Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky Bilingual Book Russian/English Page 30

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Help us, buy us a cup of coffee
Aidez-nous en nous offrant une tasse de café

Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского

Братья Карамазовы. Роман Федора ДостоевскогоThe Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.Part IV
КНИГА ОДИННАДЦАТАЯ.Book XI
< < <> > >
Глава VChapter V
– То-то, – как-то злобно отчеканила она и вдруг покраснела.“I am glad to hear it,” she snapped out maliciously, and she suddenly blushed.
– Вы не знаете еще меня, Алексей Федорович, – грозно сказала она, – да и я еще не знаю себя. Может быть вы захотите меня растоптать ногами после завтрашнего допроса.“You don’t know me yet, Alexey Fyodorovitch,” she said menacingly. “And I don’t know myself yet. Perhaps you’ll want to trample me under foot after my examination to‐morrow.”
– Вы покажете честно, – сказал Алеша, – только этого и надо.“You will give your evidence honorably,” said Alyosha; “that’s all that’s wanted.”
– Женщина часто бесчестна, – проскрежетала она. – Я еще час тому думала, что мне страшно дотронуться до этого изверга… как до гада… и вот нет, он все еще для меня человек! Да убил ли он? Он ли убил? – воскликнула она вдруг истерически, быстро обращаясь к Ивану Федоровичу. Алеша мигом понял, что этот самый вопрос она уже задавала Ивану Федоровичу, может всего за минуту пред его приходом, и не в первый раз, а в сотый, и что кончили они ссорой.“Women are often dishonorable,” she snarled. “Only an hour ago I was thinking I felt afraid to touch that monster … as though he were a reptile … but no, he is still a human being to me! But did he do it? Is he the murderer?” she cried, all of a sudden, hysterically, turning quickly to Ivan. Alyosha saw at once that she had asked Ivan that question before, perhaps only a moment before he came in, and not for the first time, but for the hundredth, and that they had ended by quarreling.
– Я была у Смердякова… Это ты, ты убедил меня, что он отцеубийца. Я только тебе и поверила! – продолжала она, все обращаясь к Ивану Федоровичу. Тот, как бы с натуги, усмехнулся. Алеша вздрогнул, услышав это ты. Он и подозревать не мог таких отношений.“I’ve been to see Smerdyakov…. It was you, you who persuaded me that he murdered his father. It’s only you I believed!” she continued, still addressing Ivan. He gave her a sort of strained smile. Alyosha started at her tone. He had not suspected such familiar intimacy between them.
Akirill.com
– Ну, однако довольно, – отрезал Иван. – Я пойду. Приду завтра. – И тотчас же повернувшись, вышел из комнаты и прошел прямо на лестницу. Катерина Ивановна вдруг с каким-то повелительным жестом схватила Алешу за обе руки.“Well, that’s enough, anyway,” Ivan cut short the conversation. “I am going. I’ll come to‐morrow.” And turning at once, he walked out of the room and went straight downstairs.
With an imperious gesture, Katerina Ivanovna seized Alyosha by both hands.
– Ступайте за ним! Догоните его! Не оставляйте его одного ни минуты, – быстро зашептала она. – Он помешанный. Вы не знаете, что он помешался? У него горячка, нервная горячка! Мне доктор говорил, идите, бегите за ним…“Follow him! Overtake him! Don’t leave him alone for a minute!” she said, in a hurried whisper. “He’s mad! Don’t you know that he’s mad? He is in a fever, nervous fever. The doctor told me so. Go, run after him….”
Алеша вскочил и бросился за Иваном Федоровичем. Тот не успел отойти и пятидесяти шагов.Alyosha jumped up and ran after Ivan, who was not fifty paces ahead of him.
– Чего тебе? – вдруг обернулся он к Алеше, видя, что тот его догоняет: – велела тебе бежать за мной, потому что я сумасшедший. Знаю наизусть, – раздражительно прибавил он.“What do you want?” He turned quickly on Alyosha, seeing that he was running after him. “She told you to catch me up, because I’m mad. I know it all by heart,” he added irritably.
– Она, разумеется, ошибается, но она права, что ты болен, – сказал Алеша. – Я сейчас смотрел у ней на твое лицо: у тебя очень больное лицо, очень, Иван!“She is mistaken, of course; but she is right that you are ill,” said Alyosha. “I was looking at your face just now. You look very ill, Ivan.”
Иван шел не останавливаясь. Алеша за ним.Ivan walked on without stopping. Alyosha followed him.
– А ты знаешь, Алексей Федорович, как сходят с ума? – спросил Иван совсем вдруг тихим, совсем уже не раздражительным голосом, в котором внезапно послышалось самое простодушное любопытство.“And do you know, Alexey Fyodorovitch, how people do go out of their mind?” Ivan asked in a voice suddenly quiet, without a trace of irritation, with a note of the simplest curiosity.
– Нет, не знаю; полагаю, что много разных видов сумасшествия.“No, I don’t. I suppose there are all kinds of insanity.”
– А над самим собой можно наблюдать, что сходишь с ума?“And can one observe that one’s going mad oneself?”
– Я думаю, нельзя ясно следить за собой в таком случае, – с удивлением отвечал Алеша. Иван на полминутки примолк.“I imagine one can’t see oneself clearly in such circumstances,” Alyosha answered with surprise. Ivan paused for half a minute.
– Если ты хочешь со мной о чем говорить, то перемени пожалуста тему, – сказал он вдруг.“If you want to talk to me, please change the subject,” he said suddenly.
– А вот, чтобы не забыть, к тебе письмо, – робко проговорил Алеша и, вынув из кармана, протянул к нему письмо Лизы. Они как раз подошли к фонарю. Иван тотчас же узнал руку.“Oh, while I think of it, I have a letter for you,” said Alyosha timidly, and he took Lise’s note from his pocket and held it out to Ivan. They were just under a lamp‐post. Ivan recognized the handwriting at once.
– А, это от того бесенка! – рассмеялся он злобно и, не распечатав конверта, вдруг разорвал его на несколько кусков и бросил на ветер. Клочья разлетелись.“Ah, from that little demon!” he laughed maliciously, and, without opening the envelope, he tore it into bits and threw it in the air. The bits were scattered by the wind.
– Шестнадцати лет еще нет, кажется, и уж предлагается! – презрительно проговорил он, опять зашагав по улице.“She’s not sixteen yet, I believe, and already offering herself,” he said contemptuously, striding along the street again.
– Как предлагается? – воскликнул Алеша.“How do you mean, offering herself?” exclaimed Alyosha.
– Известно, как развратные женщины предлагаются.“As wanton women offer themselves, to be sure.”
– Что ты, Иван, что ты? – горестно и горячо заступился Алеша. – Это ребенок, ты обижаешь ребенка! Она больна, она сама очень больна, она тоже может быть с ума сходит… Я не мог тебе не передать ее письма… Я, напротив, от тебя хотел что услышать… чтобы спасти ее.“How can you, Ivan, how can you?” Alyosha cried warmly, in a grieved voice. “She is a child; you are insulting a child! She is ill; she is very ill, too. She is on the verge of insanity, too, perhaps…. I had hoped to hear something from you … that would save her.”
– Нечего тебе от меня слышать. Коль она ребенок, то я ей не нянька. Молчи, Алексей. Не продолжай. Я об этом даже не думаю.“You’ll hear nothing from me. If she is a child I am not her nurse. Be quiet, Alexey. Don’t go on about her. I am not even thinking about it.”
Помолчали опять с минуту.They were silent again for a moment.
– Она теперь всю ночь молить божию матерь будет, чтоб указала ей, как завтра на суде поступить, – резко и злобно заговорил он вдруг опять.“She will be praying all night now to the Mother of God to show her how to act to‐morrow at the trial,” he said sharply and angrily again.
– Ты… ты об Катерине Ивановне?“You … you mean Katerina Ivanovna?”
– Да. Спасительницей или губительницей Митеньки ей явиться? О том молить будет, чтоб озарило ее душу. Сама еще, видите ли, не знает, приготовиться не успела. Тоже меня за няньку принимает, хочет, чтоб я ее убаюкал!“Yes. Whether she’s to save Mitya or ruin him. She’ll pray for light from above. She can’t make up her mind for herself, you see. She has not had time to decide yet. She takes me for her nurse, too. She wants me to sing lullabies to her.”
– Катерина Ивановна любит тебя, брат, – с грустным чувством проговорил Алеша.“Katerina Ivanovna loves you, brother,” said Alyosha sadly.
– Может быть. Только я до нее не охотник.“Perhaps; but I am not very keen on her.”
– Она страдает. Зачем же ты ей говоришь… иногда… такие слова, что она надеется? – с робким упреком продолжал Алеша: – ведь я знаю, что ты ей подавал надежду, прости, что я так говорю, – прибавил он.“She is suffering. Why do you … sometimes say things to her that give her hope?” Alyosha went on, with timid reproach. “I know that you’ve given her hope. Forgive me for speaking to you like this,” he added.
– Не могу я тут поступить как надо, разорвать и ей прямо сказать! – раздражительно произнес Иван. – Надо подождать, пока скажут приговор убийце. Если я разорву с ней теперь, она из мщения ко мне завтра же погубит этого негодяя на суде, потому что его ненавидит и знает, что ненавидит. Тут все ложь, ложь на лжи! Теперь же, пока я с ней не разорвал, она все еще надеется и не станет губить этого изверга, зная, как я хочу вытащить его из беды. И когда только придет этот проклятый приговор!“I can’t behave to her as I ought—break off altogether and tell her so straight out,” said Ivan, irritably. “I must wait till sentence is passed on the murderer. If I break off with her now, she will avenge herself on me by ruining that scoundrel to‐morrow at the trial, for she hates him and knows she hates him. It’s all a lie—lie upon lie! As long as I don’t break off with her, she goes on hoping, and she won’t ruin that monster, knowing how I want to get him out of trouble. If only that damned verdict would come!”
Слова “убийца” и “изверг” больно отозвались в сердце Алеши.The words “murderer” and “monster” echoed painfully in Alyosha’s heart.
– Да чем таким она может погубить брата? – спросил он, вдумываясь в слова Ивана. – Что она может показать такого, что прямо могло бы сгубить Митю?“But how can she ruin Mitya?” he asked, pondering on Ivan’s words. “What evidence can she give that would ruin Mitya?”
– Ты этого еще не знаешь. У нее в руках один документ есть, собственноручный, Митенькин, математически доказывающий, что он убил Федора Павловича.“You don’t know that yet. She’s got a document in her hands, in Mitya’s own writing, that proves conclusively that he did murder Fyodor Pavlovitch.”
– Этого быть не может! – воскликнул Алеша.“That’s impossible!” cried Alyosha.
– Как не может? Я сам читал.“Why is it impossible? I’ve read it myself.”
– Такого документа быть не может! – с жаром повторил Алеша, – не может быть, потому что убийца не он. Не он убил отца, не он!“There can’t be such a document!” Alyosha repeated warmly. “There can’t be, because he’s not the murderer. It’s not he murdered father, not he!”
Иван Федорович вдруг остановился.Ivan suddenly stopped.
– Кто же убийца по-вашему, – как-то холодно повидимому спросил он, и какая-то даже высокомерная нотка прозвучала в тоне вопроса.“Who is the murderer then, according to you?” he asked, with apparent coldness. There was even a supercilious note in his voice.
– Ты сам знаешь кто, – тихо и проникновенно проговорил Алеша.“You know who,” Alyosha pronounced in a low, penetrating voice.
– Кто? Эта басня-то об этом помешанном идиоте эпилептике? Об Смердякове?“Who? You mean the myth about that crazy idiot, the epileptic, Smerdyakov?”
Алеша вдруг почувствовал, что весь дрожит.Alyosha suddenly felt himself trembling all over.
– Ты сам знаешь кто, – бессильно вырвалось у него. Он задыхался.“You know who,” broke helplessly from him. He could scarcely breathe.
– Да кто, кто? – уже почти свирепо вскричал Иван. Вся сдержанность вдруг исчезла.“Who? Who?” Ivan cried almost fiercely. All his restraint suddenly vanished.
– Я одно только знаю, – все так же почти шепотом проговорил Алеша: – Убил отца не ты.“I only know one thing,” Alyosha went on, still almost in a whisper, “it wasn’t you killed father.”
– “Не ты!” Что такое не ты? – остолбенел Иван.“ ‘Not you’! What do you mean by ‘not you’?” Ivan was thunderstruck.
– Не ты убил отца, не ты! – твердо повторил Алеша. С полминуты длилось молчание.“It was not you killed father, not you!” Alyosha repeated firmly.
The silence lasted for half a minute.
– Да я и сам знаю, что не я, ты бредишь? – бледно и искривленно усмехнувшись, проговорил Иван. Он как бы впился глазами в Алешу. Оба опять стояли у фонаря.“I know I didn’t. Are you raving?” said Ivan, with a pale, distorted smile. His eyes were riveted on Alyosha. They were standing again under a lamp‐post.
– Нет, Иван, ты сам себе несколько раз говорил, что убийца ты.“No, Ivan. You’ve told yourself several times that you are the murderer.”
– Когда я говорил?.. Я в Москве был… Когда я говорил? – совсем потерянно пролепетал Иван.“When did I say so? I was in Moscow…. When have I said so?” Ivan faltered helplessly.
– Ты говорил это себе много раз, когда оставался один в эти страшные два месяца, – попрежнему тихо и раздельно продолжал Алеша. Но говорил он уже как бы вне себя. как бы не своею волей, повинуясь какому-то непреодолимому велению. – Ты обвинял себя и признавался себе, что убийца никто как ты. Но убил не ты, ты ошибаешься, не ты убийца, слышишь меня, не ты! Меня бог послал тебе это сказать.“You’ve said so to yourself many times, when you’ve been alone during these two dreadful months,” Alyosha went on softly and distinctly as before. Yet he was speaking now, as it were, not of himself, not of his own will, but obeying some irresistible command. “You have accused yourself and have confessed to yourself that you are the murderer and no one else. But you didn’t do it: you are mistaken: you are not the murderer. Do you hear? It was not you! God has sent me to tell you so.”
– Оба замолчали. Целую длинную минуту протянулось это молчание. Оба стояли и все смотрели друг другу в глаза. Оба были бледны. Вдруг Иван весь затрясся и крепко схватил Алешу за плечо.They were both silent. The silence lasted a whole long minute. They were both standing still, gazing into each other’s eyes. They were both pale. Suddenly Ivan began trembling all over, and clutched Alyosha’s shoulder.
– Ты был у меня! – скрежещущим шепотом проговорил он. – Ты был у меня ночью, когда он приходил… Признавайся… ты его видел, видел?“You’ve been in my room!” he whispered hoarsely. “You’ve been there at night, when he came…. Confess … have you seen him, have you seen him?”
– Про кого ты говоришь… про Митю? – в недоумении спросил Алеша.“Whom do you mean—Mitya?” Alyosha asked, bewildered.
– Не про него, к чорту изверга! – исступленно завопил Иван. – Разве ты знаешь, что он ко мне ходит? Как ты узнал, говори!“Not him, damn the monster!” Ivan shouted, in a frenzy. “Do you know that he visits me? How did you find out? Speak!”
– Кто он? Я не знаю, про кого ты говоришь, – пролепетал Алеша уже в испуге.“Who is he! I don’t know whom you are talking about,” Alyosha faltered, beginning to be alarmed.
– Нет, ты знаешь… иначе как же бы ты… не может быть, чтобы ты не знал…“Yes, you do know … or how could you—? It’s impossible that you don’t know.”
Но вдруг он как бы сдержал себя. Он стоял и как бы что-то обдумывал. Странная усмешка кривила его губы.Suddenly he seemed to check himself. He stood still and seemed to reflect. A strange grin contorted his lips.
– Брат, – дрожащим голосом начал опять Алеша, – я сказал тебе это потому, что ты моему слову поверишь, я знаю это. Я тебе на всю жизнь это слово сказал: не ты! Слышишь, на всю жизнь. И это бог положил мне на душу тебе это сказать, хотя бы ты с сего часа навсегда возненавидел меня…“Brother,” Alyosha began again, in a shaking voice, “I have said this to you, because you’ll believe my word, I know that. I tell you once and for all, it’s not you. You hear, once for all! God has put it into my heart to say this to you, even though it may make you hate me from this hour.”
Но Иван Федорович повидимому совсем уже успел овладеть собой.But by now Ivan had apparently regained his self‐control.
– Алексей Федорович, – проговорил он с холодною усмешкой, – я пророков и эпилептиков не терплю; посланников божиих особенно, вы это слишком знаете. С сей минуты я с вами разрываю и, кажется, навсегда. Прошу сей же час. на этом же перекрестке, меня оставить. Да вам и в квартиру по этому проулку дорога. Особенно поберегитесь заходить ко мне сегодня! Слышите?“Alexey Fyodorovitch,” he said, with a cold smile, “I can’t endure prophets and epileptics—messengers from God especially—and you know that only too well. I break off all relations with you from this moment and probably for ever. I beg you to leave me at this turning. It’s the way to your lodgings, too. You’d better be particularly careful not to come to me to‐day! Do you hear?”
Он повернулся и, твердо шагая, пошел прямо не оборачиваясь.He turned and walked on with a firm step, not looking back.
– Брат, – крикнул ему вслед Алеша, – если что-нибудь сегодня с тобой случится, подумай прежде всего обо мне!..“Brother,” Alyosha called after him, “if anything happens to you to‐day, turn to me before any one!”
Но Иван не ответил. Алеша стоял на перекрестке у фонаря, пока Иван не скрылся совсем во мраке. Тогда он повернул и медленно направился к себе по переулку. И он, и Иван Федорович квартировали особо, на разных квартирах: ни один из них не захотел жить в опустевшем доме Федора Павловича. Алеша нанимал меблированную комнату в семействе одних мещан; Иван же Федорович жил довольно от него далеко и занимал просторное и довольно комфортное помещение во флигеле одного хорошего дома, принадлежавшего одной небедной вдове-чиновнице. Но прислуживала ему в целом флигеле всего только одна древняя, совсем глухая старушонка, вся в ревматизмах, ложившаяся в шесть часов вечера и встававшая в шесть часов утра. Иван Федорович стал до странности в эти два месяца нетребователен и очень любил оставаться совсем один. Даже комнату, которую занимал, он сам убирал, а в остальные комнаты своего помещения даже и заходил редко. Дойдя до ворот своего дома и, уже взявшись за ручку звонка, он остановился. Он почувствовал, что весь еще дрожит злобною дрожью. Вдруг он бросил звонок, плюнул, повернул назад и быстро пошел опять совсем на другой, противоположный конец города, версты за две от своей квартиры, в один крошечный, скосившийся бревенчатый домик, в котором квартировала Марья Кондратьевна, бывшая соседка Федора Павловича, приходившая к Федору Павловичу на кухню за супом, и которой Смердяков пел тогда свои песни и играл на гитаре. Прежний домик свой она продала и теперь проживала с матерью почти в избе, а больной, почти умирающий Смердяков, с самой смерти Федора Павловича поселился у них. Вот к нему-то и направился теперь Иван Федорович, влекомый одним внезапным и непобедимым соображением.But Ivan made no reply. Alyosha stood under the lamp‐post at the cross roads, till Ivan had vanished into the darkness. Then he turned and walked slowly homewards. Both Alyosha and Ivan were living in lodgings; neither of them was willing to live in Fyodor Pavlovitch’s empty house. Alyosha had a furnished room in the house of some working people. Ivan lived some distance from him. He had taken a roomy and fairly comfortable lodge attached to a fine house that belonged to a well‐to‐do lady, the widow of an official. But his only attendant was a deaf and rheumatic old crone who went to bed at six o’clock every evening and got up at six in the morning. Ivan had become remarkably indifferent to his comforts of late, and very fond of being alone. He did everything for himself in the one room he lived in, and rarely entered any of the other rooms in his abode.
He reached the gate of the house and had his hand on the bell, when he suddenly stopped. He felt that he was trembling all over with anger. Suddenly he let go of the bell, turned back with a curse, and walked with rapid steps in the opposite direction. He walked a mile and a half to a tiny, slanting, wooden house, almost a hut, where Marya Kondratyevna, the neighbor who used to come to Fyodor Pavlovitch’s kitchen for soup and to whom Smerdyakov had once sung his songs and played on the guitar, was now lodging. She had sold their little house, and was now living here with her mother. Smerdyakov, who was ill—almost dying—had been with them ever since Fyodor Pavlovitch’s death. It was to him Ivan was going now, drawn by a sudden and irresistible prompting.
VI. ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ СО СМЕРДЯКОВЫМ.Chapter VI. The First Interview With Smerdyakov
Это уже в третий раз шел Иван Федорович говорить со Смердяковым по возвращении своем из Москвы. В первый раз после катастрофы он видел его и говорил с ним сейчас же в первый день своего приезда, затем посетил его еще раз две недели спустя. Но после этого второго раза свидания свои со Смердяковым прекратил, так что теперь слишком месяц как он уже не видал его и почти ничего не слыхал о нем. Воротился же тогда Иван Федорович из Москвы уже на пятый только день после смерти родителя, так что не застал и гроба его: погребение совершилось как раз накануне его приезда. Причина замедления Ивана Федоровича заключалась в том, что Алеша, не зная в точности его московского адреса, прибегнул, для посылки телеграммы, к Катерине Ивановне, а та, тоже в неведении настоящего адреса, телеграфировала к своей сестре и тетке, рассчитывая, что Иван Федорович сейчас же по прибытии в Москву к ним зайдет. Но он к ним зашел лишь на четвертый день по приезде и, прочтя телеграмму, тотчас же, конечно, сломя голову полетел к нам. У нас первого встретил Алешу, но, переговорив с ним, был очень изумлен, что тот даже и подозревать не хочет Митю, а прямо указывает на Смердякова как на убийцу, что было в разрез всем другим мнениям в нашем городе. Повидав затем исправника. прокурора, узнав подробности обвинения и ареста, он еще более удивился на Алешу и приписал его мнение лишь возбужденному до последней степени братскому чувству и состраданию его к Мите, которого Алеша, как и знал это Иван, очень любил. Кстати, промолвим лишь два слова раз навсегда о чувствах Ивана к брату Дмитрию Федоровичу: он его решительно не любил и много-много что чувствовал к нему иногда сострадание, но и то смешанное с большим презрением, доходившим до гадливости. Митя весь, даже всею своею фигурой, был ему крайне не симпатичен. На любовь к нему Катерины Ивановны Иван смотрел с негодованием. С подсудимым Митей он однако же увиделся тоже в первый день своего прибытия, и это свидание не только не ослабило в нем убеждения в его виновности, а даже усилило его. Брата он нашел тогда в беспокойстве, в болезненном волнении. Митя был многоречив, но рассеян и раскидчив, говорил очень резко, обвинял Смердякова и страшно путался. Более всего говорил все про те же три тысячи, которые “украл” у него покойник. “Деньги мои, они были мои, – твердил Митя; – если б я даже украл их, то был бы прав”. Все улики, стоявшие против него, почти не оспаривал, и если толковал факты в свою пользу, то опять-таки очень сбивчиво и нелепо, – вообще как будто даже и не желая оправдываться вовсе пред Иваном или кем-нибудь, напротив сердился, гордо пренебрегал обвинениями, бранился и кипятился. Над свидетельством Григория об отворенной двери лишь презрительно смеялся и уверял, что это “чорт отворил”. Но никаких связных объяснений этому факту не мог представить. Он даже успел оскорбить в это первое свидание Ивана Федоровича, резко сказав ему, что не тем его подозревать и допрашивать, которые сами утверждают, что “все позволено”. Вообще на этот раз с Иваном Федоровичем был очень недружелюбен. Сейчас после этого свидания с Митей, Иван Федорович и направился тогда к Смердякову.This was the third time that Ivan had been to see Smerdyakov since his return from Moscow. The first time he had seen him and talked to him was on the first day of his arrival, then he had visited him once more, a fortnight later. But his visits had ended with that second one, so that it was now over a month since he had seen him. And he had scarcely heard anything of him.
Ivan had only returned five days after his father’s death, so that he was not present at the funeral, which took place the day before he came back. The cause of his delay was that Alyosha, not knowing his Moscow address, had to apply to Katerina Ivanovna to telegraph to him, and she, not knowing his address either, telegraphed to her sister and aunt, reckoning on Ivan’s going to see them as soon as he arrived in Moscow. But he did not go to them till four days after his arrival. When he got the telegram, he had, of course, set off post‐haste to our town. The first to meet him was Alyosha, and Ivan was greatly surprised to find that, in opposition to the general opinion of the town, he refused to entertain a suspicion against Mitya, and spoke openly of Smerdyakov as the murderer. Later on, after seeing the police captain and the prosecutor, and hearing the details of the charge and the arrest, he was still more surprised at Alyosha, and ascribed his opinion only to his exaggerated brotherly feeling and sympathy with Mitya, of whom Alyosha, as Ivan knew, was very fond. By the way, let us say a word or two of Ivan’s feeling to his brother Dmitri. He positively disliked him; at most, felt sometimes a compassion for him, and even that was mixed with great contempt, almost repugnance. Mitya’s whole personality, even his appearance, was extremely unattractive to him. Ivan looked with indignation on Katerina Ivanovna’s love for his brother. Yet he went to see Mitya on the first day of his arrival, and that interview, far from shaking Ivan’s belief in his guilt, positively strengthened it. He found his brother agitated, nervously excited. Mitya had been talkative, but very absent‐minded and incoherent. He used violent language, accused Smerdyakov, and was fearfully muddled. He talked principally about the three thousand roubles, which he said had been “stolen” from him by his father. “The money was mine, it was my money,” Mitya kept repeating. “Even if I had stolen it, I should have had the right.”
He hardly contested the evidence against him, and if he tried to turn a fact to his advantage, it was in an absurd and incoherent way. He hardly seemed to wish to defend himself to Ivan or any one else. Quite the contrary, he was angry and proudly scornful of the charges against him; he was continually firing up and abusing every one. He only laughed contemptuously at Grigory’s evidence about the open door, and declared that it was “the devil that opened it.” But he could not bring forward any coherent explanation of the fact. He even succeeded in insulting Ivan during their first interview, telling him sharply that it was not for people who declared that “everything was lawful,” to suspect and question him. Altogether he was anything but friendly with Ivan on that occasion. Immediately after that interview with Mitya, Ivan went for the first time to see Smerdyakov.
Akirill.com
Еще в вагоне, летя из Москвы, он все думал про Смердякова и про последний свой разговор с ним вечером накануне отъезда. Многое смущало его, многое казалось подозрительным. Но давая свои показания судебному следователю, Иван Федорович до времени умолчал о том разговоре. Все отложил до свидания со Смердяковым. Тот находился тогда в городской больнице. Доктор Герценштубе и встретившийся Ивану Федоровичу в больнице врач Варвинский на настойчивые вопросы Ивана Федоровича твердо отвечали, что падучая болезнь Смердякова несомненна, и даже удивились вопросу: “Не притворялся ли он в день катастрофы?” Они дали ему понять, что припадок этот был даже необыкновенный, продолжался и повторялся несколько дней, так что жизнь пациента была в решительной опасности, и что только теперь, после принятых мер, можно уже сказать утвердительно, что больной останется в живых, хотя очень возможно (прибавил доктор Герценштубе), что рассудок его останется отчасти расстроен, “если не на всю жизнь, то на довольно продолжительное время”. На нетерпеливый спрос Ивана Федоровича, что, “стало быть он теперь сумасшедший?” ему ответили, что “этого в полном смысле еще нет, но что замечаются некоторые ненормальности”. Иван Федорович положил сам узнать, какие это ненормальности. В больнице его тотчас же допустили к свиданию. Смердяков находился в отдельном помещении и лежал на койке. Тут же подле него была еще койка, которую занимал один расслабленный городской мещанин, весь распухший от водяной, видимо готовый завтра или послезавтра умереть; разговору он помешать не мог. Смердяков осклабился недоверчиво, завидев Ивана Федоровича, и в первое мгновение как будто даже сробел. Так по крайней мере мелькнуло у Ивана Федоровича. Но это было лишь мгновение, напротив, во все остальное время Смердяков почти поразил его своим спокойствием. С самого первого взгляда на него Иван Федорович несомненно убедился в полном и чрезвычайном болезненном его состоянии: он был очень слаб, говорил медленно и как бы с трудом ворочая языком; очень похудел и пожелтел. Во все минут двадцать свидания жаловался на головную боль и на лом во всех членах. Скопческое, сухое лицо его стало как будто таким маленьким, височки были всклочены, вместо хохолка торчала вверх одна только тоненькая прядка волосиков. Но прищуренный и как бы на что-то намекающий, левый глазок выдавал прежнего Смердякова. “С умным человеком и поговорить любопытно”, тотчас же вспомнилось Ивану Федоровичу. Он уселся у него в ногах на табурете. Смердяков со страданием пошевельнулся всем телом на постели, но не заговорил первый, молчал да и глядел уже как бы не очень любопытно.In the railway train on his way from Moscow, he kept thinking of Smerdyakov and of his last conversation with him on the evening before he went away. Many things seemed to him puzzling and suspicious. But when he gave his evidence to the investigating lawyer Ivan said nothing, for the time, of that conversation. He put that off till he had seen Smerdyakov, who was at that time in the hospital. Doctor Herzenstube and Varvinsky, the doctor he met in the hospital, confidently asserted in reply to Ivan’s persistent questions, that Smerdyakov’s epileptic attack was unmistakably genuine, and were surprised indeed at Ivan asking whether he might not have been shamming on the day of the catastrophe. They gave him to understand that the attack was an exceptional one, the fits persisting and recurring several times, so that the patient’s life was positively in danger, and it was only now, after they had applied remedies, that they could assert with confidence that the patient would survive. “Though it might well be,” added Doctor Herzenstube, “that his reason would be impaired for a considerable period, if not permanently.” On Ivan’s asking impatiently whether that meant that he was now mad, they told him that this was not yet the case, in the full sense of the word, but that certain abnormalities were perceptible. Ivan decided to find out for himself what those abnormalities were.
At the hospital he was at once allowed to see the patient. Smerdyakov was lying on a truckle‐bed in a separate ward. There was only one other bed in the room, and in it lay a tradesman of the town, swollen with dropsy, who was obviously almost dying; he could be no hindrance to their conversation. Smerdyakov grinned uncertainly on seeing Ivan, and for the first instant seemed nervous. So at least Ivan fancied. But that was only momentary. For the rest of the time he was struck, on the contrary, by Smerdyakov’s composure. From the first glance Ivan had no doubt that he was very ill. He was very weak; he spoke slowly, seeming to move his tongue with difficulty; he was much thinner and sallower. Throughout the interview, which lasted twenty minutes, he kept complaining of headache and of pain in all his limbs. His thin emasculate face seemed to have become so tiny; his hair was ruffled, and his crest of curls in front stood up in a thin tuft. But in the left eye, which was screwed up and seemed to be insinuating something, Smerdyakov showed himself unchanged. “It’s always worth while speaking to a clever man.” Ivan was reminded of that at once. He sat down on the stool at his feet. Smerdyakov, with painful effort, shifted his position in bed, but he was not the first to speak. He remained dumb, and did not even look much interested.
– Можешь со мной говорить? – спросил Иван Федорович, – очень не утомлю.
– Очень могу-с, – промямлил Смердяков слабым голосом. – Давно приехать изволили? – прибавил он снисходительно, как бы поощряя сконфузившегося посетителя.“Can you talk to me?” asked Ivan. “I won’t tire you much.”
“Certainly I can,” mumbled Smerdyakov, in a faint voice. “Has your honor been back long?” he added patronizingly, as though encouraging a nervous visitor.
– Да вот только сегодня… Кашу вашу здешнюю расхлебывать.“I only arrived to‐day…. To see the mess you are in here.”
Смердяков вздохнул.Smerdyakov sighed.
– Чего вздыхаешь, ведь ты знал? – прямо брякнул Иван Федорович.“Why do you sigh? You knew of it all along,” Ivan blurted out.
Смердяков солидно помолчал.Smerdyakov was stolidly silent for a while.
– Как же это было не знать-с? Наперед ясно было. Только как же было и знать-с, что так поведут?“How could I help knowing? It was clear beforehand. But how could I tell it would turn out like that?”
– Что поведут? Ты не виляй! Ведь вот ты же предсказал, что с тобой падучая будет тотчас, как в погреб полезешь? Прямо так на погреб и указал.“What would turn out? Don’t prevaricate! You’ve foretold you’d have a fit; on the way down to the cellar, you know. You mentioned the very spot.”
– Вы это уже в допросе показали? – спокойно полюбопытствовал Смердяков.“Have you said so at the examination yet?” Smerdyakov queried with composure.
Иван Федорович вдруг рассердился.Ivan felt suddenly angry.
– Нет, еще не показал, но покажу непременно. Ты мне, брат, многое разъяснить сейчас должен, и знай, голубчик, что я с собой играть не позволю!“No, I haven’t yet, but I certainly shall. You must explain a great deal to me, my man; and let me tell you, I am not going to let you play with me!”
– А зачем бы мне такая игра-с, когда на вас все мое упование, единственно как на господа бога-с! – проговорил Смердяков, все так же совсем спокойно и только на минутку закрыв глазки.“Why should I play with you, when I put my whole trust in you, as in God Almighty?” said Smerdyakov, with the same composure, only for a moment closing his eyes.
– Во-первых, – приступил Иван Федорович, – я знаю, что падучую нельзя наперед предсказать. Я справлялся, ты не виляй. День и час нельзя предсказать. Как же ты мне тогда предсказал и день и час, да еще и с погребом? Как ты мог наперед узнать, что провалишься именно в этот погреб в припадке, если не притворился в падучей нарочно?“In the first place,” began Ivan, “I know that epileptic fits can’t be told beforehand. I’ve inquired; don’t try and take me in. You can’t foretell the day and the hour. How was it you told me the day and the hour beforehand, and about the cellar, too? How could you tell that you would fall down the cellar stairs in a fit, if you didn’t sham a fit on purpose?”
– В погреб надлежало и без того идти-с, в день по нескольку даже раз-с, – не спеша, протянул Смердяков. – Так точно год тому назад я с чердака полетел-с. Беспременно так, что падучую нельзя предсказать вперед днем и часом, но предчувствие всегда можно иметь.“I had to go to the cellar anyway, several times a day, indeed,” Smerdyakov drawled deliberately. “I fell from the garret just in the same way a year ago. It’s quite true you can’t tell the day and hour of a fit beforehand, but you can always have a presentiment of it.”
– А ты предсказал день и час!“But you did foretell the day and the hour!”
– Насчет моей болезни падучей-с осведомьтесь всего лучше, сударь, у докторов здешних: истинная ли была со мной, али не истинная, а мне и говорить вам больше на сей предмет нечего.“In regard to my epilepsy, sir, you had much better inquire of the doctors here. You can ask them whether it was a real fit or a sham; it’s no use my saying any more about it.”
– А погреб? Погреб-то как ты предузнал?“And the cellar? How could you know beforehand of the cellar?”
– Дался вам этот самый погреб! Я тогда, как в этот погреб полез, то в страхе был и в сумлении; потому больше в страхе, что был вас лишимшись и ни от кого уже защиты не ждал в целом мире. Лезу я тогда в этот самый погреб и думаю: “вот сейчас придет, вот она ударит, провалюсь, али нет?” и от самого этого сумления вдруг схватила меня в горле эта самая неминучая спазма-с… ну и полетел. Все это самое и весь разговор наш предыдущий с вами-с, накануне того дня вечером у ворот-с, как я вам тогда мой страх сообщил, и про погреб-с – все это я в подробности открыл господину доктору Герценштубе и следователю Николаю Парфеновичу, и все они в протокол записали-с. А здешний доктор г. Варвинский так пред всеми ими особо настаивали, что так именно от думы оно и произошло, от самой то есть той мнительности, “что вот дескать упаду аль не упаду?” А она тут и подхватила. Так и записали-с, что беспременно этому так и надо было произойти, от единого то есть моего страху-с.“You don’t seem able to get over that cellar! As I was going down to the cellar, I was in terrible dread and doubt. What frightened me most was losing you and being left without defense in all the world. So I went down into the cellar thinking, ‘Here, it’ll come on directly, it’ll strike me down directly, shall I fall?’ And it was through this fear that I suddenly felt the spasm that always comes … and so I went flying. All that and all my previous conversation with you at the gate the evening before, when I told you how frightened I was and spoke of the cellar, I told all that to Doctor Herzenstube and Nikolay Parfenovitch, the investigating lawyer, and it’s all been written down in the protocol. And the doctor here, Mr. Varvinsky, maintained to all of them that it was just the thought of it brought it on, the apprehension that I might fall. It was just then that the fit seized me. And so they’ve written it down, that it’s just how it must have happened, simply from my fear.”
Проговорив это, Смердяков, как бы измученный утомлением, глубоко перевел дыхание.As he finished, Smerdyakov drew a deep breath, as though exhausted.
– Так ты уж это объявлял в показании? – спросил несколько опешенный Иван Федорович. Он именно хотел было пугнуть его тем, что объявит про их тогдашний разговор, а оказалось, что тот уж и сам все объявил.“Then you have said all that in your evidence?” said Ivan, somewhat taken aback. He had meant to frighten him with the threat of repeating their conversation, and it appeared that Smerdyakov had already reported it all himself.
– Чего мне бояться? Пускай всю правду истинную запишут, – твердо произнес Смердяков.“What have I to be afraid of? Let them write down the whole truth,” Smerdyakov pronounced firmly.
– И про наш разговор с тобой у ворот все до слова рассказал?“And have you told them every word of our conversation at the gate?”
– Нет, не то чтобы все до слова-с.“No, not to say every word.”
– А что представляться в падучей умеешь, как хвастался мне тогда, тоже сказал?“And did you tell them that you can sham fits, as you boasted then?”
– Нет, этого тоже не сказал-с.“No, I didn’t tell them that either.”
– Скажи ты мне теперь, для чего ты меня тогда в Чермашню посылал?“Tell me now, why did you send me then to Tchermashnya?”
– Боялся, что в Москву уедете, в Чермашню все же ближе-с.“I was afraid you’d go away to Moscow; Tchermashnya is nearer, anyway.”
– Врешь, ты сам приглашал меня уехать: уезжайте говорил, от греха долой!“You are lying; you suggested my going away yourself; you told me to get out of the way of trouble.”
– Это я тогда по единому к вам дружеству и по сердечной моей преданности, предчувствуя в доме беду-с, вас жалеючи. Только себя больше вашего сожалел-с. Потому и говорил: уезжайте от греха, чтобы вы поняли, что дома худо будет и остались бы родителя защитить.“That was simply out of affection and my sincere devotion to you, foreseeing trouble in the house, to spare you. Only I wanted to spare myself even more. That’s why I told you to get out of harm’s way, that you might understand that there would be trouble in the house, and would remain at home to protect your father.”
– Так ты бы прямее сказал, дурак! – вспыхнул вдруг Иван Федорович.“You might have said it more directly, you blockhead!” Ivan suddenly fired up.
– Как же бы я мог тогда прямее сказать-с? Один лишь страх во мне говорил-с, да и вы могли осердиться. Я конечно опасаться мог, чтобы Дмитрий Федорович не сделали какого скандалу, и самые эти деньги не унесли, так как их все равно что за свои почитали, а вот кто же знал, что таким убивством кончится? Думал, они просто только похитят эти три тысячи рублей, что у барина под тюфяком лежали-с, в пакете-с, а они вот убили-с. Где же и вам угадать было, сударь?“How could I have said it more directly then? It was simply my fear that made me speak, and you might have been angry, too. I might well have been apprehensive that Dmitri Fyodorovitch would make a scene and carry away that money, for he considered it as good as his own; but who could tell that it would end in a murder like this? I thought that he would only carry off the three thousand that lay under the master’s mattress in the envelope, and you see, he’s murdered him. How could you guess it either, sir?”
– Так если сам говоришь, что нельзя было угадать, как же я мог догадаться и остаться? Что ты путаешь? – вдумываясь проговорил Иван Федорович.“But if you say yourself that it couldn’t be guessed, how could I have guessed and stayed at home? You contradict yourself!” said Ivan, pondering.
– А потому и могли догадаться, что я вас в Чермашню направляю вместо этой Москвы-с.“You might have guessed from my sending you to Tchermashnya and not to Moscow.”
– Да как тут догадаться!“How could I guess it from that?”
Смердяков казался очень утомленным и опять помолчал с минуту.Smerdyakov seemed much exhausted, and again he was silent for a minute.
– Тем самым-с догадаться могли-с, что коли я вас от Москвы в Чермашню отклоняю, то, значит, присутствия вашего здесь желаю ближайшего, потому что Москва далеко, а Дмитрий Федорович, знамши, что вы недалеко, не столь ободрены будут. Да и меня могли в большей скорости, в случае чего, приехать и защитить, ибо сам я вам на болезнь Григория Васильича к тому же указывал, да и то, что падучей боюсь. А объяснив вам про эти стуки, по которым к покойному можно было войти, и что они Дмитрию Федоровичу через меня все известны, думал, что вы уже сами тогда догадаетесь, что они что-нибудь непременно совершат, и не то что в Чермашню, а и вовсе останетесь.“You might have guessed from the fact of my asking you not to go to Moscow, but to Tchermashnya, that I wanted to have you nearer, for Moscow’s a long way off, and Dmitri Fyodorovitch, knowing you are not far off, would not be so bold. And if anything had happened, you might have come to protect me, too, for I warned you of Grigory Vassilyevitch’s illness, and that I was afraid of having a fit. And when I explained those knocks to you, by means of which one could go in to the deceased, and that Dmitri Fyodorovitch knew them all through me, I thought that you would guess yourself that he would be sure to do something, and so wouldn’t go to Tchermashnya even, but would stay.”
“Он очень связно говорит, подумал Иван Федорович, хоть и мямлит; про какое же Герценштубе говорил расстройство способностей?”“He talks very coherently,” thought Ivan, “though he does mumble; what’s the derangement of his faculties that Herzenstube talked of?”
– Хитришь ты со мной, чорт тебя дери! – воскликнул он осердившись.“You are cunning with me, damn you!” he exclaimed, getting angry.
– А я, признаться, тогда подумал, что вы уж совсем догадались, – с самым простодушным видом отпарировал Смердяков.“But I thought at the time that you quite guessed,” Smerdyakov parried with the simplest air.
– Кабы догадался, так остался бы! – вскричал Иван Федорович, опять вспыхнув.“If I’d guessed, I should have stayed,” cried Ivan.
– Ну-с, а я-то думал, что вы, обо всем догадамшись, скорее как можно уезжаете лишь от греха одного, чтобы только убежать куда-нибудь, себя спасая от страху-с.“Why, I thought that it was because you guessed, that you went away in such a hurry, only to get out of trouble, only to run away and save yourself in your fright.”
– Ты думал, что все такие же трусы как ты?“You think that every one is as great a coward as yourself?”
– Простите-с, подумал, что и вы как и я.“Forgive me, I thought you were like me.”
– Конечно, надо было догадаться, – волновался Иван, – да я и догадывался об чем-нибудь мерзком с твоей стороны… Только ты врешь, опять врешь, – вскричал он, вдруг припомнив: – Помнишь, как ты к тарантасу тогда подошел и мне сказал: “с умным человеком и поговорить любопытно”. Значит, рад был, что я уезжаю, коль похвалил?“Of course, I ought to have guessed,” Ivan said in agitation; “and I did guess there was some mischief brewing on your part … only you are lying, you are lying again,” he cried, suddenly recollecting. “Do you remember how you went up to the carriage and said to me, ‘It’s always worth while speaking to a clever man’? So you were glad I went away, since you praised me?”
Смердяков еще и еще раз вздохнул. В лице его как бы показалась краска.Smerdyakov sighed again and again. A trace of color came into his face.
– Если был рад, – произнес он несколько задыхаясь, – то тому единственно, что не в Москву, а в Чермашню согласились. Потому все же ближе; а только я вам те самые слова не в похвалу тогда произнес, а в попрек-с. Не разобрали вы этого-с.“If I was pleased,” he articulated rather breathlessly, “it was simply because you agreed not to go to Moscow, but to Tchermashnya. For it was nearer, anyway. Only when I said these words to you, it was not by way of praise, but of reproach. You didn’t understand it.”
– В какой попрек?“What reproach?”
– А то, что, предчувствуя такую беду, собственного родителя оставляете-с и нас защитить не хотите, потому что меня за эти три тысячи всегда могли притянуть, что я их украл-с.“Why, that foreseeing such a calamity you deserted your own father, and would not protect us, for I might have been taken up any time for stealing that three thousand.”
– Чорт тебя дери! – опять обругался Иван. – Стой: ты про знаки, про стуки эти, следователю и прокурору объявил?“Damn you!” Ivan swore again. “Stay, did you tell the prosecutor and the investigating lawyer about those knocks?”
– Все как есть объявил-с.“I told them everything just as it was.”
Иван Федорович опять про себя удивился.Ivan wondered inwardly again.
– Если я подумал тогда об чем, – начал он опять, – то это про мерзость какую-нибудь единственно с твоей стороны. Дмитрий мог убить, но что он украдет – я тогда не верил… А с твоей стороны всякой мерзости ждал. Сам же ты мне сказал, что притворяться в падучей умеешь, для чего ты это сказал?“If I thought of anything then,” he began again, “it was solely of some wickedness on your part. Dmitri might kill him, but that he would steal—I did not believe that then…. But I was prepared for any wickedness from you. You told me yourself you could sham a fit. What did you say that for?”
– По единому моему простодушию. Да и никогда я в жизни не представлялся в падучей нарочно, а так только, чтоб похвалиться пред вами, сказал. Одна глупость-с. Полюбил я вас тогда очень и был с вами по всей простоте.“It was just through my simplicity, and I never have shammed a fit on purpose in my life. And I only said so then to boast to you. It was just foolishness. I liked you so much then, and was open‐hearted with you.”
– Брат прямо тебя обвиняет, что ты убил и что ты украл.“My brother directly accuses you of the murder and theft.”
– Да им что же больше остается? – горько осклабился Смердяков, – и кто же им поверит после всех тех улик? Дверь-то Григорий Васильевич отпертую видели-с, после этого как же-с. Да что уж, бог с ними! Себя спасая дрожат…“What else is left for him to do?” said Smerdyakov, with a bitter grin. “And who will believe him with all the proofs against him? Grigory Vassilyevitch saw the door open. What can he say after that? But never mind him! He is trembling to save himself.”
Он тихо помолчал и вдруг, как бы сообразив, прибавил:He slowly ceased speaking; then suddenly, as though on reflection, added:
– Ведь вот-с, опять это самое: они на меня свалить желают, что это моих рук дело-с, – это я уже слышал-с, – а вот хоть бы это самое, что я в падучей представляться мастер: ну сказал ли бы я вам наперед, что представляться умею, если б у меня в самом деле какой замысел тогда был на родителя вашего? Коль такое убивство уж я замыслил, то можно ли быть столь дураком, чтобы вперед на себя такую улику сказать, да еще сыну родному, помилуйте-с?! Похоже это на вероятие? Это, чтоб это могло быть-с, так напротив совсем никогда-с. Вот теперь этого нашего с вами разговору никто не слышит, кроме самого этого провидения-с, а если бы вы сообщили прокурору и Николаю Парфеновичу, так тем самым могли бы меня в конец защитить-с: ибо что за злодей за такой, коли заранее столь простодушен? Все это рассудить очень могут.“And look here again. He wants to throw it on me and make out that it is the work of my hands—I’ve heard that already. But as to my being clever at shamming a fit: should I have told you beforehand that I could sham one, if I really had had such a design against your father? If I had been planning such a murder could I have been such a fool as to give such evidence against myself beforehand? And to his son, too! Upon my word! Is that likely? As if that could be, such a thing has never happened. No one hears this talk of ours now, except Providence itself, and if you were to tell of it to the prosecutor and Nikolay Parfenovitch you might defend me completely by doing so, for who would be likely to be such a criminal, if he is so open‐hearted beforehand? Any one can see that.”
– Слушай, – встал с места Иван Федорович, пораженный последним доводом Смердякова и прерывая разговор, – я тебя вовсе не подозреваю и даже считаю смешным обвинять… напротив, благодарен тебе, что ты меня успокоил. Теперь иду, но опять зайду. Пока прощай, выздоравливай. Не нуждаешься ли в чем?“Well,” and Ivan got up to cut short the conversation, struck by Smerdyakov’s last argument. “I don’t suspect you at all, and I think it’s absurd, indeed, to suspect you. On the contrary, I am grateful to you for setting my mind at rest. Now I am going, but I’ll come again. Meanwhile, good‐by. Get well. Is there anything you want?”
– Во всем благодарен-с. Марфа Игнатьевна не забывает меня-с и во всем способствует, коли что мне надо, по прежней своей доброте. Ежедневно навещают добрые люди.“I am very thankful for everything. Marfa Ignatyevna does not forget me, and provides me anything I want, according to her kindness. Good people visit me every day.”
– До свидания. Я впрочем про то, что ты притвориться умеешь, не скажу… да и тебе советую не показывать, – проговорил вдруг почему-то Иван.“Good‐by. But I shan’t say anything of your being able to sham a fit, and I don’t advise you to, either,” something made Ivan say suddenly.
– Оченно понимаю-с. А коли вы этого не покажете, то и я-с всего нашего с вами разговору тогда у ворот не объявлю…“I quite understand. And if you don’t speak of that, I shall say nothing of that conversation of ours at the gate.”
Тут случилось так, что Иван Федорович вдруг вышел и, только пройдя уже шагов десять по корридору, вдруг почувствовал, что в последней фразе Смердякова заключался какой-то обидный смысл. Он хотел было уже вернуться, но это только мелькнуло, и проговорив: “глупости!” – он поскорее пошел из больницы. Главное, он чувствовал, что действительно был успокоен, и именно тем обстоятельством, что виновен не Смердяков, а брат его Митя, хотя, казалось бы, должно было выйти напротив. Почему так было – он не хотел тогда разбирать, даже чувствовал отвращение копаться в своих ощущениях. Ему поскорее хотелось как бы что-то забыть. Затем в следующие несколько дней он уже совсем убедился в виновности Мити, когда ближе и основательнее ознакомился со всеми удручавшими того уликами. Были показания самых ничтожных людей, но почти потрясающие, например Фени и ее матери. Про Перхотина, про трактир, про лавку Плотниковых, про свидетелей в Мокром и говорить было нечего. Главное, удручали подробности. Известие о тайных “стуках” поразило следователя и прокурора почти в той же степени, как и показание Григория об отворенной двери. Жена Григория, Марфа Игнатьевна, на спрос Ивана Федоровича, прямо заявила ему, что Смердяков всю ту ночь лежал у них за перегородкой, “трех шагов от нашей постели не было”, и что хоть и спала она сама крепко, но много раз пробуждалась, слыша, как он тут стонет: “все время стонал, беспрерывно стонал”. Поговорив с Герценштубе и сообщив ему свое сомнение о том, что Смердяков вовсе не кажется ему помешанным, а только слабым, он только вызвал у старика тоненькую улыбочку. “А вы знаете, чем он теперь особенно занимается?” спросил он Ивана Федоровича, – “французские вокабулы наизусть учит; у него под подушкой тетрадка лежит и французские слова русскими буквами кем-то записаны, хе-хе-хе!” Иван Федорович оставил наконец все сомнения. О брате Дмитрии он уже и подумать не мог без омерзения. Одно было все-таки странно: что Алеша упорно продолжал стоять на том, что убил не Дмитрий, а “по всей вероятности” Смердяков. Иван всегда чувствовал, что мнение Алеши для него высоко, а потому теперь очень недоумевал на него. Странно было и то, что Алеша не искал с ним разговоров о Мите и сам не начинал никогда, а лишь отвечал на вопросы Ивана. Это тоже сильно заметил Иван Федорович. Впрочем в то время он очень был развлечен одним совсем посторонним обстоятельством: приехав из Москвы, он в первые же дни весь и бесповоротно отдался пламенной и безумной страсти своей к Катерине Ивановне. Здесь не место начинать об этой новой страсти Ивана Федоровича, отразившейся потом на всей его жизни: это все могло бы послужить канвой уже иного рассказа, другого романа, который и не знаю предприму ли еще когда-нибудь. Но все же не могу умолчать и теперь о том, что когда Иван Федорович, идя, как уже описал я, ночью с Алешей от Катерины Ивановны, сказал ему: “я-то до нее не охотник”, – то страшно лгал в ту минуту: он безумно любил ее, хотя правда и то, что временами ненавидел ее до того, что мог даже убить. Тут сходилось много причин: вся потрясенная событием с Митей, она бросилась к возвратившемуся к ней опять Ивану Федоровичу как бы к какому своему спасителю. Она была обижена, оскорблена, унижена в своих чувствах. И вот явился опять человек, который ее и прежде так любил, – о, она слишком это знала, – и которого ум и сердце она всегда ставила столь высоко над собой. Но строгая девушка не отдала себя в жертву всю, несмотря на весь Карамазовский безудерж желаний своего влюбленного и на все обаяние его на нее. В то же время мучилась беспрерывно раскаянием, что изменила Мите, и в грозные, ссорные минуты с Иваном (а их было много) прямо высказывала это ему. Это-то и назвал он, говоря с Алешей: “ложью на лжи”. Тут, конечно, было и в самом деле много лжи, и это всего более раздражало Ивана Федоровича… но все это потом. Словом, он на время почти забыл о Смердякове. И однако две недели спустя после первого к нему посещения, начали его опять мучить все те же странные мысли, как и прежде. Довольно сказать, что он беспрерывно стал себя спрашивать: для чего он тогда, в последнюю свою ночь, в доме Федора Павловича, пред отъездом своим, сходил тихонько как вор на лестницу и прислушивался, что делает внизу отец? Почему с отвращением вспоминал это потом, почему на другой день утром в дороге так вдруг затосковал, а въезжая в Москву, сказал себе: “я подлец!” И вот теперь ему однажды подумалось, что из-за всех этих мучительных мыслей он пожалуй готов забыть даже и Катерину Ивановну, до того они сильно им вдруг опять овладели! Как раз, подумав это, он встретил Алешу на улице. Он тотчас остановил его и вдруг задал ему вопрос:Then it happened that Ivan went out, and only when he had gone a dozen steps along the corridor, he suddenly felt that there was an insulting significance in Smerdyakov’s last words. He was almost on the point of turning back, but it was only a passing impulse, and muttering, “Nonsense!” he went out of the hospital. His chief feeling was one of relief at the fact that it was not Smerdyakov, but Mitya, who had committed the murder, though he might have been expected to feel the opposite. He did not want to analyze the reason for this feeling, and even felt a positive repugnance at prying into his sensations. He felt as though he wanted to make haste to forget something. In the following days he became convinced of Mitya’s guilt, as he got to know all the weight of evidence against him. There was evidence of people of no importance, Fenya and her mother, for instance, but the effect of it was almost overpowering. As to Perhotin, the people at the tavern, and at Plotnikov’s shop, as well as the witnesses at Mokroe, their evidence seemed conclusive. It was the details that were so damning. The secret of the knocks impressed the lawyers almost as much as Grigory’s evidence as to the open door. Grigory’s wife, Marfa, in answer to Ivan’s questions, declared that Smerdyakov had been lying all night the other side of the partition wall. “He was not three paces from our bed,” and that although she was a sound sleeper she waked several times and heard him moaning, “He was moaning the whole time, moaning continually.” Talking to Herzenstube, and giving it as his opinion that Smerdyakov was not mad, but only rather weak, Ivan only evoked from the old man a subtle smile.
“Do you know how he spends his time now?” he asked; “learning lists of French words by heart. He has an exercise‐book under his pillow with the French words written out in Russian letters for him by some one, he he he!”
Ivan ended by dismissing all doubts. He could not think of Dmitri without repulsion. Only one thing was strange, however. Alyosha persisted that Dmitri was not the murderer, and that “in all probability” Smerdyakov was. Ivan always felt that Alyosha’s opinion meant a great deal to him, and so he was astonished at it now. Another thing that was strange was that Alyosha did not make any attempt to talk about Mitya with Ivan, that he never began on the subject and only answered his questions. This, too, struck Ivan particularly. But he was very much preoccupied at that time with something quite apart from that. On his return from Moscow, he abandoned himself hopelessly to his mad and consuming passion for Katerina Ivanovna. This is not the time to begin to speak of this new passion of Ivan’s, which left its mark on all the rest of his life: this would furnish the subject for another novel, which I may perhaps never write. But I cannot omit to mention here that when Ivan, on leaving Katerina Ivanovna with Alyosha, as I’ve related already, told him, “I am not keen on her,” it was an absolute lie: he loved her madly, though at times he hated her so that he might have murdered her. Many causes helped to bring about this feeling. Shattered by what had happened with Mitya, she rushed on Ivan’s return to meet him as her one salvation. She was hurt, insulted and humiliated in her feelings. And here the man had come back to her, who had loved her so ardently before (oh! she knew that very well), and whose heart and intellect she considered so superior to her own. But the sternly virtuous girl did not abandon herself altogether to the man she loved, in spite of the Karamazov violence of his passions and the great fascination he had for her. She was continually tormented at the same time by remorse for having deserted Mitya, and in moments of discord and violent anger (and they were numerous) she told Ivan so plainly. This was what he had called to Alyosha “lies upon lies.” There was, of course, much that was false in it, and that angered Ivan more than anything…. But of all this later.
He did, in fact, for a time almost forget Smerdyakov’s existence, and yet, a fortnight after his first visit to him, he began to be haunted by the same strange thoughts as before. It’s enough to say that he was continually asking himself, why was it that on that last night in Fyodor Pavlovitch’s house he had crept out on to the stairs like a thief and listened to hear what his father was doing below? Why had he recalled that afterwards with repulsion? Why next morning, had he been suddenly so depressed on the journey? Why, as he reached Moscow, had he said to himself, “I am a scoundrel”? And now he almost fancied that these tormenting thoughts would make him even forget Katerina Ivanovna, so completely did they take possession of him again. It was just after fancying this, that he met Alyosha in the street. He stopped him at once, and put a question to him:
– Помнишь ты, когда после обеда Дмитрий ворвался в дом и избил отца. и я потом сказал тебе на дворе, что “право желаний” оставляю за собой, – скажи, подумал ты тогда, что я желаю смерти отца или нет?“Do you remember when Dmitri burst in after dinner and beat father, and afterwards I told you in the yard that I reserved ‘the right to desire’?… Tell me, did you think then that I desired father’s death or not?”
– Подумал, – тихо ответил Алеша.
Akirill.com
“I did think so,” answered Alyosha, softly.
– Оно впрочем так и было, тут и угадывать было нечего. Но не подумалось ли тебе тогда и то, что я именно желаю, чтоб “один гад съел другую гадину”, т. е. чтоб именно Дмитрий отца убил, да еще поскорее… и что и сам я поспособствовать даже не прочь?“It was so, too; it was not a matter of guessing. But didn’t you fancy then that what I wished was just that ‘one reptile should devour another’; that is, just that Dmitri should kill father, and as soon as possible … and that I myself was even prepared to help to bring that about?”
Алеша слегка побледнел и молча смотрел в глаза брату.Alyosha turned rather pale, and looked silently into his brother’s face.
– Говори же! – воскликнул Иван. – Я изо всей силы хочу знать, что ты тогда подумал. Мне надо; правду, правду! – Он тяжело перевел дух. уже заранее с какою-то злобой смотря на Алешу.“Speak!” cried Ivan, “I want above everything to know what you thought then. I want the truth, the truth!” He drew a deep breath, looking angrily at Alyosha before his answer came.
