he suddenly recalled Mitya’s words. And he was going to Ivan. He badly wanted to see Ivan all day. He was as much worried about Ivan as about Mitya, and more than ever now.
V. НЕ ТЫ, НЕ ТЫ!Chapter V. Not You, Not You!
По дороге к Ивану пришлось ему проходить мимо дома, в котором квартировала Катерина Ивановна. В окнах был свет. Он вдруг остановился и решил войти. Катерину Ивановну он не видал уже более недели. Но ему теперь пришло на ум, что Иван может быть сейчас у ней, особенно накануне такого дня. Позвонив и войдя на лестницу, тускло освещенную китайским фонарем, он увидал спускавшегося сверху человека, в котором, поравнявшись, узнал брата. Тот стало быть выходил уже от Катерины Ивановны.On the way to Ivan he had to pass the house where Katerina Ivanovna was living. There was light in the windows. He suddenly stopped and resolved to go in. He had not seen Katerina Ivanovna for more than a week. But now it struck him that Ivan might be with her, especially on the eve of the terrible day. Ringing, and mounting the staircase, which was dimly lighted by a Chinese lantern, he saw a man coming down, and as they met, he recognized him as his brother. So he was just coming from Katerina Ivanovna.
– Ах, это только ты, – сказал сухо Иван Федорович. – Ну прощай. Ты к ней?“Ah, it’s only you,” said Ivan dryly. “Well, good‐by! You are going to her?”
– Да.“Yes.”
– Не советую, она “в волнении”, и ты еще пуще ее расстроишь.“I don’t advise you to; she’s upset and you’ll upset her more.”
A door was instantly flung open above, and a voice cried suddenly:
– Нет, нет! – прокричал вдруг голос сверху из отворившейся мигом двери. – Алексей Федорович, вы от него?“No, no! Alexey Fyodorovitch, have you come from him?”
– Да, я был у него.“Yes, I have been with him.”
– Мне что-нибудь прислал сказать? Войдите, Алеша, и вы, Иван Федорович, непременно, непременно воротитесь. Слы-ши-те!“Has he sent me any message? Come up, Alyosha, and you, Ivan Fyodorovitch, you must come back, you must. Do you hear?”
В голосе Кати зазвучала такая повелительная нотка, что Иван Федорович, помедлив одно мгновение, решился однако же подняться опять, вместе с Алешей.There was such a peremptory note in Katya’s voice that Ivan, after a moment’s hesitation, made up his mind to go back with Alyosha.
– Подслушивала! – раздражительно прошептал он про себя. но Алеша расслышал.“She was listening,” he murmured angrily to himself, but Alyosha heard it.
– Позвольте мне остаться в пальто, – проговорил Иван Федорович, вступая в залу. – Я и не сяду. Я более одной минуты не останусь.“Excuse my keeping my greatcoat on,” said Ivan, going into the drawing‐ room. “I won’t sit down. I won’t stay more than a minute.”
– Садитесь, Алексей Федорович, – проговорила Катерина Ивановна, сама оставаясь стоя. Она изменилась мало за это время, но темные глаза ее сверкали зловещим огнем. Алеша помнил потом, что она показалась ему чрезвычайно хороша собой в ту минуту.“Sit down, Alexey Fyodorovitch,” said Katerina Ivanovna, though she remained standing. She had changed very little during this time, but there was an ominous gleam in her dark eyes. Alyosha remembered afterwards that she had struck him as particularly handsome at that moment.
– Что ж он велел передать?“What did he ask you to tell me?”
– Только одно, – сказал Алеша, прямо смотря ей в лицо: – чтобы вы щадили себя и не показывали ничего на суде о том (он несколько замялся)… что было между вами… во время самого первого вашего знакомства… в том городе…“Only one thing,” said Alyosha, looking her straight in the face, “that you would spare yourself and say nothing at the trial of what” (he was a little confused) “… passed between you … at the time of your first acquaintance … in that town.”
– А, это про земной поклон за те деньги! – подхватила она, горько рассмеявшись. – Что ж, он за себя или за меня боится – а? Он сказал, чтоб я щадила – кого же? Его иль себя? Говорите, Алексей Федорович.“Ah! that I bowed down to the ground for that money!” She broke into a bitter laugh. “Why, is he afraid for me or for himself? He asks me to spare—whom? Him or myself? Tell me, Alexey Fyodorovitch!”
Алеша всматривался пристально, стараясь понять ее.Alyosha watched her intently, trying to understand her.
– И себя, и его, – проговорил он тихо.“Both yourself and him,” he answered softly.
< < < > > >
Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение
https://www.Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.

Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles