Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky Bilingual Book Russian/English Page 31

Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.

This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.

Help us, buy us a cup of coffee
Aidez-nous en nous offrant une tasse de café

Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского

Братья Карамазовы. Роман Федора ДостоевскогоThe Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.Part IV
КНИГА ОДИННАДЦАТАЯ.Book XI
< < <> > >
Глава VIIChapter VII
Проговорил Смердяков хоть и не спеша и обладая собою повидимому, но уж в голосе его даже послышалось нечто твердое и настойчивое, злобное и нагло-вызывающее. Дерзко уставился он в Ивана Федоровича, а у того в первую минуту даже в глазах зарябило:Though Smerdyakov spoke without haste and obviously controlling himself, yet there was something in his voice, determined and emphatic, resentful and insolently defiant. He stared impudently at Ivan. A mist passed before Ivan’s eyes for the first moment.
– Как? Что? Да ты в уме, али нет?“How? What? Are you out of your mind?”
– Совершенно в полном своем уме-с.“I’m perfectly in possession of all my faculties.”
– Да разве я знал тогда про убийство? – вскричал наконец Иван Федорович и крепко стукнул кулаком по столу. – Что значит: “об чем ином прочем?” – говори, подлец!“Do you suppose I knew of the murder?” Ivan cried at last, and he brought his fist violently on the table. “What do you mean by ‘something else, too’? Speak, scoundrel!”
Смердяков молчал и все тем же наглым взглядом продолжал осматривать Ивана Федоровича.Smerdyakov was silent and still scanned Ivan with the same insolent stare.
– Говори, смердящая шельма, об чем “ином прочем”? – завопил тот.“Speak, you stinking rogue, what is that ‘something else, too’?”
– А об том “ином прочем” я сею минутой разумел, что вы пожалуй и сами очень желали тогда смерти родителя вашего.“The ‘something else’ I meant was that you probably, too, were very desirous of your parent’s death.”
Akirill.com
Иван Федорович вскочил и изо всей силы ударил его кулаком в плечо, так что тот откачнулся к стене. В один миг все лицо его облилось слезами, и проговорив: “Стыдно, сударь, слабого человека бить!” он вдруг закрыл глаза своим бумажным с синими клеточками и совершенно засморканным носовым платком и погрузился в тихий слезный плач. Прошло с минуту.Ivan jumped up and struck him with all his might on the shoulder, so that he fell back against the wall. In an instant his face was bathed in tears. Saying, “It’s a shame, sir, to strike a sick man,” he dried his eyes with a very dirty blue check handkerchief and sank into quiet weeping. A minute passed.
– Довольно! перестань! – повелительно сказал наконец Иван Федорович, садясь опять на стул. – Не выводи меня из последнего терпения!“That’s enough! Leave off,” Ivan said peremptorily, sitting down again. “Don’t put me out of all patience.”
Смердяков отнял от глаз свою тряпочку. Всякая черточка его сморщенного лица выражала только что перенесенную обиду.Smerdyakov took the rag from his eyes. Every line of his puckered face reflected the insult he had just received.
– Так ты, подлец, подумал тогда, что я за одно с Дмитрием хочу отца убить?“So you thought then, you scoundrel, that together with Dmitri I meant to kill my father?”
– Мыслей ваших я тогдашних не знал-с, – обиженно проговорил Смердяков, – а потому и остановил вас тогда, как вы входили в ворота, чтобы вас на этом самом пункте испытать-с.“I didn’t know what thoughts were in your mind then,” said Smerdyakov resentfully; “and so I stopped you then at the gate to sound you on that very point.”
– Что испытать? что?“To sound what, what?”
– А вот именно это самое обстоятельство: хочется иль не хочется вам, чтобы ваш родитель был поскорее убит?“Why, that very circumstance, whether you wanted your father to be murdered or not.”
Всего более возмущал Ивана Федоровича этот настойчивый наглый тон, от которого упорно не хотел отступить Смердяков.What infuriated Ivan more than anything was the aggressive, insolent tone to which Smerdyakov persistently adhered.
– Это ты его убил! – воскликнул он вдруг. Смердяков презрительно усмехнулся.“It was you murdered him?” he cried suddenly.
Smerdyakov smiled contemptuously.
– Что не я убил, это вы знаете сами доподлинно. И думал я, что умному человеку и говорить о сем больше нечего.“You know of yourself, for a fact, that it wasn’t I murdered him. And I should have thought that there was no need for a sensible man to speak of it again.”
– Но почему, почему у тебя явилось тогда такое на меня подозрение?“But why, why had you such a suspicion about me at the time?”
– Как уже известно вам, от единого страху-с. Ибо в таком был тогда положении, что, в страхе сотрясаясь, всех подозревал. Вас тоже положил испытать-с, ибо если и вы, думаю, того же самого желаете, что и братец ваш, то и конец тогда всякому этому делу, а я сам пропаду заодно как муха.“As you know already, it was simply from fear. For I was in such a position, shaking with fear, that I suspected every one. I resolved to sound you, too, for I thought if you wanted the same as your brother, then the business was as good as settled and I should be crushed like a fly, too.”
– Слушай, ты две недели назад не то говорил.“Look here, you didn’t say that a fortnight ago.”
– То же самое и в больнице, говоря с вами, разумел, а только полагал, что вы и без лишних слов поймете, и прямого разговора не желаете сами, как самый умный человек-с.“I meant the same when I talked to you in the hospital, only I thought you’d understand without wasting words, and that being such a sensible man you wouldn’t care to talk of it openly.”
– Ишь ведь! Но отвечай, отвечай, я настаиваю: с чего именно, чем именно я мог вселить тогда в твою подлую душу такое низкое для меня подозрение?“What next! Come answer, answer, I insist: what was it … what could I have done to put such a degrading suspicion into your mean soul?”
– Чтоб убить – это вы сами ни за что не могли-с, да и не хотели, а чтобы хотеть, чтобы другой кто убил, это вы хотели.“As for the murder, you couldn’t have done that and didn’t want to, but as for wanting some one else to do it, that was just what you did want.”
– И как спокойно, как спокойно ведь говорит! Да с чего мне хотеть, на кой ляд мне было хотеть?“And how coolly, how coolly he speaks! But why should I have wanted it; what grounds had I for wanting it?”
– Как это так на кой ляд-с? А наследство-то-с? – ядовито и как-то даже отмстительно подхватил Смердяков: – Ведь вам тогда после родителя вашего на каждого из трех братцев без малого по сорока тысяч могло придтись, а может и того больше-с, а женись тогда Федор Павлович на этой самой госпоже-с, Аграфене Александровне, так уж та весь бы капитал тотчас же после венца на себя перевела, ибо оне очень не глупые-с, так что вам всем троим братцам и двух рублей не досталось бы после родителя. А много ль тогда до венца-то оставалось? Один волосок-с: стоило этой барыне вот так только мизинчиком пред ними сделать, и они бы тотчас в церковь за ними высуня язык побежали.“What grounds had you? What about the inheritance?” said Smerdyakov sarcastically, and, as it were, vindictively. “Why, after your parent’s death there was at least forty thousand to come to each of you, and very likely more, but if Fyodor Pavlovitch got married then to that lady, Agrafena Alexandrovna, she would have had all his capital made over to her directly after the wedding, for she’s plenty of sense, so that your parent would not have left you two roubles between the three of you. And were they far from a wedding, either? Not a hair’s‐breadth: that lady had only to lift her little finger and he would have run after her to church, with his tongue out.”
Иван Федорович со страданием сдержал себя.Ivan restrained himself with painful effort.
– Хорошо, – проговорил он наконец, – ты видишь, я не вскочил, не избил тебя, не убил тебя. Говори дальше; стало быть я по твоему брата Дмитрия к тому и предназначал, на него и рассчитывал?“Very good,” he commented at last. “You see, I haven’t jumped up, I haven’t knocked you down, I haven’t killed you. Speak on. So, according to you, I had fixed on Dmitri to do it; I was reckoning on him?”
– Как же вам на них не рассчитывать было-с; ведь убей они, то тогда всех прав дворянства лишатся, чинов и имущества, и в ссылку пойдут-с. Так ведь тогда ихняя часть-с после родителя вам с братцем Алексеем Федоровичем останется, поровну-с, значит уже не по сороку, а по шестидесяти тысяч вам пришлось бы каждому-с. Это вы на Дмитрия Федоровича беспременно тогда рассчитывали!“How could you help reckoning on him? If he killed him, then he would lose all the rights of a nobleman, his rank and property, and would go off to exile; so his share of the inheritance would come to you and your brother Alexey Fyodorovitch in equal parts; so you’d each have not forty, but sixty thousand each. There’s not a doubt you did reckon on Dmitri Fyodorovitch.”
– Ну терплю же я от тебя! Слушай, негодяй: если б я и рассчитывал тогда на кого-нибудь, так уж конечно бы на тебя, а не на Дмитрия, и, клянусь, предчувствовал даже от тебя какой-нибудь мерзости… тогда… я помню мое впечатление!“What I put up with from you! Listen, scoundrel, if I had reckoned on any one then, it would have been on you, not on Dmitri, and I swear I did expect some wickedness from you … at the time…. I remember my impression!”
– И я тоже подумал тогда, минутку одну, что и на меня тоже рассчитываете, – насмешливо осклабился Смердяков, – так что тем самым еще более тогда себя предо мной обличили, ибо если предчувствовали на меня и в то же самое время уезжали, значит мне тем самым точно как бы сказали: это ты можешь убить родителя, я не препятствую.“I thought, too, for a minute, at the time, that you were reckoning on me as well,” said Smerdyakov, with a sarcastic grin. “So that it was just by that more than anything you showed me what was in your mind. For if you had a foreboding about me and yet went away, you as good as said to me, ‘You can murder my parent, I won’t hinder you!’ ”
– Подлец! Ты так понял?“You scoundrel! So that’s how you understood it!”
– А все чрез эту самую Чермашню-с. Помилосердуйте! Собираетесь в Москву, и на все просьбы родителя ехать в Чермашню отказались-с! И по одному только глупому моему слову вдруг согласились-с! И на что вам было тогда соглашаться на эту Чермашню? Коли не в Москву, а поехали в Чермашню без причины, по единому моему слову, то стало быть чего-либо от меня ожидали.“It was all that going to Tchermashnya. Why! You were meaning to go to Moscow and refused all your father’s entreaties to go to Tchermashnya—and simply at a foolish word from me you consented at once! What reason had you to consent to Tchermashnya? Since you went to Tchermashnya with no reason, simply at my word, it shows that you must have expected something from me.”
– Нет, клянусь, нет! – завопил скрежеща зубами Иван.“No, I swear I didn’t!” shouted Ivan, grinding his teeth.
– Как же это нет-с? Следовало, напротив, за такие мои тогдашние слова вам, сыну родителя вашего, меня первым делом в часть представить и выдрать-с… по крайности по мордасам тут же на месте отколотить, а вы, помилуйте-с, напротив, ни мало не рассердимшись, тотчас дружелюбно исполняете в точности по моему весьма глупому слову-с и едете, что было вовсе нелепо-с, ибо вам следовало оставаться, чтобы хранить жизнь родителя… Как же мне было не заключить?“You didn’t? Then you ought, as your father’s son, to have had me taken to the lock‐up and thrashed at once for my words then … or at least, to have given me a punch in the face on the spot, but you were not a bit angry, if you please, and at once in a friendly way acted on my foolish word and went away, which was utterly absurd, for you ought to have stayed to save your parent’s life. How could I help drawing my conclusions?”
Иван сидел насупившись, конвульсивно опершись обоими кулаками в свои колена.Ivan sat scowling, both his fists convulsively pressed on his knees.
– Да, жаль, что не отколотил тебя по мордасам, – горько усмехнулся он. – В часть тогда тебя тащить нельзя было: кто ж бы мне поверил и на что я мог указать, ну а по мордасам… ух, жаль не догадался; хоть и запрещены мордасы, а сделал бы я из твоей хари кашу.“Yes, I am sorry I didn’t punch you in the face,” he said with a bitter smile. “I couldn’t have taken you to the lock‐up just then. Who would have believed me and what charge could I bring against you? But the punch in the face … oh, I’m sorry I didn’t think of it. Though blows are forbidden, I should have pounded your ugly face to a jelly.”
Смердяков почти с наслаждением смотрел на него.Smerdyakov looked at him almost with relish.
– В обыкновенных случаях жизни, – проговорил он тем самодовольно-доктринерским тоном, с которым спорил некогда с Григорием Васильевичем о вере и дразнил его, стоя за столом Федора Павловича, – в обыкновенных случаях жизни мордасы ноне действительно запрещены по закону, и все перестали бить-с, ну, а в отличительных случаях жизни, так не то что у нас, а и на всем свете, будь хоша бы самая полная французская республика, все одно продолжают бить как и при Адаме и Еве-с, да и никогда того не перестанут-с, а вы и в отличительном случае тогда не посмели-с.“In the ordinary occasions of life,” he said in the same complacent and sententious tone in which he had taunted Grigory and argued with him about religion at Fyodor Pavlovitch’s table, “in the ordinary occasions of life, blows on the face are forbidden nowadays by law, and people have given them up, but in exceptional occasions of life people still fly to blows, not only among us but all over the world, be it even the fullest Republic of France, just as in the time of Adam and Eve, and they never will leave off, but you, even in an exceptional case, did not dare.”
– Что это ты французские вокабулы учишь? – кивнул Иван на тетрадку, лежавшую на столе.“What are you learning French words for?” Ivan nodded towards the exercise‐book lying on the table.
– А почему же бы мне их не учить-с, чтобы тем образованию моему способствовать, думая, что и самому мне когда в тех счастливых местах Европы может придется быть.“Why shouldn’t I learn them so as to improve my education, supposing that I may myself chance to go some day to those happy parts of Europe?”
– Слушай, изверг, – засверкал глазами Иван и весь затрясся, – я не боюсь твоих обвинений, показывай на меня что хочешь, и если не избил тебя сейчас до смерти, то единственно потому, что подозреваю тебя в этом преступлении и притяну к суду. Я еще тебя обнаружу!“Listen, monster.” Ivan’s eyes flashed and he trembled all over. “I am not afraid of your accusations; you can say what you like about me, and if I don’t beat you to death, it’s simply because I suspect you of that crime and I’ll drag you to justice. I’ll unmask you.”
– А по-моему лучше молчите-с. Ибо что можете вы на меня объявить в моей совершенной невинности, и кто вам поверит? А только если начнете, то и я все расскажу-с, ибо как же бы мне не защитить себя?“To my thinking, you’d better keep quiet, for what can you accuse me of, considering my absolute innocence? and who would believe you? Only if you begin, I shall tell everything, too, for I must defend myself.”
– Ты думаешь, я тебя теперь боюсь?“Do you think I am afraid of you now?”
– Пусть этим всем моим словам, что вам теперь говорил, в суде не поверят-с, зато в публике поверят-с, и вам стыдно станет-с.“If the court doesn’t believe all I’ve said to you just now, the public will, and you will be ashamed.”
– Это значит опять-таки что: “с умным человеком и поговорить любопытно”, – а? – проскрежетал Иван.“That’s as much as to say, ‘It’s always worth while speaking to a sensible man,’ eh?” snarled Ivan.
– В самую точку изволили-с. Умным и будьте-с.“You hit the mark, indeed. And you’d better be sensible.”
Иван Федорович встал, весь дрожа от негодования, надел пальто и, не отвечая более Смердякову, даже не глядя на него, быстро вышел из избы. Свежий вечерний воздух освежил его. На небе ярко светила луна. Страшный кошмар мыслей и ощущений кипел в его душе. “Идти объявить сейчас на Смердякова? Но что же объявить: он все-таки невинен. Он, напротив, меня же обвинит. В самом деле, для чего я тогда поехал в Чермашню? Для чего, для чего? спрашивал Иван Федорович. Да, конечно, я чего-то ожидал, и он прав…” И ему опять в сотый раз припомнилось, как он в последнюю ночь у отца подслушивал к нему с лестницы, но с таким уже страданием теперь припомнилось, что он даже остановился на месте как пронзенный: “Да, я этого тогда ждал, это правда! Я хотел, я именно хотел убийства! Хотел ли я убийства, хотел ли?.. Надо убить Смердякова!.. Если я не смею теперь убить Смердякова, то не стоит и жить!..” Иван Федорович, не заходя домой, прошел тогда прямо к Катерине Ивановне и испугал ее своим появлением; он был как безумный. Он передал ей весь свой разговор со Смердяковым, весь до черточки. Он не мог успокоиться, сколько та ни уговаривала его, все ходил по комнате и говорил отрывисто, странно. Наконец сел, облокотился на стол, упер голову в обе руки и вымолвил странный афоризм:Ivan got up, shaking all over with indignation, put on his coat, and without replying further to Smerdyakov, without even looking at him, walked quickly out of the cottage. The cool evening air refreshed him. There was a bright moon in the sky. A nightmare of ideas and sensations filled his soul. “Shall I go at once and give information against Smerdyakov? But what information can I give? He is not guilty, anyway. On the contrary, he’ll accuse me. And in fact, why did I set off for Tchermashnya then? What for? What for?” Ivan asked himself. “Yes, of course, I was expecting something and he is right….” And he remembered for the hundredth time how, on the last night in his father’s house, he had listened on the stairs. But he remembered it now with such anguish that he stood still on the spot as though he had been stabbed. “Yes, I expected it then, that’s true! I wanted the murder, I did want the murder! Did I want the murder? Did I want it? I must kill Smerdyakov! If I don’t dare kill Smerdyakov now, life is not worth living!” Ivan did not go home, but went straight to Katerina Ivanovna and alarmed her by his appearance. He was like a madman. He repeated all his conversation with Smerdyakov, every syllable of it. He couldn’t be calmed, however much she tried to soothe him: he kept walking about the room, speaking strangely, disconnectedly. At last he sat down, put his elbows on the table, leaned his head on his hands and pronounced this strange sentence:
– Если б убил не Дмитрий, а Смердяков, то конечно я тогда с ним солидарен, ибо я подбивал его. Подбивал ли я его – еще не знаю. Но если только он убил, а не Дмитрий, то конечно убийца и я.“If it’s not Dmitri, but Smerdyakov who’s the murderer, I share his guilt, for I put him up to it. Whether I did, I don’t know yet. But if he is the murderer, and not Dmitri, then, of course, I am the murderer, too.”
Выслушав это, Катерина Ивановна молча встала с места, пошла к своему письменному столу, отперла стоявшую на нем шкатулку, вынула какую-то бумажку и положила ее пред Иваном. Эта бумажка была тот самый документ, о котором Иван Федорович потом объявил Алеше, как о “математическом доказательстве”, что убил отца брат Дмитрий. Это было письмо, написанное Митей в пьяном виде к Катерине Ивановне, в тот самый вечер, когда он встретился в поле с Алешей, уходившим в монастырь, после сцены в доме Катерины Ивановны, когда ее оскорбила Грушенька. Тогда, расставшись с Алешей, Митя бросился было к Грушеньке; неизвестно, видел ли ее, но к ночи очутился в трактире “Столичный город”, где как следует и напился. Пьяный он потребовал перо и бумагу и начертал важный на себя документ. Это было исступленное, многоречивое и бессвязное письмо, именно “пьяное”. Похоже было на то, когда пьяный человек, воротясь домой, начинает с необычайным жаром рассказывать жене или кому из домашних, как его сейчас оскорбили, какой подлец его оскорбитель, какой он сам, напротив, прекрасный человек и как он тому подлецу задаст – и все это длинно-длинно, бессвязно и возбужденно, со стуком кулаками по столу, с пьяными слезами. Бумага для письма, которую ему подали в трактире, была грязненький клочек обыкновенной письменной бумаги, плохого сорта и на обратной стороне которого был написан какой-то счет. Пьяному многоречию очевидно не достало места, и Митя уписал не только все поля, но даже последние строчки были написаны накрест уже по написанному. Письмо было следующего содержания: “Роковая Катя! завтра достану деньги и отдам тебе твои три тысячи, и прощай – великого гнева женщина, но прощай и любовь моя! Кончим! Завтра буду доставать у всех людей, а не достану у людей, то даю тебе честное слово, пойду к отцу и проломлю ему голову и возьму у него под подушкой, только бы уехал Иван. В каторгу пойду, а три тысячи отдам. А сама прощай. Кланяюсь до земли, ибо пред тобой подлец. Прости меня. Нет, лучше не прощай: легче и мне и тебе! Лучше в каторгу, чем твоя любовь, ибо другую люблю, а ее слишком сегодня узнала, как же ты можешь простить? Убью вора моего! От всех вас уйду на Восток, чтоб никого не знать. Ее тоже, ибо не ты одна мучительница, а и она. Прощай!When Katerina Ivanovna heard that, she got up from her seat without a word, went to her writing‐table, opened a box standing on it, took out a sheet of paper and laid it before Ivan. This was the document of which Ivan spoke to Alyosha later on as a “conclusive proof” that Dmitri had killed his father. It was the letter written by Mitya to Katerina Ivanovna when he was drunk, on the very evening he met Alyosha at the crossroads on the way to the monastery, after the scene at Katerina Ivanovna’s, when Grushenka had insulted her. Then, parting from Alyosha, Mitya had rushed to Grushenka. I don’t know whether he saw her, but in the evening he was at the “Metropolis,” where he got thoroughly drunk. Then he asked for pen and paper and wrote a document of weighty consequences to himself. It was a wordy, disconnected, frantic letter, a drunken letter in fact. It was like the talk of a drunken man, who, on his return home, begins with extraordinary heat telling his wife or one of his household how he has just been insulted, what a rascal had just insulted him, what a fine fellow he is on the other hand, and how he will pay that scoundrel out; and all that at great length, with great excitement and incoherence, with drunken tears and blows on the table. The letter was written on a dirty piece of ordinary paper of the cheapest kind. It had been provided by the tavern and there were figures scrawled on the back of it. There was evidently not space enough for his drunken verbosity and Mitya not only filled the margins but had written the last line right across the rest. The letter ran as follows:
FATAL KATYA: To‐morrow I will get the money and repay your three thousand and farewell, woman of great wrath, but farewell, too, my love! Let us make an end! To‐morrow I shall try and get it from every one, and if I can’t borrow it, I give you my word of honor I shall go to my father and break his skull and take the money from under the pillow, if only Ivan has gone. If I have to go to Siberia for it, I’ll give you back your three thousand. And farewell. I bow down to the ground before you, for I’ve been a scoundrel to you. Forgive me! No, better not forgive me, you’ll be happier and so shall I! Better Siberia than your love, for I love another woman and you got to know her too well to‐day, so how can you forgive? I will murder the man who’s robbed me! I’ll leave you all and go to the East so as to see no one again. Not her either, for you are not my only tormentress; she is too. Farewell!
“Р. S. Проклятие пишу, а тебя обожаю! Слышу в груди моей. Осталась струна и звенит. Лучше сердце пополам! Убью себя, а сначала все-таки пса. Вырву у него три и брошу тебе. Хоть подлец пред тобой, а не вор! Жди трех тысяч. У пса под тюфяком, розовая ленточка. Не я вор, а вора моего убью. Катя, не гляди презрительно: Дмитрий не вор, а убийца! Отца убил и себя погубил, чтобы стоять и гордости твоей не выносить. И тебя не любить.   P.S.—I write my curse, but I adore you! I hear it in my heart. One string is left, and it vibrates. Better tear my heart in two! I shall kill myself, but first of all that cur. I shall tear three thousand from him and fling it to you. Though I’ve been a scoundrel to you, I am not a thief! You can expect three thousand. The cur keeps it under his mattress, in pink ribbon. I am not a thief, but I’ll murder my thief. Katya, don’t look disdainful. Dmitri is not a thief! but a murderer! He has murdered his father and ruined himself to hold his ground, rather than endure your pride. And he doesn’t love you.
“PP. S. Ноги твои целую, прощай! P.P.S.—I kiss your feet, farewell!
“PP. SS. Катя, моли бога, чтобы дали люди деньги. Тогда не буду в крови, а не дадут – в крови! Убей меня!P.P.P.S.—Katya, pray to God that some one’ll give me the money. Then I shall not be steeped in gore, and if no one does—I shall! Kill me!
“Раб и враг “Д. Карамазов”.Your slave and enemy,
D. KARAMAZOV.
Когда Иван прочел “документ”, то встал убежденный. Значит убил брат, а не Смердяков. Не Смердяков, то стало быть и не он, Иван. Письмо это вдруг получило в глазах его смысл математический. Никаких сомнений в виновности Мити быть для него не могло уже более. Кстати, подозрения о том, что Митя мог убить вместе со Смердяковым, у Ивана никогда не было, да это не вязалось и с фактами. Иван был вполне успокоен. На Другое утро он лишь с презрением вспоминал о Смердякове и о насмешках его. Чрез несколько дней даже удивлялся, как мог он так мучительно обидеться его подозрениями. Он решился презреть его и забыть. Так прошел месяц. О Смердякове он не расспрашивал больше ни у кого, но слышал мельком, раза два, что тот очень болен и не в своем рассудке. “Кончит сумасшествием”, сказал раз прочего молодой врач Варвинский, и Иван это запомнил. В последнюю неделю этого месяца Иван сам начал чувствовать себя очень худо. С приехавшим пред самым судом доктором из Москвы, которого выписала Катерина Ивановна, он уже ходил советоваться. И именно в это же время отношения его к Катерине Ивановне обострились до крайней степени. Это были какие-то два влюбленные друг в друга врага. Возвраты Катерины Ивановны к Мите, мгновенные, но сильные, уже приводили Ивана в совершенное исступление. Странно, что до самой последней сцены, описанной нами у Катерины Ивановны, когда пришел к ней от Мити Алеша, он, Иван, не слыхал от нее ни разу во весь месяц сомнений в виновности Мити, несмотря на все ее “возвраты” к нему, которые он так ненавидел. Замечательно еще и то, что он. чувствуя, что ненавидит Митю с каждым днем все больше и больше, понимал в то же время, что не за “возвраты” к нему Кати ненавидел его, а именно за то, что он убил отца. Он чувствовал и сознавал это сам вполне. Тем не менее дней за десять пред судом он ходил к Мите и предложил ему план бегства – план, очевидно, еще задолго задуманный. Тут, кроме главной причины, побудившей его к такому шагу, виновата была и некоторая незаживавшая в сердце его царапина от одного словечка Смердякова, что будто бы ему, Ивану, выгодно, чтоб обвинили брата, ибо сумма по наследству от отца возвысится тогда для него с Алешей с сорока на шестьдесят тысяч. Он решился пожертвовать тридцатью тысячами с одной своей стороны, чтобы устроить побег Мити. Возвращаясь тогда от него, он был страшно грустен и смущен: ему вдруг начало чувствоваться, что он хочет побега не для того только, чтобы пожертвовать на это тридцать тысяч и заживить царапину, а и почему-то другому. “Потому ли, что в душе и я такой же убийца?” спросил было он себя. Что-то отдаленное, но жгучее язвило его душу. Главное же, во весь этот месяц страшно страдала его гордость, но об этом потом… Взявшись за звонок своей квартиры после разговора с Алешей и порешив вдруг идти к Смердякову, Иван Федорович повиновался одному особливому, внезапно вскипевшему в груди его негодованию. Он вдруг вспомнил, как Катерина Ивановна сейчас только воскликнула ему при Алеше: “Это ты, только ты один уверил меня, что он (то-есть Митя) убийца!” Вспомнив это, Иван даже остолбенел: никогда в жизни не уверял он ее, что убийца Митя, напротив, еще себя подозревал тогда пред нею, когда воротился от Смердякова. Напротив, это она, она ему выложила тогда “документ” и доказала виновность брата! И вдруг она же теперь восклицает: “Я сама была у Смердякова!” Когда была? Иван ничего не знал об этом. Значит она совсем не так уверена в виновности Мити! И что мог ей сказать Смердяков? Что, что именно он ей сказал? Страшный гнев загорелся в его сердце. Он не понимал, как мог он полчаса назад пропустить ей эти слова и не закричать тогда же. Он бросил звонок и пустился к Смердякову. “Я убью его может быть в этот раз”, подумал он дорогой.When Ivan read this “document” he was convinced. So then it was his brother, not Smerdyakov. And if not Smerdyakov, then not he, Ivan. This letter at once assumed in his eyes the aspect of a logical proof. There could be no longer the slightest doubt of Mitya’s guilt. The suspicion never occurred to Ivan, by the way, that Mitya might have committed the murder in conjunction with Smerdyakov, and, indeed, such a theory did not fit in with the facts. Ivan was completely reassured. The next morning he only thought of Smerdyakov and his gibes with contempt. A few days later he positively wondered how he could have been so horribly distressed at his suspicions. He resolved to dismiss him with contempt and forget him. So passed a month. He made no further inquiry about Smerdyakov, but twice he happened to hear that he was very ill and out of his mind. “He’ll end in madness,” the young doctor Varvinsky observed about him, and Ivan remembered this. During the last week of that month Ivan himself began to feel very ill. He went to consult the Moscow doctor who had been sent for by Katerina Ivanovna just before the trial. And just at that time his relations with Katerina Ivanovna became acutely strained. They were like two enemies in love with one another. Katerina Ivanovna’s “returns” to Mitya, that is, her brief but violent revulsions of feeling in his favor, drove Ivan to perfect frenzy. Strange to say, until that last scene described above, when Alyosha came from Mitya to Katerina Ivanovna, Ivan had never once, during that month, heard her express a doubt of Mitya’s guilt, in spite of those “returns” that were so hateful to him. It is remarkable, too, that while he felt that he hated Mitya more and more every day, he realized that it was not on account of Katya’s “returns” that he hated him, but just because he was the murderer of his father. He was conscious of this and fully recognized it to himself.
Nevertheless, he went to see Mitya ten days before the trial and proposed to him a plan of escape—a plan he had obviously thought over a long time. He was partly impelled to do this by a sore place still left in his heart from a phrase of Smerdyakov’s, that it was to his, Ivan’s, advantage that his brother should be convicted, as that would increase his inheritance and Alyosha’s from forty to sixty thousand roubles. He determined to sacrifice thirty thousand on arranging Mitya’s escape. On his return from seeing him, he was very mournful and dispirited; he suddenly began to feel that he was anxious for Mitya’s escape, not only to heal that sore place by sacrificing thirty thousand, but for another reason. “Is it because I am as much a murderer at heart?” he asked himself. Something very deep down seemed burning and rankling in his soul. His pride above all suffered cruelly all that month. But of that later….
When, after his conversation with Alyosha, Ivan suddenly decided with his hand on the bell of his lodging to go to Smerdyakov, he obeyed a sudden and peculiar impulse of indignation. He suddenly remembered how Katerina Ivanovna had only just cried out to him in Alyosha’s presence: “It was you, you, persuaded me of his” (that is, Mitya’s) “guilt!” Ivan was thunderstruck when he recalled it. He had never once tried to persuade her that Mitya was the murderer; on the contrary, he had suspected himself in her presence, that time when he came back from Smerdyakov. It was she, she, who had produced that “document” and proved his brother’s guilt. And now she suddenly exclaimed: “I’ve been at Smerdyakov’s myself!” When had she been there? Ivan had known nothing of it. So she was not at all so sure of Mitya’s guilt! And what could Smerdyakov have told her? What, what, had he said to her? His heart burned with violent anger. He could not understand how he could, half an hour before, have let those words pass and not have cried out at the moment. He let go of the bell and rushed off to Smerdyakov. “I shall kill him, perhaps, this time,” he thought on the way.
VIII. ТРЕТЬЕ И ПОСЛЕДНЕЕ СВИДАНИЕ СО СМЕРДЯКОВЫМ.Chapter VIII. The Third And Last Interview With Smerdyakov
Еще на полпути поднялся острый, сухой ветер, такой же как был в этот день рано утром, и посыпал мелкий, густой, сухой снег. Он падал на землю, не прилипая к ней, ветер крутил его, и вскоре поднялась совершенная метель. В той части города, где жил Смердяков, у нас почти и нет фонарей. Иван Федорович шагал во мраке, не замечая метели, инстинктивно разбирая дорогу. У него болела голова и мучительно стучало в висках. В кистях рук, он чувствовал это, были судороги. Несколько не доходя до домишка Марьи Кондратьевны, Иван Федорович вдруг повстречал одинокого пьяного, маленького ростом мужиченка, в заплатанном зипунишке, шагавшего зигзагами, ворчавшего и бранившегося и вдруг бросавшего браниться и начинавшего сиплым пьяным голосом песню:
Akirill.com
When he was half‐way there, the keen dry wind that had been blowing early that morning rose again, and a fine dry snow began falling thickly. It did not lie on the ground, but was whirled about by the wind, and soon there was a regular snowstorm. There were scarcely any lamp‐posts in the part of the town where Smerdyakov lived. Ivan strode alone in the darkness, unconscious of the storm, instinctively picking out his way. His head ached and there was a painful throbbing in his temples. He felt that his hands were twitching convulsively. Not far from Marya Kondratyevna’s cottage, Ivan suddenly came upon a solitary drunken little peasant. He was wearing a coarse and patched coat, and was walking in zigzags, grumbling and swearing to himself. Then suddenly he would begin singing in a husky drunken voice:
“Ах поехал Ванька в Питер,“Ach, Vanka’s gone to Petersburg;
Я не буду его ждать!” Но он все прерывал на этой второй строчке и опять начинал кого-то бранить, затем опять вдруг затягивал ту же песню. Иван Федорович давно уже чувствовал страшную к нему ненависть, об нем еще совсем не думая, и вдруг его осмыслил. Тотчас же ему неотразимо захотелось пришибить сверху кулаком мужиченку. Как раз в это мгновение они поверстались рядом, и мужиченко, сильно качнувшись, вдруг ударился изо всей силы об Ивана. Тот бешено оттолкнул его. Мужиченко отлетел и шлепнулся как колода об мерзлую землю, болезненно простонав только один раз: о-о! и замолк. Иван шагнул к нему. Тот лежал навзничь, совсем неподвижно, без чувств: “Замерзнет!” подумал Иван и зашагал опять к Смердякову.I won’t wait till he comes back.”
But he broke off every time at the second line and began swearing again; then he would begin the same song again. Ivan felt an intense hatred for him before he had thought about him at all. Suddenly he realized his presence and felt an irresistible impulse to knock him down. At that moment they met, and the peasant with a violent lurch fell full tilt against Ivan, who pushed him back furiously. The peasant went flying backwards and fell like a log on the frozen ground. He uttered one plaintive “O—oh!” and then was silent. Ivan stepped up to him. He was lying on his back, without movement or consciousness. “He will be frozen,” thought Ivan, and he went on his way to Smerdyakov’s.
Еще в сенях Марья Кондратьевна, выбежавшая отворить со свечкой в руках, зашептала ему, что Павел Федорович (то-есть Смердяков) оченно больны-с, не то что лежат-с, а почти как не в своем уме-с и даже чай велели убрать, пить не захотели.In the passage, Marya Kondratyevna, who ran out to open the door with a candle in her hand, whispered that Smerdyakov was very ill, “It’s not that he’s laid up, but he seems not himself, and he even told us to take the tea away; he wouldn’t have any.”
– Что ж он буянит что ли, – грубо спросил Иван Федорович.“Why, does he make a row?” asked Ivan coarsely.
– Какое, напротив, совсем тихие-с, только вы с ними не очень долго разговаривайте… – попросила Марья Кондратьевна.“Oh, dear, no, quite the contrary, he’s very quiet. Only please don’t talk to him too long,” Marya Kondratyevna begged him.
Иван Федорович отворил дверь и шагнул в избу. Натоплено было так же, как и в прежний раз, но в комнате заметны были некоторые перемены: одна из боковых лавок была вынесена и на место ее явился большой старый кожаный диван под красное дерево. На нем была постлана постель с довольно чистыми белыми подушками. На постели сидел Смердяков все в том же своем халате. Стол перенесен был пред диван, так что в комнате стало очень тесно. На столе лежала какая-то толстая в желтой обертке книга, но Смердяков не читал ее, он кажется сидел и ничего не делал. Длинным, молчаливым взглядом встретил он Ивана Федоровича и повидимому нисколько не удивился его прибытию. Он очень изменился в лице, очень похудел и пожелтел. Глаза впали, нижние веки посинели.Ivan opened the door and stepped into the room. It was over‐heated as before, but there were changes in the room. One of the benches at the side had been removed, and in its place had been put a large old mahogany leather sofa, on which a bed had been made up, with fairly clean white pillows. Smerdyakov was sitting on the sofa, wearing the same dressing‐gown. The table had been brought out in front of the sofa, so that there was hardly room to move. On the table lay a thick book in yellow cover, but Smerdyakov was not reading it. He seemed to be sitting doing nothing. He met Ivan with a slow silent gaze, and was apparently not at all surprised at his coming. There was a great change in his face; he was much thinner and sallower. His eyes were sunken and there were blue marks under them.
– Да ты и впрямь болен? – остановился Иван Федорович. – Я тебя долго не задержу и пальто даже не сниму. Где у тебя сесть-то?“Why, you really are ill?” Ivan stopped short. “I won’t keep you long, I won’t even take off my coat. Where can one sit down?”
Он зашел с другого конца стола, придвинул к столу стул и сел.He went to the other end of the table, moved up a chair and sat down on it.
– Что смотришь и молчишь? Я с одним только вопросом, и клянусь, не уйду от тебя без ответа: была у тебя барыня, Катерина Ивановна?“Why do you look at me without speaking? I’ve only come with one question, and I swear I won’t go without an answer. Has the young lady, Katerina Ivanovna, been with you?”
Смердяков длинно помолчал, попрежнему все тихо смотря на Ивана, но вдруг махнул рукой и отвернул от него лицо.Smerdyakov still remained silent, looking quietly at Ivan as before. Suddenly, with a motion of his hand, he turned his face away.
– Чего ты? – воскликнул Иван.“What’s the matter with you?” cried Ivan.
– Ничего.“Nothing.”
– Что ничего?“What do you mean by ‘nothing’?”
– Ну была, ну и все вам равно. Отстаньте-с.“Yes, she has. It’s no matter to you. Let me alone.”
– Нет не отстану! Говори, когда была?“No, I won’t let you alone. Tell me, when was she here?”
– Да я и помнить об ней забыл, – презрительно усмехнулся Смердяков, и вдруг опять, оборотя лицо к Ивану, уставился на него с каким-то исступленно-ненавистным взглядом, тем самым взглядом, каким глядел на него в то свидание, месяц назад.“Why, I’d quite forgotten about her,” said Smerdyakov, with a scornful smile, and turning his face to Ivan again, he stared at him with a look of frenzied hatred, the same look that he had fixed on him at their last interview, a month before.
– Сами кажись больны, ишь осунулись, лица на вас нет, – проговорил он Ивану.“You seem very ill yourself, your face is sunken; you don’t look like yourself,” he said to Ivan.
– Оставь мое здоровье, говори, об чем спрашивают.“Never mind my health, tell me what I ask you.”
– А чего у вас глаза пожелтели, совсем белки желтые. Мучаетесь что ли очень?“But why are your eyes so yellow? The whites are quite yellow. Are you so worried?” 
Он презрительно усмехнулся и вдруг совсем уж рассмеялся.He smiled contemptuously and suddenly laughed outright.
– Слушай, я сказал, что не уйду от тебя без ответа! – в страшном раздражении крикнул Иван.“Listen; I’ve told you I won’t go away without an answer!” Ivan cried, intensely irritated.
– Чего вы ко мне пристаете-с? Чего меня мучите? – со страданием проговорил Смердяков.“Why do you keep pestering me? Why do you torment me?” said Smerdyakov, with a look of suffering.
– Э, чорт! Мне до тебя нет и дела. Ответь на вопрос, и я тотчас уйду.“Damn it! I’ve nothing to do with you. Just answer my question and I’ll go away.”
– Нечего мне вам отвечать! – опять потупился Смердяков.“I’ve no answer to give you,” said Smerdyakov, looking down again.
– Уверяю тебя, что я заставлю тебя отвечать!“You may be sure I’ll make you answer!”
– Чего вы все беспокоитесь? – вдруг уставился на него Смердяков, но не то что с презрением, а почти с какою-то уже гадливостью, – это что суд-то завтра начнется? Так ведь ничего вам не будет, уверьтесь же наконец! Ступайте домой, ложитесь спокойно спать, ничего не опасайтесь.“Why are you so uneasy?” Smerdyakov stared at him, not simply with contempt, but almost with repulsion. “Is this because the trial begins to‐ morrow? Nothing will happen to you; can’t you believe that at last? Go home, go to bed and sleep in peace, don’t be afraid of anything.”
– Не понимаю я тебя… чего мне бояться завтра? – удивленно выговорил Иван, и вдруг в самом деле какой-то испуг холодом пахнул на его душу. Смердяков обмерил его глазами.“I don’t understand you…. What have I to be afraid of to‐morrow?” Ivan articulated in astonishment, and suddenly a chill breath of fear did in fact pass over his soul. Smerdyakov measured him with his eyes.
Akirill.com
– Не по-ни-маете? – протянул он укоризненно. – Охота же умному человеку этакую комедь из себя представлять!“You don’t understand?” he drawled reproachfully. “It’s a strange thing a sensible man should care to play such a farce!”
Иван молча глядел на него. Один уж этот неожиданный тон, совсем какой-то небывало высокомерный, с которым этот бывший его лакей обращался теперь к нему, был необычен. Такого тона все-таки не было даже и в прошлый раз.Ivan looked at him speechless. The startling, incredibly supercilious tone of this man who had once been his valet, was extraordinary in itself. He had not taken such a tone even at their last interview.
– Говорю вам, нечего вам бояться. Ничего на вас не покажу, нет улик. Ишь руки трясутся. С чего у вас пальцы-то ходят? Идите домой, не вы убили.“I tell you, you’ve nothing to be afraid of. I won’t say anything about you; there’s no proof against you. I say, how your hands are trembling! Why are your fingers moving like that? Go home, you did not murder him.”
Иван вздрогнул, ему вспомнился Алеша.Ivan started. He remembered Alyosha.
– Я знаю, что не я… – пролепетал было он.“I know it was not I,” he faltered.
– Зна-е-те? – опять подхватил Смердяков“Do you?” Smerdyakov caught him up again.
Иван вскочил и схватил его за плечо:Ivan jumped up and seized him by the shoulder.
– Говори все, гадина! говори все!“Tell me everything, you viper! Tell me everything!”
Смердяков нисколько не испугался. Он только с безумною ненавистью приковался к нему глазами:Smerdyakov was not in the least scared. He only riveted his eyes on Ivan with insane hatred.
– Ан вот вы-то и убили, коль так, – яростно прошептал он ему.“Well, it was you who murdered him, if that’s it,” he whispered furiously.
Иван опустился на стул, как бы что рассудив. Он злобно усмехнулся.Ivan sank back on his chair, as though pondering something. He laughed malignantly.
– Это ты все про тогдашнее? Про то что и в прошлый раз?“You mean my going away. What you talked about last time?”
– Да и в прошлый раз стояли предо мной и все понимали, понимаете и теперь.“You stood before me last time and understood it all, and you understand it now.”
– Понимаю только, что ты сумасшедший.“All I understand is that you are mad.”
– Не надоест же человеку! С глазу на глаз сидим, чего бы кажется друг-то друга морочить, комедь играть? Али все еще свалить на одного меня хотите, мне же в глаза? Вы убили, вы главный убивец и есть, а я только вашим приспешником был, слугой Личардой верным, и по слову вашему дело это и совершил.“Aren’t you tired of it? Here we are face to face; what’s the use of going on keeping up a farce to each other? Are you still trying to throw it all on me, to my face? You murdered him; you are the real murderer, I was only your instrument, your faithful servant, and it was following your words I did it.”
– Совершил? Да разве ты убил? – похолодел Иван. Что-то как бы сотряслось в его мозгу, и весь он задрожал мелкою холодною дрожью. Тут уж Смердяков сам удивленно посмотрел на него: вероятно его наконец поразил своею искренностью испуг Ивана.“Did it? Why, did you murder him?” Ivan turned cold.
Something seemed to give way in his brain, and he shuddered all over with a cold shiver. Then Smerdyakov himself looked at him wonderingly; probably the genuineness of Ivan’s horror struck him.
– Да неужто ж вы вправду ничего не знали? – пролепетал он недоверчиво, криво усмехаясь ему в глаза.“You don’t mean to say you really did not know?” he faltered mistrustfully, looking with a forced smile into his eyes.
Иван все глядел на него, у него как бы отнялся язык. “Ах поехал Ванька в Питер, Я не буду его ждать.” прозвенело вдруг в его голове.Ivan still gazed at him, and seemed unable to speak. Ach, Vanka’s gone to Petersburg;
I won’t wait till he comes back,
suddenly echoed in his head.
– Знаешь что: я боюсь, что ты сон, что ты призрак предо мной сидишь? – пролепетал он.“Do you know, I am afraid that you are a dream, a phantom sitting before me,” he muttered.
– Никакого тут призрака нет-с, кроме нас обоих-с, да еще некоторого третьего. Без сумления тут он теперь, третий этот, находится, между нами двумя.“There’s no phantom here, but only us two and one other. No doubt he is here, that third, between us.”
– Кто он? Кто находится? Кто третий? – испуганно проговорил Иван Федорович, озираясь кругом и поспешно ища глазами кого-то по всем углам.“Who is he? Who is here? What third person?” Ivan cried in alarm, looking about him, his eyes hastily searching in every corner.
– Третий этот – бог-с, самое это провидение-с, тут оно теперь подле нас-с, только вы не ищите его, не найдете.“That third is God Himself—Providence. He is the third beside us now. Only don’t look for Him, you won’t find Him.”
– Ты солгал, что ты убил! – бешено завопил Иван. – Ты или сумасшедший, или дразнишь меня как и в прошлый раз!“It’s a lie that you killed him!” Ivan cried madly. “You are mad, or teasing me again!”
Смердяков, как и давеча, совсем не пугаясь, все пытливо следил за ним. Все еще он никак не мог победить своей недоверчивости, все еще казалось ему, что Иван “все знает”, а только так представляется, чтоб “ему же в глаза на него одного свалить”.Smerdyakov, as before, watched him curiously, with no sign of fear. He could still scarcely get over his incredulity; he still fancied that Ivan knew everything and was trying to “throw it all on him to his face.”
– Подождите-с, – проговорил он наконец слабым голосом, и, вдруг, вытащив из-под стола свою левую ногу, начал завертывать на ней на верх панталоны. Нога оказалась в длинном белом чулке и обута в туфлю. Не торопясь Смердяков снял подвязку и запустил в чулок глубоко свои пальцы. Иван Федорович глядел на него и вдруг затрясся в конвульсивном испуге.“Wait a minute,” he said at last in a weak voice, and suddenly bringing up his left leg from under the table, he began turning up his trouser leg. He was wearing long white stockings and slippers. Slowly he took off his garter and fumbled to the bottom of his stocking. Ivan gazed at him, and suddenly shuddered in a paroxysm of terror.
– Сумасшедший! – завопил он и, быстро вскочив с места, откачнулся назад, так что стукнулся спиной об стену и как будто прилип к стене, весь вытянувшись в нитку. Он в безумном ужасе смотрел на Смердякова. Тот, ни мало не смутившись его испугом, все еще копался в чулке, как будто все силясь пальцами что-то в нем ухватить и вытащить. Наконец ухватил и стал тащить. Иван Федорович видел, что это были какие-то бумаги или какая-то пачка бумаг. Смердяков вытащил ее и положил на стол.“He’s mad!” he cried, and rapidly jumping up, he drew back, so that he knocked his back against the wall and stood up against it, stiff and straight. He looked with insane terror at Smerdyakov, who, entirely unaffected by his terror, continued fumbling in his stocking, as though he were making an effort to get hold of something with his fingers and pull it out. At last he got hold of it and began pulling it out. Ivan saw that it was a piece of paper, or perhaps a roll of papers. Smerdyakov pulled it out and laid it on the table.
– Вот-с! – сказал он тихо.“Here,” he said quietly.
– Что? – ответил трясясь Иван.“What is it?” asked Ivan, trembling.
– Извольте взглянуть-с, – так же тихо произнес Смердяков. Иван шагнул к столу, взялся было за пачку и стал ее развертывать, но вдруг отдернул пальцы как будто от прикосновения какого-то отвратительного, страшного гада.“Kindly look at it,” Smerdyakov answered, still in the same low tone. Ivan stepped up to the table, took up the roll of paper and began unfolding it, but suddenly he drew back his fingers, as though from contact with a loathsome reptile.
– Пальцы-то у вас все дрожат-с, в судороге, – заметил Смердяков и сам не спеша развернул бумагу. Под оберткой оказались три пачки сторублевых радужных кредиток.“Your hands keep twitching,” observed Smerdyakov, and he deliberately unfolded the bundle himself. Under the wrapper were three packets of hundred‐rouble notes.
– Все здесь-с, все три тысячи, хоть не считайте. Примите-с, – пригласил он Ивана, кивая на деньги. Иван опустился на стул. Он был бледен как платок.“They are all here, all the three thousand roubles; you need not count them. Take them,” Smerdyakov suggested to Ivan, nodding at the notes. Ivan sank back in his chair. He was as white as a handkerchief.
– Ты меня испугал… с этим чулком… – проговорил он, как-то странно ухмыляясь.“You frightened me … with your stocking,” he said, with a strange grin.
– Неужто же, неужто вы до сих пор не знали? – спросил еще раз Смердяков.“Can you really not have known till now?” Smerdyakov asked once more.
– Нет, не знал. Я все на Дмитрия думал. Брат! брат! Ах! – Он вдруг схватил себя за голову обеими руками. – Слушай: ты один убил? без брата или с братом?“No, I did not know. I kept thinking of Dmitri. Brother, brother! Ach!” He suddenly clutched his head in both hands. “Listen. Did you kill him alone? With my brother’s help or without?”
– Всего только вместе с вами-с; с вами вместе убил-с, а Дмитрий Федорович как есть безвинны-с.“It was only with you, with your help, I killed him, and Dmitri Fyodorovitch is quite innocent.”
– Хорошо, хорошо… Обо мне потом. Чего это я все дрожу… Слова не могу выговорить.“All right, all right. Talk about me later. Why do I keep on trembling? I can’t speak properly.”
– Все тогда смелы были-с, “все дескать позволено”, говорили-с, а теперь вот так испугались! – пролепетал дивясь Смердяков. – Лимонаду не хотите ли, сейчас прикажу-с. Очень освежить может. Только вот это бы прежде накрыть-с.“You were bold enough then. You said ‘everything was lawful,’ and how frightened you are now,” Smerdyakov muttered in surprise. “Won’t you have some lemonade? I’ll ask for some at once. It’s very refreshing. Only I must hide this first.”
И он опять кивнул на пачки. Он двинулся было встать кликнуть в дверь Марью Кондратьевну, чтобы та сделала и принесла лимонаду, но, отыскивая чем бы накрыть деньги, чтобы та не увидела их, вынул было сперва платок, но так как тот опять оказался совсем засморканным, то взял со стола ту единственную лежавшую на нем толстую желтую книгу, которую заметил войдя Иван, и придавил ею деньги. Название книги было: Святого отца нашего Исаака Сирина слова. Иван Федорович успел машинально прочесть заглавие.And again he motioned at the notes. He was just going to get up and call at the door to Marya Kondratyevna to make some lemonade and bring it them, but, looking for something to cover up the notes that she might not see them, he first took out his handkerchief, and as it turned out to be very dirty, took up the big yellow book that Ivan had noticed at first lying on the table, and put it over the notes. The book was The Sayings of the Holy Father Isaac the Syrian. Ivan read it mechanically.
– Не хочу лимонаду, – сказал он. – Обо мне потом. Садись и говори: как ты это сделал? Все говори…“I won’t have any lemonade,” he said. “Talk of me later. Sit down and tell me how you did it. Tell me all about it.”
– Вы бы пальто хоть сняли-с, а то весь взопреете.“You’d better take off your greatcoat, or you’ll be too hot.” 
Иван Федорович, будто теперь только догадавшись, сорвал пальто и бросил его, не сходя со стула, на лавку. Ivan, as though he’d only just thought of it, took off his coat, and, without getting up from his chair, threw it on the bench.
– Говори же, пожалуста говори!“Speak, please, speak.”
Он как бы утих. Он уверенно ждал, что Смердяков все теперь скажет.He seemed calmer. He waited, feeling sure that Smerdyakov would tell him all about it.
– Об том как это было сделано-с? – вздохнул Смердяков. – Самым естественным манером сделано было-с, с ваших тех самых слов…“How it was done?” sighed Smerdyakov. “It was done in a most natural way, following your very words.”
– Об моих словах потом, – прервал опять Иван, но уже не крича как прежде, твердо выговаривая слова и как бы совсем овладев собою. – Расскажи только в подробности, как ты это сделал. Все по порядку. Ничего не забудь. Подробности, главное подробности. Прошу.“Of my words later,” Ivan broke in again, apparently with complete self‐ possession, firmly uttering his words, and not shouting as before. “Only tell me in detail how you did it. Everything, as it happened. Don’t forget anything. The details, above everything, the details, I beg you.”
– Вы уехали, я упал тогда в погреб-с…“You’d gone away, then I fell into the cellar.”
– В падучей или притворился?“In a fit or in a sham one?”
– Понятно, что притворился-с. Во всем притворился. С лестницы спокойно сошел-с, в самый низ-с, и спокойно лег-с, а как лег, тут и завопил. И бился, пока вынесли.“A sham one, naturally. I shammed it all. I went quietly down the steps to the very bottom and lay down quietly, and as I lay down I gave a scream, and struggled, till they carried me out.”
– Стой! И все время, и потом, и в больнице все притворялся?“Stay! And were you shamming all along, afterwards, and in the hospital?”
– Никак нет-с. На другой же день, на утро, до больницы еще, ударила настоящая и столь сильная, что уже много лет таковой не бывало. Два дня был в совершенном беспамятстве.“No, not at all. Next day, in the morning, before they took me to the hospital, I had a real attack and a more violent one than I’ve had for years. For two days I was quite unconscious.”
– Хорошо, хорошо. Продолжай дальше.“All right, all right. Go on.”
– Положили меня на эту койку-с, я так и знал, что за перегородку-с, потому Марфа Игнатьевна во все разы, как я болен, всегда меня на ночь за эту самую перегородку у себя в помещении клали-с. Нежные оне всегда ко мне были с самого моего рождения-с. Ночью стонал-с, только тихо. Все ожидал Дмитрия Федоровича.“They laid me on the bed. I knew I’d be the other side of the partition, for whenever I was ill, Marfa Ignatyevna used to put me there, near them. She’s always been very kind to me, from my birth up. At night I moaned, but quietly. I kept expecting Dmitri Fyodorovitch to come.”
– Как ждал, к себе?“Expecting him? To come to you?”
– Зачем ко мне. В дом их ждал, потому сумления для меня уже не было никакого в том, что они в эту самую ночь прибудут, ибо им, меня лишимшись и никаких сведений не имемши, беспременно приходилось самим в дом влезть через забор-с, как они умели-с, и что ни есть совершить.“Not to me. I expected him to come into the house, for I’d no doubt that he’d come that night, for being without me and getting no news, he’d be sure to come and climb over the fence, as he used to, and do something.”
– А если бы не пришел?“And if he hadn’t come?”
– Тогда ничего бы и не было-с. Без них не решился бы.“Then nothing would have happened. I should never have brought myself to it without him.”
– Хорошо, хорошо… говори понятнее, не торопись, главное – ничего не пропускай!“All right, all right … speak more intelligibly, don’t hurry; above all, don’t leave anything out!”
– Я ждал, что они Федора Павловича убьют-с… это наверно-с. Потому я их уже так приготовил… в последние дни-с… а главное – те знаки им стали известны. При ихней мнительности и ярости, что в них за эти дни накопилась, беспременно через знаки в самый дом должны были проникнуть-с. Это беспременно. Я так их и ожидал-с.“I expected him to kill Fyodor Pavlovitch. I thought that was certain, for I had prepared him for it … during the last few days…. He knew about the knocks, that was the chief thing. With his suspiciousness and the fury which had been growing in him all those days, he was bound to get into the house by means of those taps. That was inevitable, so I was expecting him.”
– Стой, – прервал Иван, – ведь если б он убил, то взял бы деньги и унес; ведь ты именно так должен был рассуждать? Что ж тебе-то досталось бы после него? Я не вижу.“Stay,” Ivan interrupted; “if he had killed him, he would have taken the money and carried it away; you must have considered that. What would you have got by it afterwards? I don’t see.”
– Так ведь деньги-то бы они никогда и не нашли-с. Это ведь их только я научил, что деньги под тюфяком. Только это была не правда-с. Прежде в шкатунке лежали, вот как было-с. А потом я Федора Павловича, так как они мне единственно во всем человечестве одному доверяли, научил пакет этот самый с деньгами в угол за образа перенесть, потому что там совсем никто не догадается, особенно коли спеша придет. Так он там, пакет этот, у них в углу за образами и лежал-с. А под тюфяком так и смешно бы их было держать вовсе, в шкатунке по крайней мере под ключом. А здесь все теперь поверили, что будто бы под тюфяком лежали. Глупое рассуждение-с. Так вот если бы Дмитрий Федорович совершили это самое убивство, то ничего не найдя или бы убежали-с поспешно, всякого шороху боясь, как и всегда бывает с убивцами, или бы арестованы были-с. Так я тогда всегда мог-с, на другой день, али даже в ту же самую ночь-с за образа слазить и деньги эти самые унести-с, все бы на Дмитрия Федоровича и свалилось. Это я всегда мог надеяться.“But he would never have found the money. That was only what I told him, that the money was under the mattress. But that wasn’t true. It had been lying in a box. And afterwards I suggested to Fyodor Pavlovitch, as I was the only person he trusted, to hide the envelope with the notes in the corner behind the ikons, for no one would have guessed that place, especially if they came in a hurry. So that’s where the envelope lay, in the corner behind the ikons. It would have been absurd to keep it under the mattress; the box, anyway, could be locked. But all believe it was under the mattress. A stupid thing to believe. So if Dmitri Fyodorovitch had committed the murder, finding nothing, he would either have run away in a hurry, afraid of every sound, as always happens with murderers, or he would have been arrested. So I could always have clambered up to the ikons and have taken away the money next morning or even that night, and it would have all been put down to Dmitri Fyodorovitch. I could reckon upon that.”
– Ну, а если б он не убил, а только избил?“But what if he did not kill him, but only knocked him down?”
– Если бы не убил, то я бы денег конечно взять не посмел и осталось бы втуне. Но был и такой расчет, что изобьют до бесчувствия, а я в то время и поспею взять, а там потом Федору-то Павловичу отлепартую, что это никто как Дмитрий Федорович, их избимши, деньги похитили.“If he did not kill him, of course, I would not have ventured to take the money, and nothing would have happened. But I calculated that he would beat him senseless, and I should have time to take it then, and then I’d make out to Fyodor Pavlovitch that it was no one but Dmitri Fyodorovitch who had taken the money after beating him.”
– Стой… я путаюсь. Стало быть, все же Дмитрий убил, а ты только деньги взял?“Stop … I am getting mixed. Then it was Dmitri after all who killed him; you only took the money?”
< < < > > >
Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права.

При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение
https://www.Akirill.com		Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright.

Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com

The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky

If you liked this page, don’t forget to like and share.
Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager.
Subscribe to not miss anything
Abonnez-vous pour ne rien manquer

Check out our latest posts
Découvrez nos derniers articles