– Прости меня, я и это тогда подумал, – прошептал Алеша и замолчал, не прибавив ни одного “облегчающего обстоятельства”.“Forgive me, I did think that, too, at the time,” whispered Alyosha, and he did not add one softening phrase.
– Спасибо! – отрезал Иван и, бросив Алешу, быстро пошел своею дорогой. С тех пор Алеша заметил, что брат Иван как-то резко начал от него отдаляться и даже как бы не взлюбил его, так что потом и сам он уже перестал ходить к нему. Но в ту минуту, сейчас после той с ним встречи, Иван Федорович, не заходя домой, вдруг направился опять к Смердякову.“Thanks,” snapped Ivan, and, leaving Alyosha, he went quickly on his way. From that time Alyosha noticed that Ivan began obviously to avoid him and seemed even to have taken a dislike to him, so much so that Alyosha gave up going to see him. Immediately after that meeting with him, Ivan had not gone home, but went straight to Smerdyakov again.
VII. ВТОРОЙ ВИЗИТ К СМЕРДЯКОВУ.Chapter VII. The Second Visit To Smerdyakov
Смердяков к тому времени уже выписался из больницы. Иван Федорович знал его новую квартиру: именно в этом перекосившемся бревенчатом маленьком домишке в две избы, разделенные сенями. В одной избе поместилась Марья Кондратьевна с матерью, а в другой Смердяков, особливо. Бог знает на каких основаниях он у них поселился: даром ли проживал или за деньги? Впоследствии полагали, что поселился он у них в качестве жениха Марьи Кондратьевны и проживал пока даром. И мать и дочь его очень уважали и смотрели на него как на высшего пред ними человека. Достучавшись, Иван Федорович вступил в сени, и, по указанию Марьи Кондратьевны, прошел прямо налево в “белую избу”, занимаемую Смердяковым. В этой избе печь стояла изразцовая и была сильно натоплена. По стенам красовались голубые обои, правда все изодранные, а под ними в трещинах копошились тараканы-прусаки в страшном количестве, так что стоял неумолкаемый шорох. Мебель была ничтожная: две скамьи по обеим стенам и два стула подле стола. Стол же, хоть и просто деревянный, был накрыт однако скатертью с розовыми разводами. На двух маленьких окошках помещалось на каждом по горшку с геранями. В углу киот с образами. На столе стоял небольшой, сильно помятый медный самоварчик и поднос с двумя чашками. Но чай Смердяков уже отпил, и самовар погас… Сам он сидел за столом на лавке и, смотря в тетрадь, что-то чертил пером. Пузырек с чернилами находился подле, равно как и чугунный низенький подсвечник со стеариновою впрочем свечкой. Иван Федорович тотчас заключил по лицу Смердякова, что оправился он от болезни вполне. Лицо его было свеж[EACUTE]е, полнее, хохолок взбит, височки примазаны. Сидел он в пестром ватном халате, очень однако затасканном и порядочно истрепанном. На носу его были очки, которых Иван Федорович не видывал у него прежде. Это пустейшее обстоятельство вдруг как бы вдвое даже озлило Ивана Федоровича: “этакая тварь, да еще в очках!” Смердяков медленно поднял голову и пристально посмотрел в очки на вошедшего; затем тихо их снял и сам приподнялся на лавке, но как-то совсем не столь почтительно, как-то даже лениво, единственно чтобы соблюсти только лишь самую необходимейшую учтивость, без которой уже нельзя почти обойтись. Все это мигом мелькнуло Ивану и все это он сразу обхватил и заметил, а главное – взгляд Смердякова, решительно злобный, неприветливый и даже надменный: “чего дескать шляешься, обо всем ведь тогда сговорились, зачем же опять пришел?” Иван Федорович едва сдержал себя:By that time Smerdyakov had been discharged from the hospital. Ivan knew his new lodging, the dilapidated little wooden house, divided in two by a passage on one side of which lived Marya Kondratyevna and her mother, and on the other, Smerdyakov. No one knew on what terms he lived with them, whether as a friend or as a lodger. It was supposed afterwards that he had come to stay with them as Marya Kondratyevna’s betrothed, and was living there for a time without paying for board or lodging. Both mother and daughter had the greatest respect for him and looked upon him as greatly superior to themselves. Ivan knocked, and, on the door being opened, went straight into the passage. By Marya Kondratyevna’s directions he went straight to the better room on the left, occupied by Smerdyakov. There was a tiled stove in the room and it was extremely hot. The walls were gay with blue paper, which was a good deal used however, and in the cracks under it cockroaches swarmed in amazing numbers, so that there was a continual rustling from them. The furniture was very scanty: two benches against each wall and two chairs by the table. The table of plain wood was covered with a cloth with pink patterns on it. There was a pot of geranium on each of the two little windows. In the corner there was a case of ikons. On the table stood a little copper samovar with many dents in it, and a tray with two cups. But Smerdyakov had finished tea and the samovar was out. He was sitting at the table on a bench. He was looking at an exercise‐book and slowly writing with a pen. There was a bottle of ink by him and a flat iron candlestick, but with a composite candle. Ivan saw at once from Smerdyakov’s face that he had completely recovered from his illness. His face was fresher, fuller, his hair stood up jauntily in front, and was plastered down at the sides. He was sitting in a parti‐colored, wadded dressing‐gown, rather dirty and frayed, however. He had spectacles on his nose, which Ivan had never seen him wearing before. This trifling circumstance suddenly redoubled Ivan’s anger: “A creature like that and wearing spectacles!” Smerdyakov slowly raised his head and looked intently at his visitor through his spectacles; then he slowly took them off and rose from the bench, but by no means respectfully, almost lazily, doing the least possible required by common civility. All this struck Ivan instantly; he took it all in and noted it at once—most of all the look in Smerdyakov’s eyes, positively malicious, churlish and haughty. “What do you want to intrude for?” it seemed to say; “we settled everything then; why have you come again?” Ivan could scarcely control himself.
– Жарко у тебя. – сказал он, еще стоя, и расстегнул пальто.“It’s hot here,” he said, still standing, and unbuttoned his overcoat.
– Снимите-с. – позволил Смердяков.“Take off your coat,” Smerdyakov conceded.
Иван Федорович снял пальто и бросил его на лавку, дрожащими руками взял стул, быстро придвинул его к столу и сел. Смердяков успел опуститься на свою лавку раньше его.Ivan took off his coat and threw it on a bench with trembling hands. He took a chair, moved it quickly to the table and sat down. Smerdyakov managed to sit down on his bench before him.
– Во-первых, одни ли мы? – строго и стремительно спросил Иван Федорович. – Не услышат нас оттуда?“To begin with, are we alone?” Ivan asked sternly and impulsively. “Can they overhear us in there?”
– Никто ничего не услышит-с. Сами видели: сени.“No one can hear anything. You’ve seen for yourself: there’s a passage.”
– Слушай, голубчик: что ты такое тогда сморозил, когда я уходил от тебя из больницы, что если я промолчу о том, что ты мастер представляться в падучей, то и ты де не объявишь всего следователю о нашем разговоре с тобой у ворот? что это такое всего? что ты мог тогда разуметь? Угрожал ты мне что ли? Что я в союз что ли в какой с тобою вступал, боюсь тебя что ли?“Listen, my good fellow; what was that you babbled, as I was leaving the hospital, that if I said nothing about your faculty of shamming fits, you wouldn’t tell the investigating lawyer all our conversation at the gate? What do you mean by all? What could you mean by it? Were you threatening me? Have I entered into some sort of compact with you? Do you suppose I am afraid of you?”
Иван Федорович проговорил это совсем в ярости, видимо и нарочно давая знать, что презирает всякий обиняк и всякий подход и играет в открытую. Глаза Смердякова злобно сверкнули, левый глазок замигал, и он тотчас же, хотя по обычаю своему сдержанно и мерно, дал и свой ответ: “Хочешь дескать на чистоту, так вот тебе и эта самая чистота”:Ivan said this in a perfect fury, giving him to understand with obvious intention that he scorned any subterfuge or indirectness and meant to show his cards. Smerdyakov’s eyes gleamed resentfully, his left eye winked, and he at once gave his answer, with his habitual composure and deliberation. “You want to have everything above‐board; very well, you shall have it,” he seemed to say.
– А то самое я тогда разумел и для того я тогда это произносил, что вы, знамши наперед про это убивство родного родителя вашего, в жертву его тогда оставили, и чтобы не заключили после сего люди чего дурного об ваших чувствах, а может и об чем ином прочем. – вот что тогда обещался я начальству не объявлять.“This is what I meant then, and this is why I said that, that you, knowing beforehand of this murder of your own parent, left him to his fate, and that people mightn’t after that conclude any evil about your feelings and perhaps of something else, too—that’s what I promised not to tell the authorities.”
< < < > > >
Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение
https://www.Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.

Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles